Сказание о настоящем льве

      Генри умер в субботу.       Регулус узнал об этом, когда вернулся на смену после выходного, который хотел бы провести в объятиях Джеймса. Но тот ушёл на работу ещё до рассвета.       «Странно», — подумал он, когда Лав произнесла эти слова сразу после приветствия. «Неужели люди совсем не ощущают смерть тех, к кому они привязаны? Неужели мать не чувствует смерть ребёнка сквозь километры? Неужели, если твой возлюбленный уйдёт, сердце твоё не остановится на миг вместе с ним?»       Его ждал целый рабочий день. Он здоровался с проходящими медсёстрами и сотрудниками хосписа, мыл пол, кормил безумного старика, к которому опасался подходить даже персонал, и всё это время словно носил на голове котёл. Просьбы доносились издали, лица расплывались. Регулус пытался ухватить собственные мысли, но они разбегались.       После смены он застрял на мосту. Стоял, опершись на перила, медленно курил и смотрел, как выдыхаемый дым уносили порывы ледяного ветра. По Темзе плыли баржи, свет фонарей отражался в воде. Сознание прояснилось, но голову словно набили ватой, а грудь придавило камнем. И ведь это всего лишь старик, ушедший на склоне лет — кто бы не мечтал о такой участи? — почему же такое чувство, будто кто-то сдвинул опорные точки этого мира?       Не факт меняет мир, а осознание этого факта.       В квартире никого не было. Регулус не помнил, предупреждал ли Джеймс, что задержится, и видел ли его с утра. Ноги плохо слушались, и, переступив порог, он осел на колени в коридоре. Вытянул руку, смягчая падение, а затем уткнулся лбом в ладонь, напоминая себе молящегося монаха. Глубоко вздохнул, попытался отогнать горький ком, подкативший к горлу, но его лишь сильнее замутило.       Мир под веками дрожал.       Регулусу почудился плеск волн, раскатывающийся в замкнутом пространстве, а затем крики инферналов, и голос брата разрезал тьму.       — Что ты тут делаешь?       — Мистер Блэк, а вы занятный юноша.              — Регулус!       — Рег?       Голос Джеймса раздался у самого уха, и Регулус вздрогнул. Чуть приподнял голову и снова уронил её на руки. Даже от лёгкого движения виски пронзила боль, затылок пылал жаром.       — Ты пьян?       Джеймс подхватил его под мышками, помог подняться и, перехватив за спину, довёл до кровати. На дюжину шагов ушла вечность. Сев на матрац, Регулус тут же обхватил его за ноги, уткнувшись носом в колени. Прохладные пальцы коснулись его макушки, слегка массируя свод черепа, а затем скользнули по шее и потянули цепочку.       — Оно опять на тебе, — Джеймс сел перед ним на колени и медленно приподнял подбородок. — Ну, детка, не упрямься. Давай снимем.       Регулус проклял бы любого, кто заговорил бы с ним как с ребёнком, но сейчас даже не мог пошевелить языком.       Джеймс расстегнул цепочку, и украшение упало с шеи, а вместе с ним и камень с души. Регулус втянул воздух через нос, словно вынырнул из омута.       — Как, — начал он и закашлялся, — как оно снова оказалось на мне?       — Не знаю, как ты его носишь. Оно ледяное.       Джеймс положил медальон на столик и запустил пальцы в волосы Регулуса, чуть массируя виски. Боль постепенно отступала, а следом приходила сонливость. Приподняв отяжелевшие веки, Регулус посмотрел на Поттера и перехватил его запястья.       — Тот старик, которому я читал книгу...       — Генри.       Регулус устал удивляться, как в этой лохматой голове умудряются застревать самые разные мелочи, и продолжил:       — Он умер. А ещё мне нужно тебе кое-что рассказать.       Когда Регулус наконец закончил, за окном наступил рассвет. Солнечные лучи не смогли пробиться сквозь плотную пелену завесы — туман растекался по улицам, напоминая разлитое молоко.       