По чужим шрамам.

На двадцатом году своей жизни я поступила в Токийский университет на преподавателя японского языка и литературы. Я не хотела, но это единственное, в чем напоследок помогли родители. Поступай я в любой другой — следовало бы биться за бюджетное место, а мои баллы сильно упали в последний учебный год. И вот я — только вышедшая из клиники, с полосами на руках и впервые с разбитым куском души — стояла там. Место в общежитии. Моё яростное нежелание учиться. Мысли о нём.  Университет был чудесным — таким, каким я его себе и представляла. Много умных ребят, хорошая соседка по комнате. Никто не спрашивал о моих руках и о том, почему раз в неделю я не появляюсь на парах. Секрет был прост — всё ещё групповые терапии, на которых я обязана появляться. Студенческая жизнь и правда была почти такой, о которой я мечтала. Но что-то не так. Сидя на лекциях и тупя глазами в тетрадь, я думала только о том, что меня оставили. Что всё это счастье не могло заколотить огромную прорезь внутри меня, из которой сочилось.  Бегали курить между парами и пили дешевое пиво по вечерам. Первая подработка в магазине.  Я должна быть счастливой.  Многие мечтали о том, что имела я.  Но я не мечтала. Ночью вскакивала от ощущения пальцев, которые аккуратно касались моих шрамов. Постоянное чувство слежки за моей спиной.  Со временем, возможно, через год такой незамысловатой и стабильной жизни, я не могла вспомнить его имени. Отчётливый образ, приходящий ко мне во снах, стал расплывчатым, и оставался лишь шлейф из ощущения его присутствия. Он уже не всплывал в голове каждый час и каждую минуту. Видя студентов из медицинского, я не искала его глазами. Он просто исчез из памяти так же, как когда-то.  Только эти пробелы в памяти раздражали.  Я злилась на то, что не могла нормально помнить о нём. Ведь он был так значим. Только из-за чего я придавала ему такую значимость? Кем я была в той нашей игре в догонялки? Водящей? Должна была словить его, но струсила. А кем был он? Град вопросов осыпа́лся на мою несчастную голову так стабильно, что мне казалось это нормой. Со временем меня сняли с групповых терапий, и я уже не была обязана ходить туда.  «Ваше состояние признано стабильным, вы безвредны для себя» — но откуда ему знать, смогу ли я нанести себе вред? Планировалось сделать это уже в последний раз и наверняка. И вот я записывала план и причины в свой маленький блокнотик. Начала писать с другой стороны, ведь на самых первых был он. Что-то о нём. Что-то о нас. И я избегала этого, боялась, что воспоминания о моём живом чувстве нужды по кому-то спровоцируют желание жить.  Но я ведь решила умереть.  Но руки так и не дошли. Первые экзамены; каникулы; я вышла на полный рабочий день в магазине; целый миллион дел, за которым я не успеваю — и смерть как-то сама отошла на второй план. Парень зовёт меня на свидание, и мы начинаем встречаться. Но это чувство неправильности преследует. Оно, как грозовая туча, крутится надо мной и не даёт и шанса всему происходящему — всегда приносит ожидание дождя. Тот парень был славным. Учился со мной на одном факультете, много смеялся и улыбался. У нас были хорошие отношения. Даже был секс и поцелуи.  Но мы почти не говорили.  Обсуждали учёбу и что-то отдалённое, но никогда дальше. Словно что-то душевно-интимное было под запретом в нашем дуэте. Или это я боялась говорить? Но один раз он всё же сказал что-то, чего бы мне не хотелось слышать. Я привыкла к жизни без душевного интима и жила отлично, чувствовала, что всё моё внутреннее в безопасности. Никто больше не должен был вредить моему сердцу и душе.  «Я тебя люблю». Какие глупости. Я уверяла его, что это неправда. Ему кажется. Это физический контакт на него так повлиял, и я не давлю — пусть переосмыслит. Какое тут "люблю" ?Мы вместе то всего-ничего. Уже не помню, сколько были, но помню, как он требовал от меня тех же чувств.  И я сбежала.  Перевелась на заочное отделение. Сестра помогла мне с работой и квартирой. И вот я — в двадцать один год свободная от всего, что могло меня обременять. Свободная от всех чувств, которые причиняли бы мне вред.  Мой дом — моя крепость. И я не впустила бы туда никого другого. Но я помню его. Помню, как умела не сбегать, и каждый раз, когда голову посещали эти мысли, я только скручивалась в своей постели и зажимала уши руками. В таких надеждах, что он отпустит. Так хотела, чтобы Чишия исчез из моей головы.  Прошло много времени. Мне уже давно не девятнадцать. Я не составляю план на суицид и не боюсь воспоминаний о нём.  Но когда эти воспоминания приходят — всё ещё зажимаю уши и жду. Жду, пока он исчезнет и прекратит посещать мою жизнь, когда сам решит, что ему в ней не место. 

