Божество в клетке

Как же резко мы окончили прошлую часть, толком не объяснившись. Что же значит та записка? Семь коротких слов, оставленных в сумке избитого Кейто, — «Не смей приближаться к Фуюми, жалкий трус». Что двигало рукой, выводившей эти буквы? Холодный расчёт? Желание справедливости? Или нечто более глубокое, более личное, то, что сам Акудзи отказывался признавать? Это была ревность? Всё же Акудзи сам не признавал это ревностью. Это слово казалось ему слишком человеческим, слишком уязвимым. Для него это было очищение круга общения Фуюми, ведь он видел, как Кейто пытался поговорить с ней после того случая. Видел эти его виноватые взгляды, эти робкие попытки приблизиться, будто ничего не произошло. Акудзи не хотел, чтобы такие ничтожества были возле неё — не после всего того, что она сделала для него. Не после того, как она единственная встала на его сторону, когда весь мир отвернулся. Это была не ревность. Это была защита. Так он говорил себе. Возможно частично так и было. Уже на следующий день в университете Какурэ наблюдал за тем, как некоторые ребята пытались узнать у Кейто, что с ним случилось. Они обступали его в коридорах, перешёптывались, бросали сочувственные взгляды на его разбитое лицо. Но он лишь рассказывал историю, что какой-то псих напал на него ни с того ни с сего. Голос его дрожал, глаза бегали. Но вот про записку рассказать боялся. Она жгла ему карман, жгла совесть, жгла остатки его трусливой души. Ведь он и сам чувствовал вину перед Фуюми за то, по каким причинам он с ней общался, прекрасно зная о её проблемах с доверием. Знал ли он, от кого она? Нет, но явно подозревал кто, ведь в ином случае он бы не стал так озираться на Какурэ. Его взгляд то и дело натыкался на светловолосую фигуру, и в этом взгляде читался страх — липкий, животный страх возмездия. Но только вот доказательств не было — почерк Акудзи и Какурэ различались из-за разных форм ладоней и пальцев. Одно и то же сознание, но разные руки выводили разные буквы. От этого Кейто не мог пожаловаться на Какурэ. Он мог только подозревать, только бояться, только молчать. — Ах… не знаешь, что произошло с Кейто? Он весь побитый… хотя он не сильно хорош как человек, но всё равно его жаль…— заявила Фуюми, стоя рядом с Какурэ. В её голосе звучало искреннее сострадание — та самая черта, которая делала её такой уязвимой и такой прекрасной одновременно. Она знала Кейто куда лучше Какурэ и могла его понять. — Уж слишком ты добра, Фуюми-сэмпай, — подумал Какурэ про себя. И это было правдой. Это и было некоторой причиной того, что сделал Какурэ, — он знал, что Фуюми уж излишне наивна в плане общения с друзьями и в случае чего могла бы даже простить Кейто. Просто потому что её сердце было слишком большим, слишком тёплым, слишком живым. А вот Какурэ уж точно этого допускать не собирался… — Не думаю, что это важно. Судя по его характеру, он мог перейти дорогу не только нам… — предположил Какурэ, думая, что это может отвлечь Фуюми. Его голос звучал ровно, но внутри пульсировало тёмное удовлетворение. Фуюми слегка задумчиво хмыкнула, но всё же кивнула, принимая его слова. — Думаю, ты прав… но всё же это уж слишком… — сказала Фуюми, скрестив руки на груди, и в её глазах мелькнула тень сомнения.