Весь рассказ Джеймс задумчиво постукивал по столу, затем встал, поставил чайник и заварил уже третью заварку. Регулус облокотился на спинку стула, наблюдал за его действиями. С каждой минутой внутри росло опасение, что на него либо наорут, либо назовут идиотом, и странное чувство вины всё сильнее захватывало его. Он потянулся к пачке сигарет.       — Звучит так, — начал Джеймс, и Регулус сжал сигарету с такой силой, что она сломалась, — ну, возможно, мы могли бы отсюда выбраться?       — Или крестраж сводит меня с ума.       — Определенно он именно это и делает. Но давай попробуем разобраться.       Джеймс расставил чашки, разлил по ним чай, затем залез в холодильник и вытащил джем, масло и пачку заветренного хлеба. Сев за стол, он начал медленно делать бутерброды.       Регулус, наблюдая за ним, с ужасом осознал: именно в такие моменты — когда чёртов Поттер просто продолжал разбираться, не обвиняя, а заботясь — он и тонул в любви. Размягчался. Становился таким же податливым, как масло под лезвием его ножа. И это одновременно пугало и тянуло.       Когда это началось? И как вообще человек понимает, что влюблён?       Регулус замечал многое, кроме того, что происходило у него под носом. И сейчас старался не думать: нравится ли он Джеймсу? Ведь тот, помимо недавних поцелуев, больше никак не проявлял своих чувств. Да и должен ли был? И были ли они вообще?       Джеймс поднял глаза, поймал его взгляд и улыбнулся уголком губ.              — У тебя такой вид...       — Словно я кретин? — хмыкнул Регулус, прикуривая половинку сломанной сигареты.       — Словно ты вот-вот меня съешь.       Он отвернулся, чтобы скрыть: сказанное попало в самую точку. Регулус знал себя. И понимал, что, в отличие от Сириуса — импульсивного и ветреного, — он отличался болезненной привязанностью и не умел просто так отпускать людей. Он врастал в них, пытался забраться как можно глубже — так, чтобы даже после разлуки они продолжали нуждаться в нём.       А потом всё поменялось. Сломала его не столько разлука с братом, сколько метка, которую он получил на седьмом курсе. Она перечеркнула всё, во что он верил, даже в собственную способность быть кому-то нужным.       Весь шестой курс он опустошал сердце. Выкорчёвывал из себя все привязанности, одну за другой, и лишь малодушно позволил себе сохранить дружбу с Барти.       А еще смеялся над Сириусом. В то лето, о котором рассказывал Джеймсу, брат и правда впервые влюбился в девочку. Только он умолчал, что за те две недели на море увлечений было как минимум три. Сириус был слишком жадным до внимания — влюблялся в любого, кто смотрел на него с восторгом.       Удивительно: как он оставался слеп к тому, кто был рядом с ним семь лет. Хуже того — глух ко всем слухам, что витали о нём и Люпине. Правда это была или домыслы — никто не знал. Но слух пустил корни так глубоко, что не забывался.       Регулуса же сплетни забавляли. Видеть брата в таком свете казалось унизительным. Он ждал, когда, наконец, пойдут другие: Сириус Блэк, охотник за женскими юбками, — любовник двух фронтов.       Сейчас всё это казалось низким. Он был таким мальчишкой. Но, похоже, кое-что всё же объединяло братьев Блэк — привязанность к Джеймсу Поттеру.       — Всё нормально? — уточнил Джеймс, протягивая ему бутерброд.       — Вполне.       И всё же, надо было обсудить поцелуй.       Поттер, не подозревающий о его терзаниях, отпил из чашки чай.       — Смотри, ты уже рассказывал мне, что крестраж — это часть души Волан-де-Морта. Похоже, Генри как-то с этим связан.       — Или это совпадение.       — Или мы случайно нашли часть его души, спрятанной в этом мире. Ничего странного не происходило за последнее время? Знаки, странные сны?       Регулус вспомнил голос Сириуса, который слышал в голове пару часов назад.       — Это всё еще не имеет значения в мире, где нет магии!       — Ладно, допустим, мистер упрямство, — Джеймс закатил глаза. — Но как ты объяснишь постоянную головную боль, которая преследует тебя с тех пор, как мы побывали в той пещере и ты встретил этого старика?       Регулус откусил бутерброд. В его словах была доля истины — хуже того, он и сам уже склонялся к этой гипотезе. И тогда решил выдать то, в чём сомневался сильнее всего, но что никак не мог забыть.       — А ещё мне снился Питер. Он прислуживал Тёмному лорду.       Джеймс помрачнел; вид у него стал таким одновременно грозным и взволнованным, что Регулус невольно откинулся назад.        — Всё больше подтверждает мою правоту. Про Питера ты никак не мог знать.       — А что с ним? — насторожился Регулус.       — Питер вызвался стать шпионом в логове Тёмного лорда.       Брови Регулуса поползли вверх. От кого-кого, а от него он точно не ожидал приверженности девизу Forti Animo Estote.       — Петтигрю? Ты шутишь?       Джеймс запихнул остаток бутерброда в рот и принялся активно жевать. Отличный способ уйти от ответа. Захотелось его стукнуть, но Регулус выдохнул дым и задумчиво посмотрел в окно.       — Похоже, мы близки к чему-то. Я бы поставил галеон, что всё это, — он обвёл рукой кухню, но, похоже, имел в виду весь мир, — ненастоящее. Последний год я всё чаще думаю, что мы не в другой реальности, а внутри медальона.       Регулус несколько раз кивнул в знак согласия. О крестражах он знал немного, но то, что понимал, складывалось в простую формулу: чтобы расщепить душу, нужно убить — и задействовать артефакт, в который можно спрятать её часть. Возможно, этот мир — не настоящий Лондон, а фрагмент души Волан-де-Морта. Та часть, где ещё сохранилась человечность. Его магловская суть.       Но тогда, если они вернутся — куда они вернутся? В тот же год? Идёт ли время в настоящем?       Тревога накатила с новой силой: что, если мир, в который они пытаются вернуться, уже разрушен, пока они застряли здесь?       — Если мы вернёмся, мне будет этого не хватать, — сказал он, салютуя двумя пальцами с зажатой сигаретой, пытаясь отвлечься.       — Когда мы вернёмся, ты будешь травиться так же, как и здесь. А пока… нам нужен план.       Вечером того же дня Джеймс притащил в квартиру манекен. Он выглядел так, будто его выкинули из парикмахерской в конце 70-х: облезлая пластмассовая шея с пятнами, смутно напоминающими ожоги от сигарет, разболтанные суставы, на голове — клочковатые остатки каштанового парика, который когда-то, возможно, был писком моды.       Повалив его на диван, Джеймс с насмешкой оглядел результат.              — Согласись, похоже на Волан-де-Морта.       Регулус фыркнул, подошёл ближе и повесил крестраж на изломанную шею манекена. План был простой.       — В книге говорится, что её нужно читать сорок девять дней. По сути, это путеводитель. Она объясняет, с чем душа столкнётся на пути к развоплощению. Если я правильно понял, возможно, уничтожить крестраж — значит не дать душе переродиться в этом мире вновь.       — То есть ты собираешься читать вслух полтора месяца, чтобы он... развоплотился? — Джеймс присвистнул. — Ну и магия у маглов, приятель.       — Сорок девять дней — потому что, согласно буддизму, именно столько длится промежуточное состояние между смертью и новым рождением. Они называют это бардо. Считается, что в течение этих 49 дней сознание проходит через разные стадии, испытывает видения и переживания, которые определяют, кем человек станет в следующей жизни, — он вздохнул и потер замёрзшие пальцы. — Но хуже всего то, что, думаю, нам нужно оказаться в последний день в пещере. Твоя идея определённо верная.       — Я думал об этом. Полагаю, нам нужно обратно в Суонедж.       Регулус кивнул. Это было единственное место, где он действительно ощущал присутствие чего-то. Ауры? Остаточной магии?       — Тебе придётся уволиться с работы, — заметил Джеймс как бы невзначай. Регулус похолодел. Об этом он не подумал. А как же деньги? Он беспомощно оглянулся.       — Доверься мне, — Джеймс положил руки ему на плечи. — Твоя задача важнее. Ты должен вытащить нас отсюда.       Вот и теперь Регулус сидел у дивана и читал вслух Бардо Тхёдол манекену, надеясь, что они всё правильно поняли.       Прошло несколько дней. Он не знал, должен ли делать перерывы или читать без остановки, поэтому устраивал себе короткие передышки и снова продолжал. Голос садился от постоянного напряжения, но он не сдавался.       Голова больше не болела, но временами Регулуса охватывала такая сильная сонливость и он проваливался в глубокие, болезненные сны.       Сначала это было похоже на борьбу с ветром, сбивающим с ног. Будто что-то пыталось вытолкнуть его прочь. Или втолкнуть обратно, вглубь, в непроглядную тьму. Он знал, что ему здесь не место, но не мог сопротивляться.       В другом сне он оказался в круглом зале без окон и без дверей. Клубящийся мрак слабо светился. Стены были выложены из сгоревших костей. В центре возвышался трон из обсидиана. На нём восседало существо — не бог, не демон и не человек. Нечто, созданное перекрестком миров.       “Яма”, — вспомнил Регулус. Он как раз заснул над страницами, где описывался суд бога смерти, загробного мира и справедливости.       В руках у Ямы было высокое, круглое зеркало. Перед ним стояла поникшая, одинокая фигура, в которой Регулус узнал Генри. По одну сторону выстроились белые фигуры, по другую — тени. Когда он заглянул за плечо старику, в зеркале не было отражения.       Яма произнёс:       — Всё, что ты увидишь здесь, — это ты. Здесь мы подведем итог твоей жизни. Что тебе есть сказать?       Генри повернулся, словно почувствовал на себе взгляд, и встретился глазами с Регулусом. Он что-то прошептал и шелест, пронесшейся по залу, выбросил его из сна. Головные боли вернулись, но он сжимал зубы и не жаловался. Просыпаясь в холодном поту, полз на кухню за водой, потом снова брал книгу и читал дальше. Джеймс приходил очень поздно, чаще всего молча садился рядом, укладывая голову ему на колени, и засыпал, а утром снова уходил.       Они виделись ещё реже, чем тогда, когда только начинали привыкать друг к другу. Спустя двадцать дней Регулус почти сдался.       Мышцы ныли от постоянного сидения. Голос сипел и почти не восстанавливался даже после коротких передышек. Мысли путались; иногда он ловил себя на том, что читает одну и ту же страницу по кругу. Между сном и явью Регулус смотрел на свои руки и видел, как кожа словно просвечивает, и ждал, когда исчезнет сам.       На двадцать пятый день ему вновь приснился сон.       Регулус стоял в пустоте, на полу, покрытом пеплом. Перед ним сидел Генри — бледный, в больничной рубашке, с раскрытыми ладонями на коленях. Он смотрел во тьму. Губы его шевелились, глаза были прикованы к одной точке.              — Как я мог так жить, — пробормотал он. — Зачем я это сделал?       Из тьмы отделилась тень и легко окутала старика. Генри вздрогнул, приподнялся и … начал меняться. Морщины на лице разгладились, плечи выпрямились, волосы потемнели и легли элегантной стрижкой. С молодостью в нём появился холодный блеск жестокости.       