***

Прошло не так много времени с момента, как я уснула. Вдалеке всё ещё светились какие-то площадки для игр, и это вызывало лишь лёгкий вздох. Ещё есть время вернуться на Пляж и собрать остатки провизии. Нужно ли прощаться с кем-то? С Куиной? Или с Момокой? Оглядываюсь на окно ещё раз, задерживая дыхание. С Чишией, наверное, не следовало бы. Так хорошо живется, когда он принял решение оградить нас друг от друга. Я вытягиваюсь на диване и лениво сползаю с него. Возможно, мне и не нужны припасы. Легко найти какую-нибудь тушенку по всему Пограничью. Кто-то говорил о том, что запасы просто не заканчиваются. На полках стабильно находят консервы и воду, лекарства тоже. Кому-то просто не нужно, чтобы мы умирали с голоду. Наверное. Даже думая о том, что нет резона идти на Пляж, я хлопаю дверью, проворачивая ключ ровно дважды. Я так делала, чтобы грабители не залезли, надеялась, что совесть замучает их. Но если бы кто-то из выживших наметил именно мою квартиру, то это стало бы явной проблемой. Не думаю, что совесть посетила бы их. — Вот, тут дважды ключ повернули, мы не будем вламываться. Ну конечно, — шепчу себе под нос, пиная камень. Я не торопилась обратно, хотя лучше было бы идти быстрее. Возможно, сумасшествие настигло меня после всех событий этой недели. А может, мне и правда следовало бы активнее прорабатывать настигшие воспоминания о нём. Иначе бы Чишия не чудился мне вот так. Наяву. Почти как настоящий. Выходящий из магазина с каким-то названием вроде «Всё для дома и ремонта». Но он там, и я вижу его. Такого настоящего. Дыхание перехватывает, когда мы встречаемся взглядами. Я, идущая со стороны, откуда ещё совсем недавно мы шли вместе, и он — с пакетиком, набитым всяким хламом. Тишина становилась холодной. Моя обида, которая ожила и стала такой же ощутимой, как и много лет назад; то, что я испытывала весь первый семестр, всё время до поступления, пол года после того, как жила одна; всё то, что я откидывала и считала каким-то поздно случившимся максимализмом — настигло меня. Уже не получалось обозвать это как-то. Это была просто горечь. Я не понимала, почему именно сейчас, а не когда он оставил меня после игры, сказал ту мерзость на Пляже, намекая, что вся история повторится снова. Даже на крыше, где мы пересекались, не было этого мерзкого чувства. Чувство тоски настолько поглощающее. Хотелось накричать на него, хотелось... хотелось услышать, что он скажет. Пусть скажет хотя бы что-то. Не то, что я нужна. Не о том, что тоже жалел. Не извинения. А просто... что-то. Не эти его молчаливые всезнающие глаза должны говорить, а он сам. Что-то, чтобы я поняла. — Всё таки решила сбежать? — легкая усмешка исказила его рот; пакет шуршит под слабым ветром, а вдали слышны последние минуты проклятых игр. Я пыталась заметить всё. Казалось, что даже погодные условия руководились им. Что во всём есть разгадка, и мне следует лишь немного подумать. Голова так кипит. — Ты же планировал оставить меня там. Приходится самостоятельно. Он не должен знать, куда и зачем. Не должен знать, что я не собиралась воровать у Пляжа персики в надежде, что он придет. Не должен знать, что моя обида пустословна, и если он даст мне знать, что дорожил мной хотя бы на процент, я покажу, как тосковала на самом деле. И постараюсь не сбегать. Только если он, Чишия, правда захочет остаться со мной. Хотя бы в этом мире. — Ты быстро схватываешь. Поэтому я думал, что с тебя будет прок, — он акцентирует внимание на том, что больше, вообще-то, так не думает, и мне не следует надеяться. Но мы с Чишией знакомы дольше, чем я помню. Больше, чем я знаю. И я уверена, что это только подводка к чему-то. Уверена, что у этого больше подводных камней, чем он показывает. — Прежде чем ты снова улизнёшь, — я делаю к нему пару шагов, сжимаю руки, тяжело вдыхая. Почему, когда я не слышу его и не вижу, злиться проще? Проще не думать о нём и не вспоминать о его существовании. Проще, когда он далеко. Но как мне