Сказание о настоящем льве

      Остаться значило смириться с происходящим. Остаться — проститься с последними надеждами. Остаться — позволить себе пережить утрату.       Они не обсуждали это, но Регулус видел: Джеймс сдался. И именно это, а не его бесконечная борьба, заставило его увидеть то, на что он боялся смотреть. Под коркой гнева скрывался океан отчаяния.       С той ночи они больше не обсуждали возвращение домой. Жизнь вернулась в старое русло. Регулус любил Темзу, но, переходя мост по пути на работу, всё чаще ловил себя на мысли, что хочет спрыгнуть.       В первые недели ничего не происходило. Джеймс исчезал на работе, хватаясь за каждое поручение от Берристоуна с таким отчаянием, что, даже если бы Регулус захотел не замечать его нервозности, у него бы не вышло.       Они пересекались так редко, что постороннему могло бы показаться: в квартире жил кто-то один, и лишь изредка его настроение резко менялось — пепельница, стоявшая неделю на столе, вдруг исчезала, чашки, забытые в разных комнатах, перемывались и расставлялись на полке, а раскиданные книги складывались в стопку.       Регулус часто засыпал на диване и просыпался от холода — плед лежал на кресле, никем не тронутый.       В хосписе мало что менялось. Старик увядал: ел понемногу, спал подолгу и почти ни с кем не разговаривал. Казалось, чтение «Бардо Тхёдол» было единственным, ради чего он открывал глаза. Генри не просто готовился к смерти — он её ждал.       Однажды у них произошёл занимательный разговор.       — Мистер Блэк, вы о чём-то жалеете? — спросил он, когда Регулус перевёл дыхание и перевернул страницу.       — Не знаю. А вы?       Генри судорожно вдохнул в маске и откинулся на спинку кровати. Лав заглянула к ним на минуту, но быстро вышла, похоже, не заметив ничего необычного.       — Знаете, мистер Блэк, я всё чаще ловлю себя на мысли, будто в жизни совершил что-то по-настоящему дурное.       — Вы сожалеете о чём-то?       — Да не то чтобы. Просто это чувство, как тень, всегда рядом. А если трезво подумать, ничего ужасного-то и не припомню. Ну, разве что ссоры с женой, да с детьми иногда срывался. Ну и в детстве, когда жил в детдоме, пару раз стащил чипсы в местной лавке.       Регулус удивлённо поднял брови.       — Простите, в детдоме? Но вы же говорили, что вас воспитывали мать и дядя.       — Мать умерла, когда мне было лет шесть, не больше. — Генри закрыл глаза, лицо его на миг помрачнело. — А дядя… ну, что о нём сказать. Был, скажем так, человек непростой. Кажется, его куда-то забрали, может, полиция, может, ещё кто. Я толком и не знал его. Видел в последний раз в тот день, когда маме стало плохо.       Он поморщился, словно от боли.       — А иногда мне и вовсе кажется, что я никогда её и не видел. Будто в детдоме я был с младенчества. Всё так путается с годами.       А затем старик усмехнулся и произнёс по-французски:       «Пронзил ли ты меня стрелой злодейской, Звенящей, но лишённой мощных крыл? Рождённый звуком, я влачусь во прахе! Ах, Солнце… Чёрной тенью черепахи Ахилл недвижный над душой застыл!»       Регулус удивлённо на него посмотрел.       — Поль Валери?       — А вы, значит, говорите по-французски, мистер Блэк? — Генри произнёс это с лёгкой насмешкой, совсем не удивляясь.       — Да. По отцовской линии у нас есть родственники-французы. Мать считала, что мы с братом обязаны проявлять должное уважение, хотя бы говоря с ними на их родном языке.       — Ах да, типично для континентальной Европы, — усмехнулся Генри. — Там ведь у родителей вечный вопрос: сколько языков должен знать ребёнок, чтобы не обидеть соседей. Говорят, трёх достаточно. А у нас бы хоть с одним разобраться — попробуй пойми, что говорит ирландец: такое чувство, будто он только и делает, что жуёт картофель.       Регулус хмыкнул. Вспомнил одного ирландца с курса и полностью согласился.       — Удивительно, что за столько лет не было ни одного народа, который бы захватил власть над всеми.       Генри удивлённо приподнял бровь.       — Это было бы ужасно, мистер Блэк. История показывает столько примеров. Монголы, Гитлер уже пытались сделать нечто подобное, и к чему это привело? Да и любой, кто стремится к власти, рано или поздно становится параноиком. Когда ты сосредоточен только на контроле, твоя душа сгорает в войне. Там нет места ни любви, ни созиданию.       Регулус погладил левое запястье. Со времён службы Тёмному лорду его взгляды сильно изменились, но иногда какая-то старая мысль выскальзывала, выдавая его... испорченность.       Он решил сменить тему.       — Мне жаль, что вы так мучаетесь воспоминаниями, — тихо заметил он.       Генри вяло махнул рукой и закашлялся.       — Не стоит, скоро и это пройдёт.       — Я хотел спросить… Как мне продолжать чтение сорок девять дней, если вас похоронят? Мне придётся приходить на кладбище? В книге была заметка о кукле, которую делают монахи, но я не совсем понимаю.        — А вы, оказывается, весьма занятный юноша, — Генри слегка улыбнулся. — Не думал, что вы воспримите мою просьбу всерьёз. Но если вы действительно намерены помочь мне… Понимаете, монахи первые дни читают над телом, если оно есть в доступе. А потом, и правда, делают куклу — символ покойного. Читать можно и над ней.       — Но как я свяжу вашу куклу с вашим духом?       Регулус растерянно почесал висок. В своих размышлениях он пришёл к выводу, что дело тут в симпатической магии — магии подобия. Но не понимал, как это осуществить без заклинаний. Возможно, нужно что-то личное, вещь, которая могла бы создать связь.       — Думаю, я мог бы одолжить вам что-то, — подхватил его мысль Генри. Он потянулся к шкафчику, открыл дверцу, немного порылся и устало вздохнул. — Эх. Ничего полезного. Когда я умру, попрошу сына передать вам мои часы, — он указал на запястье, перехваченное потёртым ремешком. На нём висели старые механические часы.       Регулус кивнул.       — Вы никогда не думали, что всё это похоже на магию?       — Переход? Ну, если в неё верить, — протянул Генри с видом скептика, — это скорее путь души. Магия всё же касается земного. Пусть и обращена к сверхъестественному, но в ней всегда присутствуют очень конкретные вещи — воля, контроль, власть.       Он усмехнулся и подмигнул Регулусу.       — Вечная история племени homo sapiens, которое пытается стать homo unicus — исключением из круга перерождений. Только, как ни крути, перед смертью все равны.       Регулус растерянно кивнул. В последние годы он часто думал о смерти Джеймса, близких, Волан-де-Морта, о своей собственной. Но ему никогда не приходило в голову, что магия может быть способна ей помешать.       И всё же Тёмный лорд создал крестражи. Возможно, Генри в чём-то был прав.       — Давайте продолжим чтение, — предложил Регулус.       Вечером Регулус снова уснул на диване, не дождавшись Джеймса. Они почти не пересекались в последние дни, и он с раздражением ловил себя на мысли, что скучает. Но после утомительной смены — уборки двух комнат, помощи старику, которому резко стало плохо, мытья пола после блевотины и безуспешными попытками не столкнуться с Кларисс — он не заметил, как уснул.       Снилось ему, будто он блуждает по коридору поместья, похожего на те, где он бывал в детстве. Вдоль стен тянулись плотно закрытые двери. Регулус хотел остановиться, приоткрыть хоть одну, но ноги не подчинялись и вели его всё дальше вглубь дома. Он несколько раз сворачивал, затем спустился по лестнице в подземелье, пока не оказался в зале с каменной сводчатой аркой. В тусклом свете свечей проглядывалась кровать. Кто-то лежал на ней, свернувшись калачиком, спиной к входу.              Регулус сделал шаг, и на мгновение комната преобразилась: тяжёлый балдахин исчез, вместо кровати появилась больничная койка, знакомо пахнуло порошком и медикаментами. Теперь на ней был Генри. Судорожно вдохнув сквозь маску, он скривился от боли. А затем громко позвал, и сознание Регулуса раскололось: он услышал два голоса, и оба были ему знакомы.       — Хвост! Хвост, проклятье, где ты пропадаешь?       