Сердце Регулуса сжалось: он знал это лицо.       Перед ним стоял юноша лет шестнадцати — в мантии со значком Слизерина, с высокомерным взглядом, с искривленными в отвращении губами. Портрет с этим лицом висел на стенде лучших учеников в Хогвартсе. Это лицо должно было принадлежать Тёмному лорду.              Юноша наклонился над дрожащим мужчиной. Сначала Регулус подумал, что тот испуган, но, приглядевшись, понял: скорее — пьян.       — Марволо, — произнёс мужчина, цокая зубами, так что имя прозвучало невнятно.              "Марволо?" - Регулус недоуменно посмотрел на молодого Генри, но тот никак не отреагировал.       — Разве ты забыл, какое у нас наследие?       — Какое, Морфин? — Генри наклонился ближе; тень легла на его лицо, делая выражение хищным. Он не спорил и не поправил того, кто ошибся в имени.       Регулус нахмурился: ещё в больнице старик пытался рассказать о своём прошлом, и Морфином он называл дядю — того, кто, кажется, убил его отца. Или не убил. Всё в голове Генри и правда было спутано.       Бардо — пространстве вне времени и формы, переходная зона. И самые страшные демоны, которые могут коснуться человека здесь, — это кармические галлюцинации. Так было написано в Бардо Тхёдол.              Неудивительно, что реальное и воображаемое, прошлое, настоящее и возможные ветви множественных реальностей смешались. И если Джеймс прав, и они действительно внутри медальона, то, возможно, именно здесь схлопнулось страдание той части души Тёмного Лорда, в которой ещё оставалась боль.       — Нам нужно найти сына Меропы. Его забрали маглы, когда сестра... — Он сплюнул, — могла бы выбрать любого волшебника, а прельстилась на грязнокровку!       — Отец Тома — магл? — лицо Генри помрачнело.              Регулус хмыкнул. Он ведь уже слышал это признание в больнице, но только теперь всё окончательно сложилось. Легко представлялось, с какой яростью Волан-де-Морт встретил это знание, что в его венах течёт грязная кровь. Всё, ради чего он строил свою идеологию, начиналось с лжи о собственном происхождении. Как ирония.       Интересно, правда ли эта сцена произошла хоть в одном из миров? Или это чудовища, порождённые сном разума?       — Да будь он проклят, этот чёртов магл.       Генри медленно достал палочку. Неожиданная изумрудная вспышка ослепила. И в следующую минуту Регулус оказался в новой сцене.       Женщина в серой мантии сидела на лавке, прижимая к себе младенца. Она едва заметно покачивала его на руках, словно старалась успокоить не только ребенка, но и саму себя.       Позади раздался резкий треск, будто пространство разрезали огненным клинком. В парке появился Генри. С шеи у него свисал золотистый кулон с песочными часами. Он был одет в тёмную дорогую мантию и взгляд совсем не сочетался с миловидным юным лицом.              Генри вытащил палочку из кармана и направил её на женщину.       — Ну здравствуй, мама.       — Стой! — крикнул Регулус, сам не узнавая собственного голоса.       Генри обернулся. Посмотрел прямо на него и зло улыбнулся. Затем резко перевёл палочку на Регулуса.       — Вот я и нашёл тебя, Блэк. Авада Кедавра!       Регулус дёрнулся и упал бы на пол, если бы Джеймс не подхватил его в последний момент. Его так трясло, что он прильнул к горячим ладоням в поисках тепла.       Мысли продолжали метаться, не давая покоя. Как он смог его увидеть? Неужели у Волан-де-Морта сохранилась связь с крестражами, даже после того, как он разорвал собственную душу? Если да, значит, он всё ещё способен наблюдать. В любом случае, нужно быть осторожным. Очень осторожным.       