нравится его присутствие! — И прежде чем ты снова оставишь меня с горой вопросов. Почему ты на самом деле отказался от меня? Назови мне хотя бы один случай, когда я не вписалась в твои планы. Мой голос дрогнул, кожа покрылась испариной — и всё это только из-за страха перед его ответом. Я надумывала себе миллионы причин, и в каждой из них у него был повод. Но ведь есть вариант, в котором он, ну просто... просто не захотел оставаться со мной. Где ему нравилось думать о том, что я осталась одна. Может, он надеялся, что это сломит меня окончательно. Может, его подослала сама смерть. — С тобой трудно, — он обводит меня пальцем издалека, показывает на всю меня. — С тобой у меня не получается думать, потому что ты заставляешь думать о себе. И вот оно. Снова это молчание, в котором я теряюсь, не могу уловить свою мысль и цепляюсь пальцами за плечо. Слёзы навернулись без разрешения, и это граничит с настоящим поражением. — Ты просто испугался, что я тебе помешаю? Я тебе тоже нравилась, и ты сбежал, потому что не мог думать только о себе? Я из-за этого все эти четыре года так мучилась?! Обида прожирала во мне всё. Это чувство, которое я испытывала рядом с ним когда-то давно — спокойствие, которое я постепенно вспоминала, когда тут, в Пограничье, я снова верила ему и не понимала, почему именно ему. Когда заставила себя вспомнить. И всё ради чего? Ради него? Только ради этого чувства пустоты? Уничтожить и унизить меня оказалось мало — осталось вытащить из меня эти остатки живого. — Угадала. Но я говорил о том, почему отказался от тебя сейчас. Меня тошнит от него. Я не могу верить его словам. Кажется, что всё это — очередная порция песка в моих глазах. Что угодно, только бы я не узрела правды. Или ты настолько отчаялся, что решил сказать мне правду? Или это я настолько изморилась, что принимаю очевидную ложь взаправду? Голова идёт кругом. Его расслабленная поза, руки в карманах, капюшон прикрывает лицо, и я не могу понять, что такого в его глазах. Вообще мало, что я могу понять, глядя на это. Мог бы он предоставить мне инструкцию по применению этих "неправильных" чувств? Они преследуют меня уже столько лет. Люди вокруг говорили мне, что такое бывает. Иногда забыть кого-то и правда сложно, но ведь у людей всегда есть выбор. Выбор полюбить, выбор умереть. Всё это. Но мне казалось, словно именно меня этого выбора и лишили. Я не выбирала выживать — выбирала смерть. Но так случилось, что я вот такая. Живая. Не выбирала и его — он сам меня выбрал, пригвоздив всем этим в какой-то угол, окутал правильными словами и действиями. Как интересно: выбрать кого-то после него было невозможным. Просто есть люди, к которым ты вернёшься, даже если их пальцы намеренно впивались в твои открытые раны. Даже если эти раны — их рук дело. Ты просто вернешься, потому что выбираешь этих людей снова и снова. Я тоже выбирала его. Даже если самого Чишии рядом не было. Вот я, обживаясь, покупаю чай, а не кофе. Редко покупаю сладкое и солёное, останавливаю выбор на самых нейтральных вкусах, не броских. Одежда в одинаковой палитре, которая бы не выделялась и не бросалась в глаза. Я переняла огромный шмат от него и даже не замечала. Или не хотела замечать? Было легче жить с его фантомным присутствием. Я не знала, что предпочла бы спустя всё время: снова наслаждаться только ощущением того, что когда-то он был, или чтобы Чишия был взаправду? — Чего ты ждёшь после своего откровения? — я уже скорее отчаянно шагаю ещё ближе, будто опять выбор без выбора. Что-то такое, очевидное для нас двоих, когда мы оба понимаем выбор друг друга. Я не отказалась от привычки ждать и надеялась, что его фишка с побегом осталась в прошлом. — Что ты подождёшь ещё немного. И не будешь пытаться умереть. Не отшагивает, даже когда я приближаюсь ещё ближе. Между нами около метра, который я не планирую преодолевать. До меня доносится шум машин: последние игры уже закончились, и участники Пляжа едут обратно, ещё немного, и