Позади послышались торопливые шаги. Регулус не успел обернуться, как сквозь него, точно он был призраком, пронёсся человек. Сначала ему показалось, что это Кларисс вот-вот бросится отчитывать Генри за крик, но в следующий миг по зеркалу реальности прошла рябь, и перед ним предстал Питер Петтигрю.       Регулус отшатнулся.       Комната закружилась, словно они оказались на каком-то странном магловском аттракционе. Сверху раздался грохот.       — Ты нашёл его? — прошипел Генри, и на колени ему скользнула огромная змея. Нагайна. — Ты узнал, где он спрятал последний?       Питер что-то пробормотал, но Регулус не расслышал. Он хотел наклониться, но неведомая сила потянула его назад.       Грохот сверху нарастал и теперь доносился совсем близко. Генри поморщился и посмотрел за спину Петтигрю. На мгновение его глаза расширились, а затем...       …Регулус вздрогнул и проснулся. В висках стучало. Он не сразу понял, где находится. Сквозь тусклый свет фонарей, льющийся из окна, он различил фигуру Поттера, ползающего по полу. Тень сна ещё не рассеялась, и Джеймс, бормочущий у дивана, казался порождением того же кошмара.       — Что ты делаешь?       — Проклятье! — Поттер резко вздрогнул. — Спи, я не хотел тебя будить, — язык у него заплетался. — Ах, ну и Мерлин с ними...       Он попытался встать, но тут же потерял равновесие и грохнулся на пол. Стёкла в шкафу глухо звякнули.       Регулус закатил глаза: понятно, пьян в стельку. Он приподнялся на локте, собираясь спросить, что тот ищет, но Джеймс уже добрался до дивана, просунул руку под его шею и лёг рядом. От него пахло спиртным и потом, кожа была такой горячей по сравнению с ледяными пальцами.       В комнате вновь стало тихо.       — Поттер, — вяло возмутился Регулус, обнимая его за талию, чтобы тот не упал на пол.       Ткнувшись прохладным носом в его шею, Джеймс пробормотал:       — Давай завтра, хорошо?       Регулус усмехнулся и прижал щёку к его горячему виску.       — И ты не сбежишь с утра?       — Слово мародёра.       Спустя пару минут послышалось тихое сопение. Регулус хмыкнул, подумав, что не сможет уснуть в такой позе, но вскоре и его сморил сон.             Утро встретило ароматом бекона и крепкого кофе. Из ванной доносился шум воды. Всё это было таким обыденным: у Регулуса, едва он открыл глаза, защемило в груди. Проходя мимо ванной, он на мгновение остановился, рука замерла у дверного косяка. Ладно, Поттер говорит, что они могут позволить себе больше, чем раньше, и не бояться превысить норму.       Налив себе кофе, он подошёл к окну и взглянул на улицу. Рабочие ушли ещё на прошлой неделе. Регулус затянулся и выпустил плотный белый дым, смешавшийся с утренним туманом, растекавшимся над городом. От Темзы тянуло прохладой. Он взглянул на календарь, где октябрь уступил место ноябрю.       Позади послышался шорох. Джеймс в спортивных штанах и домашней футболке, вытирая влажные волосы, вошёл в кухню. Поморщился от запаха и сел за стол. Регулус тут же выкинул окурок и присоединился к нему.       — Ну, я рад, что ты наконец перестал экономить хотя бы на сигаретах, — усмехнулся Джеймс, разрезая бекон.       Регулус не ответил. Он смотрел на него, и в груди всё перемешалось. Тепло переливалось в нежность, но поверх этого всплывало неизменное раздражение последних дней.       — Что? — прищурился Джеймс, перехватив взгляд. Очки были сдвинуты на макушку, волосы, ещё влажные, прилипали к шее.       — Ты задолжал мне ссору.       — Да? — Он закинул в рот кусок омлета и откинулся на спинку стула. Скрестив руки на груди, вытянул ноги под столом и, жуя, бросил: — Валяй. Я весь внимание.       Регулус на секунду замешкался. Это выражение лица Поттера было ему знакомо — однажды, перед игрой в квиддич, когда Маккиннон давала установку команде, он сидел с такой же хмурой миной.       — С тобой что-то происходит.       — Ты с утра уже погадал на кофейной гуще?       Из-за стены донёсся крик. Регулус поморщился, потянулся к чашке и сделал глоток, лишь бы не сказать лишнего.       — Ты пропадаешь в пабах.       — Ничего нового, — пожал плечами Джеймс и вернулся к тарелке.       Между ними воцарилась тишина, заражённая, как после взрыва грязной бомбы.       В груди медленно закипало. И это Поттер упрекал его в упрямстве? Регулус вновь отпил из чашки, стараясь успокоиться. Ссора с утра — плохая примета. Он вспомнил все семейные трапезы: напряжённое молчание, холодные взгляды, выверенные движения.       Сириус был единственным, кто нарушал порядок вещей: брат говорил громко, не скупясь на выражения. Но стоило ему уйти, и слова ушли следом.       — Послушай, может, стоит продолжить поиски?       — Зачем? — На лице Джеймса отразилась усталость. — Лучше я попробую укорениться здесь. Найду нормальных друзей, вступлю в профсоюз…       Он потянулся за сигаретами, достал одну и закурил.       Гнев вспыхнул резко, как в угольном баке поезда, обжёг лёгкие и окутал тело до самых кончиков пальцев. Регулус резко перегнулся через стол, выхватил сигарету из его рта и швырнул в окно. Затем вскочил, обошёл вокруг и схватил Джеймса за рубашку. Стул под ним скрипнул. Пальцы сжали ткань с такой силой, словно могли сжать самого Поттера, вытащить наружу, заставить вспомнить, кто он.       «Ты не должен сдаваться, — хотелось крикнуть в его равнодушное лицо. — Борись!»       — Прекрати, — Регулус дёрнул его на себя. — Спасение в пиве и шуточках — это не принятие.       Джеймс чуть отвёл голову и посмотрел в окно.       — Ты что, в монастырь ушёл, Блэк? Откуда взялась эта внезапная добродетель?       Регулус фыркнул. Нет, это какой-то бред, при чём тут магловские боги? Следующая фраза его обезоружила.       — Ты бы последил за собой.       — А что со мной?       Джеймс недобро улыбнулся и посмотрел ему в глаза.       — Серьёзно? Тогда следи за логикой. Пока я искал — ты молча злился, что я не сдаюсь. Перестал — снова виноват, сэр. Только я хотя бы понимаю, чего хочу.       У Регулуса внутри всё перекосило, он сильнее сжал ткань рубашки. Слова царапнули глубже, чем он ожидал.       — Да пошёл ты, — выплюнул он.       Хотелось швырнуть его на пол. Или встряхнуть сильнее. Или собрать всё это прошлое, которое они оба не могли проглотить, сжать в магический импульс и взорвать прямо здесь, чтобы не осталось уже ничего. Ни улицы, ни дома, ни этого проклятого утра.       — Ты всё ещё держишься за это, Блэк. Говоришь, что отпустил, а сам вцепился и не можешь разжать челюсти.       Джеймс вскочил резко, словно пружина. На секунду они оказались совсем близко: он был чуть выше, и его нос задел бровь Регулуса. Тот отшатнулся, молча наблюдая, как Джеймс уходит — сначала в комнату, а затем в прихожую, где начинает торопливо обуваться.       Регулус отвернулся. От самой мысли, что он останется один, хотелось наложить на Поттера Империо. В голове всплыли слова Генри — о том, что люди всё время пытаются подчинить себе смерть с помощью магии. Но чаще смерти — тех, кто им дорог, тех, от кого они зависят. Завладеть ими. Удержать.       — Ты не хочешь искать выход, потому что тогда придётся оставить свою жалость к себе. А ты её бережёшь, Рег, полируешь, как старое серебро. Всё не можешь решить: то ли на полку поставить, то ли спрятать под кровать.       В детстве он усвоил: ничего страшнее Круциатуса быть не могло. Но, как оказалось, могло — слова ранили больнее.       Регулус обессиленно опустился на стул. Время тянулось. Джеймс возился со шнурками, потом вдруг выругался, ударил кулаком в стену и соскользнул на пол.       — Я думал, ты этого и хотел, — пробормотал он, глядя на пальцы. — Чтобы мы тут остались.       — Ты не знаешь, чего я хотел, — бесцветным голосом произнёс Регулус.       — Зато я знаю тебя, Реджи.       — Это не моё имя.       Джеймс криво усмехнулся и кивнул, но без согласия, просто обозначая, что услышал. С тяжёлым вздохом он поднялся.       — Я буду вечером в «Небесах». Поговорим там. — И уже у самой двери, не оборачиваясь, добавил: — Мы можем всё закончить. Никто никому ничего не должен.       Дверь захлопнулась.       Регулус медленно вдохнул и с силой швырнул свою любимую чашку в стену.