Джеймс осторожно помог ему подняться и усадил на стул. Регулус запрокинул голову, тяжело сглотнул и наконец встретился с ним взглядом. В линзах очков отразился его испуг. Джеймс провёл рукой по лбу, словно проверяя жар, задержался у виска, скользнул к подбородку. Знакомые, чуть шершавые пальцы неторопливо исследовали его лицо, и от этого прикосновения дрожь начала отступать.       — Может быть, ты отдохнёшь? — спросил Джеймс, сев перед ним на колени.       — Сны становятся хуже, — выдохнул Регулус, глядя в сторону.       — Расскажи мне.       И он рассказал ему всё. Джеймс всё это время не выпускал его руку. Он выглядел таким обеспокоенным, что Регулусу вдруг захотелось его поцеловать.       Он смотрел на их переплетённые пальцы, на то, как Джеймс медленно поглаживал тыльную сторону его ладони. В груди поднималась тяжесть — не от вины и не от страха, а от нежности, такой новой, что от неё хотелось плакать.       Он так устал и уже ни о чём не мечтал. Разве что об этих губах. И о покое.       Регулус неуверенно коснулся его лица.       — А мы когда-нибудь обсудим, что произошло три недели назад?       — А что тут обсуждать?       — Ну... мы целовались.       Джеймс подался вперёд.       — А ты хочешь это обсудить?       Регулус улыбнулся и, нащупав ворот его рубашки, притянул ближе.       — Хочу понять, что это было.       — Ты хочешь, чтобы я это вслух сказал?       Их лица были совсем близко. Джеймс улыбнулся, и его взгляд скользнул к губам Регулуса, задержавшись там. Ох, этот взгляд. В памяти всплыла та самая, слишком многообещающая улыбка, и от одного воспоминания внизу всё сжалось.       Но Регулус и правда хотел знать и не хотел спрашивать, умолять и унижаться. Если Поттер с ним играет... Но, видимо, сомнения слишком ясно отразились на его лице, потому что Джеймс обвил его рукой за шею, притянул ближе и поцеловал.       Губы у него были мягкие, но сам он — нетерпеливый. Джеймс обхватил Регулуса за бёдра и подтянул к себе, чуть вжимая в стул. Сомнений не оставалось: даже стоя на коленях, Поттер держит всё под контролем. От волнения у Регулуса перехватило дыхание.       Слова больше были не нужны, но он со смехом отстранился, когда Джеймс не дал ему даже попытки вывернуться.       — Напомни, какая у тебя там была кличка в школе? Что-то между быком и кроликом, да?       Поттер усмехнулся и снова потянулся за поцелуем, но Регулус остановил его, выставив между ними книгу.       — Нам нужно попробовать выбраться.       — Ни одному ритуалу ещё не мешал хороший минет, — заявил Джеймс и, не моргнув, опустил руки к пуговице джинсов.       Регулус спрятал лицо в ладонях. Возможно, он просто многого не знал о том, что происходило в спальнях Гриффиндора. В конце концов, Люпин, похоже, и правда был гей. Мог ли он…       Когда молния на джинсах поехала вниз, Регулус перехватил руку Джеймса.       — Я не уверен...       Всё внутри сжималось, и он почти задыхался. Пытался придумать шутку или укол, но мысли путались. И когда он уже почти сдался воле своего желания, в комнате внезапно выключился свет.       Джеймс с тяжелым вздохом встал.       — А раньше можно было просто сделать вот так... — он провёл пальцем в воздухе, изображая знакомый каждому школьнику жест. — Люмос.       На кончике пальца вспыхнул огонёк, затем оторвался и медленно взмыл к потолку.       В комнате повисло молчание.       — Ты тоже это видишь? — прошептал Джеймс спустя мгновение.       Запрокинув голову, Регулус кивнул.       — Кажется, минет отменяется, — пробормотал он.       Джеймс рассмеялся и потрепал его по волосам.       — Возможно, мы правда вернёмся.       Регулус фыркнул и потянулся за книгой.