начнёт светать. Но всё Токио сосредоточено на одном метре между нами. Когда он просит меня не умирать и дать ему ещё времени. Будто спустя столько лет неосознанного ожидания я бы могла отказаться. Почему я вообще его забыла? Как я могла его забыть? — Только не бросай меня, — мой шёпот теряется, остается бесшумной, почти немой мольбой. — Только не опять. Я дрожу, когда это расстояние сокращается. Его шаг разбивает мои последние мысли о "неправильных" чувствах и ощущениях. Наши фигуры так близко: жар его тела и холод моего собственного. Кончики пальцев, кажется, онемели от напряжения, которое я сама себе придумала. Дикие животные сбегают от резких движений. Им нужно показывать, что вы безобидны и не причините им вреда. Но дикие животные всегда были непредсказуемы. Моя макушка утыкается ему куда-то в ключицы, мне не хватает смелости на какое-то более сложное движение. Можно было бы его обнять? Нет. Тогда бы от стыда пришлось бежать — Чишия не из тех, кто обнимает в ответ. Чишия из тех, кто дает постоять нужное время, даёт помолчать и понимает, в каком я положении. Знает, что лишил меня всех выборов, которые я придумала. Догадывается, что я ждала? Помнила о нём и даже смогла вспомнить. Что тот маленький блокнотик всё ещё в коробке у меня под кроватью. Его пальцы прикасаются к моим обрубленным волосам, приподнимая одну из прядей, накручивая на палец. — Всё-таки обстригла. Ответить я не смогла. Не помню, чтобы когда-то он говорил что-то о моих волосах. Был бы он рядом чаще, наверняка бы вышло вспомнить что-то большее, чем те доступные крохи. Но вспоминалось только в состоянии дежавю, а обычно Чишия повторял только свои отрицательные поступки. Наверное, хотел напомнить, почему именно я не должна была о нём вспоминать. Мы оба были неправильными, оба страдали от этого злосчастного чувства, и никто не помогал другому. Я постоянно желала услышать всё, не давала ему времени и возможности. А он оттягивал и так очевидное, лишь забивая мою голову лишними вопросами и мыслями. Неправильные в неправильном месте. Даже наша встреча была глупостью. Его пальцы оглаживают мои волосы в некой попытке извинения, но уже совершенно ненужной, когда он сказал то, за чем я гналась всё это время, и обрушил на нас катаклизм. Сейчас нужно думать о выживании, но ты сам позволил нам отвлечься. Это его вина. Точно ли его? Я судорожно выдыхаю, отшагивая, когда его запах забил мне нос, а из мыслей начал исчезать первоначальный план. — Что ты собрался делать после смерти Шляпника? Что будет после его смерти? — Он всегда уточнял, что я не глупая, а просто думаю быстрее, чем следовало бы, не даю себе и шанса на построеник логических цепочек, что моя правда часто в корне не сходится с истиной. Возможно, он прав. Я уже придумала то, во что буду верить, и все его мысли не сходились с моими собственными. — Агуни станет номером один, боевики захватят Пляж. После смерти Шляпника пройдет не больше двух суток, — он мычит, склоняя голову и усмехаясь мне. — Что бы сейчас ни произошло, я не буду спасать тебя, если ты не успеешь сбежать. Я только фыркаю, заверяя его, что успею. Более, чем успею. Ведь игра Шляпника должна быть завтра ночью, а целый день — даже слишком много для кого-то, вроде меня. Я слегка лукавлю, но всё же. Дня мало для того, чтобы понять, нужно ли быть с ним в той разрухе, которая произойдёт после краха Пляжа. Никакие сладкие речи не оградят его от поступков. Слова никогда не откупали преступников. И видя зарождающиеся диссонансы в моей голове, Чишия только щелкает меня по лбу, прося оставить мою навязчивость на потом. У нас не так много времени, чтобы вспомнить о том, что мы оба всё ещё люди. Где-то внутри себя я уточняю, что мы люди с "неправильными" чувствами и общей неполноценностью. Ведь даже после этого впервые честного диалога и, казалось бы, таких честных обещаний, мы не решили, что будет с этим. Если выживем, то следует ещё раз объясниться. Ради этого я бы даже постаралась.

***

Вообще, мне не верилось, что возможно тосковать по кому-то настолько сильно. По кому-то, кто просто появился в определённое время в определённом месте. И как-то сработался со всеми моими травмами, сговорившись с ними, чтобы наносить мне двойной урон. Мне просто не верилось, что я смогу тосковать. Всю жизнь из меня выбивали чувство тоски по кому-то. Мама и папа называли себя полезным для общества союзом, который должен был вывести полезных участников для общества. Сестра меняла парней в поиске того самого, от которого бы ёкнуло сердце. Может, и нашла. Для этого нам пришлось бы встретиться. Надеюсь, не в Пограничье. Я и сама так легко отказывалась от каких-то людей, что первое время считала Чишию навязчивой идеей. Психолог сказал мне, что такое иногда бывает — мы скучаем не по людям, а лишь по эффекту, который они производят на нас. И я поверила. Спрятала записи о нём в коробку подальше от себя, спрятала воспоминания о нём так глубоко, как только могла. До последних событий у меня почти выходило сделать вид, что никакой патологии со мной не случалось. А это — побочный эффект от таблеток. Но, возможно, побочным эффектом было именно его отсутствие. Я знала, что больна. Что мой диагноз причинял людям вокруг меня вред, и его обострение вводило меня в состояние ничтожества. Я сама перекрывала себе кислород и искала крайнего, потому что отражение в зеркале было так жаль. Так жаль, что не выходило обвинить её. Это ведь была я — Сакура с короткими темными волосами, с веснушками на плечах, с несуразными укладками, которые я делала на бигуди, и стилем, который так и не смог определиться к моему возрасту. Это ведь я. Как я могла обвинить ту, кто не выбирал ничего из вышеперечисленного? Диагноз тоже не был в списке. Вообще не было списка, где бы ты ставил галочки или пропускал, чтобы именно этим тебя не наградили при рождении.

Если больно, значит, счастье близко.

***

Пляж встречал нас тишиной, которая обычно наступала тут только утром; впервые ночь была такой оглушительно-спокойной. Наверняка на часах около начала пятого утра, и, видимо, перед игрой Шляпника все решили отдохнуть чуть дольше, а значит — встать немного раньше. Неужели они тоже ощущают приход конца и жаждут прожить в этой утопии последний день? Какова же глупость. Завтра ночью Бог этого места будет распят своими же подданными. Как мило. Я фыркаю, кутаясь в кофту посильнее. Даже наличие тёплой подкладки не помогает; холод пробирался мне под кожу и обмораживал конечности. Так, как обычно бывает зимой, когда выскакиваешь на пять минут в домашних вещах и надеешься, что мороз не успеет тебя заметить. Но он успевает. Чишия исчез где-то в темноте коридоров, и мне остаётся только поджимать губы и возвращаться в свою обитель. Я рада, что он понял мысль: на сегодня откровений достаточно. Мы и так слишком оголились там, нельзя закреплять за Пляжем место для открытия душ. Пляж вообще не выглядел как место, где может случиться что-то для души. Я медленно шагаю по лестничному пролёту, глядя в никуда. За последние сорок минут дороги из пачки ушло пять сигарет, и я лишь мысленно подметила, как Чишия вызывает во мне тягу к причинению себе вреда с особым пристрастием. Можно было бы спуститься на кухню и уже набрать еды, не дожидаясь какого-то определённого тайминга, но усталость говорила за себя. Слишком насыщенная событиями неделя: много мыслей, много действий и душевных терзаний. И в совокупности с этим — критически маленькое количество отдыха. Когда уйду, то в один из дней просто заявлюсь мертвым сном и без задней мысли проведу весь день в своём доме, занимаясь ровно ничем. От таких планов приятно клокотало под ребрами, и ладошки слегка потели. Это приятное ожидание, когда знаешь, что всё получится, и нужно только дождаться. Кровать мягче дивана дома, и постельное, которое я недавно меняла, вкусно хрустит. Возможно, Пляж — отвратительное место, возможно — ошибка, в которую я вступила. Но я бы могла поступить так ещё раз, если это победное чувство настигнет меня вновь. Впервые в жизни я поступала так, как хотела сама. Сама придумывала и выполняла, следуя личным указаниям. Не было взрослых, тычащих пальцами. Не было какого-то обязательства перед кем-то. За последние пару часов я даже не вспомнила о Куине, ради которой, по-моему мнению, я и вернулась. Гордость за себя будет недолгой, мне уже это знакомо. Но пока я могу засыпать с этим, а не с тошнотворным роем мыслей, я буду. Минутным наслаждением нужно пользоваться так, словно больше его не будет. И я справлялась.

***

Я не помню, сколько спала, и этот сон даже не ощущался: не было сновидений или каких-то мыслей. Весь прошлый день, всё, что вообще происходило, настолько утомляло. Я помнила о своём плане, лёжа в постели и паля в потолок, только о нём и думала. Но что я буду делать одна? Ну, сбегу. А вдруг никто не захочет пойти со мной? Вдруг Чишие ближе мысль об одиночных похождениях или, возможно, компания Куины? Но не моя. Вдруг сама Куина выберет уйти с ним? Мне не нравится думать о том, что люди могут выбирать не меня. Пол холодный, и от этого я вся покрываюсь мурашками. Номер такой же, как и в самом начале: вот на полу валяется кофта, которую я бросаю каждый раз, когда снимаю; на стуле аккуратно сложены вещи, которые я взяла из дома, чтобы переодеться; на столе — рюкзак. В маленьком кармашке лежит его подарок — электрошокер. Фыркаю от этой мысли. Соорудил на коленке из того, что было, и преподнёс мне. Сделал всё возможное, чтобы я выжила? Ну спасибо. Коридор встречает меня тишиной: всё сейчас в холле отмечают уход Шляпника на игры. Идиоты. Я задираю голову как обычно, натягиваю кофту посильнее и иду искать кого-нибудь знакомого. Мне не претит мысль о том, что в разгар хаоса рядом будет пусто. Полный бассейн, музыка, остатки белых дорожек на столе в столовой. Сегодня даже в ней не было нормальной еды — сплошь одни закуски. Не было людей, которые обычно накладывали еду в общие тарелки. Не было нормального Пляжа. Весь он был слишком. Слишком активным, даже для этого места. Пробираясь через толпы народа, я хотела зацепиться взглядом хотя бы за кого-то знакомого. Глаза бегали в поисках девушки с дредами или короткой стрижки, как у Усаги. Возможно, красивой укладки Момоки. Но никого. Даже до крыши не добраться. Пришлось сворачивать на задний двор, чтобы курить там, нарушая собственные принципы, в которых крыша — место для курения. Но, вообще-то, я уже нарушила более, чем достаточное количество принципов, и от ещё одного не убудет. Река возле Пляжа расстилалась предо мной. За ней находился Токио, а если проехать дальше, то начнется не такая зажиточная сторона. Туда уже ездили и оповещали о наличии леса. Чем дальше зайдешь, тем хуже последствия. Море, такое же невообразимое, было перекрыто. Пограничье урезало возможность отступления, что лишь подтверждало мои догадки о чистилище. Странно это всё. Сигарета тлела стремительно, почти до фильтра. Но затяжку я сделать так и не смогла. Смотрела, как она испарялась в пепел, и представляла себя на её месте. Ведь Пляж так же сжигал трупы. Они летели куда-то за ветром, и, возможно, так было спокойнее. Парень по имени Тата как-то сказал, что боевики, не любящие грязную работу, не подпускают его к мешкам с мусором. Психи. Шляпник, который уедет сегодня и не вернется. Горы трупов. Море, через которое не сбежать. Бог, который руководит этим местом, хоть раз видел настоящую красоту побережья? Так нагло отрезал меня от возможности сбежать через единственное чистое место в этом потоке грязи. Мёд, испорченный ложкой дёгтя. Мне следует думать обо всём, но только не о таких далёких вещах. Но поток мыслей просто поражал мой мозг. Страх оказаться в том море трупом, не успеть сходить туда и снова подышать. Я любила море, и умирать, не узрев его, так не хотелось. Колени жалобно хрустят, когда я резко встаю с корточек и шагаю в нацеленное место. Поражать их такой активностью после стольких лет сидения на одном месте было грубо, но ничего другого мы не имеем. В моей голове уже сквозила мысль о картах, которые мы так и не увидели. В детстве сестра учила меня играм и всегда повторяла, что лицевые козыри важнее тех, что с цифрами. Лицевых карт не было. А если они будут на Пляже? Нужно сказать Чишие, он должен донести до меня, что это — глупость. Или Арису, он же тоже очень умный. Но найти их в этом месте почти нереально. Столько людей в белой одежде; толпа прятала личности, пожирая их. Даже очень желая, отыскать не выходило. Чишия должен сам меня найти. Он обязательно поймёт. Чишия всегда находил меня. Он не оставит меня, мы же договорились. « – Чишия? Тот студент? Он перевёлся в другую клинику, сказал, что тут плохой уровень». Чишия уже обещал. Я врезаюсь в кого-то — слишком много народу. Я не могу доверять ему. Меня пихают в сторону, и локоть больно бьёт мне в покалеченный бок. Больно. Он ушел, и тоже было больно. Но он помогал мне, бинтовал эту рану. Так же, как и раньше. И он бросил меня. Голова кипит, и я не успеваю за этим. Заставить забыть прошлое невозможно, но его можно прожить. Отпустить. Дать место настоящему. Люди не меняются, но их решения не бывают одинаковыми. Они находят причины не поступать так снова. Он нашел причину остаться со мной? Он. Он. Чишия. Шунтаро Чишия — мой врач. Сигареты и выход. Шляпник умрет, и Пляж вместе с ним. Умрёт и наша "неправильная" связь. Всё снова обрушится. Я больно бьюсь о стену, раны щиплет, глаза тоже. Я должна поверить, даже если не хочу. Вопрос не в моём сосредоточении на прошлом, а в ранах, которые не заживают. В тех ранах, которые он так и не залатал слоями сладких речей, не наложил швов из своей безупречной лжи, без таблеток, состоящих из умения пользоваться. Был рецепт специально для меня, и никто не знал его так же хорошо, как тот, из-за кого этот рецепт начали выпускать. Виски пульсируют. Нужно взять сумку и донести остатки. Я должна делать. Меня ждут. Мои обиды не помогут мне в жизни. Когда до меня это доходит, то рёбра уже горят, словно их прижгли горящей балкой и оставили меня под ней. Дышать почти не получалось, и среди всего этого отчаяния нужно было искать не знакомые лица, а знакомый стимул, который во мне был. Который жёгся на играх, и за который я хваталась раньше. Тогда, когда я помнила всё. Дома были записи в блокноте, и нужно добраться до него, прочесть. Вспомнить в полной картине, что тогда произошло. Словно любимая книга, содержание которой ты забыл. Самая любимая, которую ненавидишь больше всего. Спотыкаясь о свои ноги, сталкиваясь с новым и новым потоком людей, я пробиралась до своего номера, до безопасной зоны. Руки тряслись, бинт промок от крови, ноги не слушались. Если обернусь, то снова увижу их? Всех, кого я убила? Номер встречает меня прохладой, словно остывал специально для меня. Или я так нагрелась? Пальцы судорожно хватают всю ткань, которая была в доступе: пододеяльник, простынь. Всё в расход. Вжимаю в бок, терпя горячую боль, и просто надеюсь, что это пройдет. Он бы не одобрил. Перетягиваю всё наволочкой от подушки и, хватаясь за рюкзак, хочу идти. Насрать на еду. На тех, для кого я вернулась. Их тут нет, а я истекаю кровью. У них свой план, а я бы даже не узнала. Случайности меня любят, и сама судьба, видимо, тоже. Но нужно ли это сейчас? Сомнения заставляют меня осесть подле кровати и устало выдохнуть. Я должна идти сейчас? Или лучше вечером? Когда бежать будет лучше? Массирую переносицу, почти задыхаясь. Я одна, опять одна. Тут, среди всего этого. Даже если и могла быть с кем-то, но я яро отрицала помощь, ища в ней подвох, подозревала всех вокруг и не могла понять, зачем они помогали. Доверие от других, которое я не смогла оправдать, медленно перекочевало в веру — никто не сможет его оправдать. Все такие же, как я сама. Все вокруг — предатели. Но являлась ли им я? Тихий стук в дверь обрывает мои судорожные мысли на полуслове, и меня хватает только на разрешение. Кто бы там ни был — я не готова. Куина стояла, переминаясь с ноги на ногу. Её дреды были затянуты в хвост на макушке, а неловкость улыбки только усугубляла этот беженский вид. — Я искала тебя, — её тихий голос не сравнится с моими громкими мыслями, почти не слышу. — Чишия сказал, что ты уже убежала, но я ему не поверила. Её шаги мягкие, несмотря на громоздкие каблуки. Элегантная, такой родилась. — Я должна была прийти раньше, — её почти виноватый шепот возле меня. Когда тело опускается рядом, я словно выдыхаю. Снова кто-то рядом. Кто-то, кого я почти прокляла в своих мыслях. Но снова оправдала, стоило ей появиться. Куина не была плохой, просто мои замыслы всегда были плохими. — Тебе следовало бы, да. Но я понимаю. Нет, не понимаю. Почему она не пришла ко мне, когда я нуждалась? — С этим шумом я думала уйти сейчас, но не могу даже встать, — Куина рядом согласно мычит, усаживаясь поудобнее. На полу в отеле Пляжа сейчас ощущается безопасность, но только из-за чужого присутствия. — Мы искали тебя ещё вчера, я подумала, что жестоко оставлять тебя одну, и Чишия даже смотрел по камерам. Камеры по всему Пляжу — вчера вечером меня точно было видно. Он точно знал, куда я ушла, и был уверен, что вернусь. — Я ходила домой. И ну… Вы бы могли пойти со мной, знаешь. Неловкость, которая висела между нами, понемногу растворилась. Куина облегченно выдохнула, повернувшись ко мне. Её глаза уже не были отведены в сторону, а губы не кривила натянутая улыбка. Теперь это была Куина. Пограничье не давало нам много времени на то, чтобы привыкнуть. Оно давало нам возможность привязаться к кому-то за крохи времени, за мизерные действия. Пограничье учило, и все пользовались этим. Ну, или почти все. — Я так испугалась, что ты ушла. Честно. Ты же такая вся, как ребёнок. Даже Чишия так говорит! Но ты такая умница, что вернулась. Мы уйдем завтра вечером, как только Чишия выполнит свой план. Ты подожди, ладно? Её руки держат мои, её нежная улыбка кажется мне такой красивой и настоящей. В Куине столько же зла, как и в каждом человеке, но она не отрицает это — научилась распылять всю свою злобу правильно. Я так рада её видеть, пусть моя голова и отрицает любые взаимоотношения. Наверное, это точка в недопонимании касательно её. Потом она охала на мои кривые попытки забинтовать себя и исправляла их. Её руки не были холодными, не было расчетливости в глазах. Касания, от которых не тошнило, связь, от которой я не сбегала. Разговоры, в которых мы так и не затронули завтра. Я говорила ей о своей работе, что на самом деле соскучилась по своим учениками и спокойствию, в котором находилась; что, даже стараясь ненавидеть родителей, всё равно благодарна. С языка сорвались признания о "неправильной" связи с ним. — Так вы были знакомы! Вот оно что... А я-то думала... — Куина хлопает себя по лбу, смеясь. — Не неправильные! Это же Чишия, с чего бы ему вдруг искать кого-то по камерам? Просто кого-то. Мне кажется, он, в отличие от тебя, ничего не забывал, — последние слова она тянет, усмехаясь. Лицо краснеет. Чишия бы не искал? Но он искал просто пациентку. Просто ради интереса. А сейчас что? Что мешало ему проглядывать камеры, чтобы Куина от него отстала? — Это было давно, зачем ему помнить? Куина ещё недолго посидела, вбивая в мою голову, что такие, как Чишия, никогда не делают что-то просто так. Возможно, показать Куине, что ему не плевать, было ошибочно. А может, это в её восприятии он как-то смотрел, как-то цыкал и закатывал глаза? На самом деле это был обычный он, такой же, как для любого окружающего человека. Смогла бы я отличить его искренность? Не смогла бы. Наверняка нет. Куина ушла, когда на улице было за полночь. Шум вечной вечеринки только усилился, все кричали и вопили. Шляпник уезжает на игру. Наверняка они вчетвером стоят там и смотрят на всё, что разворачивается. Я уверена, сейчас на Пляже происходит намного большее количество событий. Среди всех будут и те, о которых мы так и не узнаем.