---

Прошло парочку недель, за которые особо ничего не изменилось. Лето вступило в свои права, воздух стал тяжёлым и влажным, цикады стрекотали с утра до ночи. Университетская жизнь текла своим чередом — лекции, лабораторные, обеды на заднем дворе. Но Какурэ лишь немного заметил, что Фуюми будто начала излишне нервничать в его присутствии в некоторые моменты. Её взгляд задерживался на нём дольше обычного, она чаще поправляла очки, её пальцы теребили край одежды, когда они разговаривали. Однако пока он решил не придавать этому значения. Он списывал это на летнюю жару, на усталость, на что угодно, только не на то, что действительно могло происходить. И вот вновь окончились пары. Фуюми направилась в бар на смену, её фигура быстро растворилась в толпе студентов, в то время как сам Какурэ остался подольше, чтобы обсудить кое-что с одним профессором. Разговор затянулся, профессор увлечённо рассказывал о новых исследованиях, и Какурэ с трудом сохранял внимание, думая о другом. Выйдя из здания университета, он вдохнул тёплый вечерний воздух. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на мостовую. Ему в голову пришла идея — а почему бы ему не зайти в бар, где работает Фуюми? Мысль возникла спонтанно, но сразу же пустила корни. В целом, он мог бы убить двух зайцев: и с Фуюми пообщаться, и выпить чего-нибудь. В целом Какурэ был ценителем хорошего алкоголя, его вкус к изысканным напиткам сформировался ещё в те редкие моменты, когда он позволял себе расслабиться вдали от формул и реакций. Так что эта идея звучала заманчиво. И тогда же Какурэ направился в тот самый бар. Он помнил его расположение благодаря тому концерту — маршрут отпечатался в памяти, как и многое другое, что было связано с Фуюми. К счастью, он был недалеко, и Какурэ пришёл уже в скором времени. Дверь бара открылась, выпуская наружу волну прохладного воздуха, смешанного с запахами алкоголя и парфюма. И тут же его взгляд упал на Фуюми в её униформе — тонкий баланс между элегантностью и функциональностью, вот что отличало её облик. Какурэ замер на пороге, впитывая это зрелище. Узкий корсетный жилет глубокого бордового цвета, стянутый по талии, подчёркивал строгость линий, но не сковывал движений. Ткань мягко облегала её фигуру, создавая идеальный силуэт. Под ним — белоснежная рубашка с укороченными рукавами, оттеняющая кожу и позволяющая ловко управляться со шейкерами. Манжеты были застёгнуты плотно, без намёка на небрежность: здесь каждая деталь была продумана до мелочей. Широкие брюки со стрелками, что были на ней, выглядели безупречно. Они струились при каждом движении, скрывая и одновременно подчёркивая грацию её походки. На бёдрах — узкий кожаный фартук с карманами для открывалок, штопоров и ручек: её боевой арсенал, всегда под рукой. Но главное — акценты. Галстук-бабочка, оттеняющая униформу, словно лента на подарочной коробке. Туфли на низком каблуке — устойчивые, бесшумные, готовые к многочасовому танцу у барной стойки. В них она двигалась с грацией, которой мог бы позавидовать любой профессиональный танцор. А ещё — украшения. Минимум. Лишь её любимый кулон — снежинка, мерцающая в полумраке бара, и шпилька в волосах, точно такая же, которую она подарила ему, а теперь носила сама, и это почему-то согревало Какурэ изнутри. И, конечно, улыбка. Не натянутая, не дежурная, а тёплая, с лёгкой игрой в глазах — потому что лучший коктейль всегда начинается с этого ингредиента. Её униформа — это доспехи и вечернее платье одновременно. Она не просто подавала напитки — она создавала атмосферу. Каждое её движение было частью представления, каждое слово — частью магии этого места. — Она идеальна в такой роли… — с лёгкой усмешкой подумал про себя Какурэ, прежде чем подошёл к барной стойке. Его шаги тонули в общем гуле заведения. Фуюми, увидев его, была явно удивлена — брови взлетели вверх, глаза расширились, — но не расстроена, а скорее наоборот. В этом удивлении читалась радость, которую она не пыталась скрыть. — Эй, путник странствующий, что решил заглянуть выпить~? Тебе крайне повезло, что сейчас я закончила свой последний заказ! — хмыкнула Фуюми, скрестив руки на груди и слегка качнув бёдрами в такт музыке, льющейся из динамиков. Какурэ лишь слегка кивнул, чувствуя, как уголки его губ сами собой приподнимаются. — Да, почему бы и нет, собственно говоря. Думаю, твои напитки будут столь же хорошими, как и твоя готовка, — проговорил Какурэ. Комплимент вышел немного неуклюжим, но искренним. Фуюми даже слегка смутилась — на её щеках проступил лёгкий румянец, — но всё же лишь одобрительно фыркнула, пока он просматривал напитки в меню. Его взгляд скользил по строчкам, но мысли были совсем о другом. — Можешь приготовить «Кокуто сётю»? — спросил её Какурэ, сделав выбор. В то же время Фуюми звонко усмехнулась, и этот смех разлился по бару, как музыка. — Спрашиваешь ещё! Ты, видно, из любителей слегка сладковатого, но не приторного алкоголя? Хороший выбор! — заявила Фуюми, после чего принялась за дело, повернувшись к барной стойке. Какурэ заворожённо следил за её движениями. Она достала бутыль с тёмно-янтарным кокуто — неочищенным чёрным сахаром с Окинавы. Ложка густого сиропа медленно стекала в бокал, оседая на дне, как вязкий солнечный свет, как жидкий янтарь. Затем — лёгкий взмах руки: струя прозрачного сётю, рисовой водки, врезалась в сладость, создавая мутные вихри, похожие на утренний туман над рисовыми полями. Лёд — всего пара кубиков, чтобы не заглушить вкус. Они звонко стукнулись о стекло, прежде чем занять своё место. После — долгое взбалтывание, пока сироп не растворился в алкоголе, но не до конца: на дне оставался тёплый след, напоминающий о тростниковых полях Окинавы, о солнце, о лете. Финал — тонкая полоска цедры юзу над бокалом. Цитрусовый взрыв в аромате — и напиток готов. Фуюми протянула ему бокал, и в этом жесте было столько грации, что Какурэ на мгновение забыл, как дышать. Фуюми в это же время протянула ему его напиток, опираясь локтями на столешницу, и в её позе читалась такая естественная близость, такая доверительность, что у Какурэ перехватило дыхание. Какурэ взял бокал в руки — стекло было прохладным, приятно холодило пальцы — и сделал небольшой глоток. Вкус раскрылся на языке постепенно: сначала сладость, потом мягкая крепость, потом цитрусовая свежесть. В целом он получил именно то, чего желал, и даже слегка больше. Вкус был идеально сбалансированным, как всё, что делала Фуюми. В это же время к Фуюми подошёл другой клиент, и она принялась дальше за работу, но Какурэ видел, что она то и дело бросает на него быстрые взгляды, проверяя, нравится ли ему напиток, всё ли в порядке. Какурэ ощущал лёгкое умиротворение и спокойствие, наблюдая за искусством Фуюми, даже находясь в таком шумном месте, как бар. Музыка, голоса, звон бокалов — всё это сливалось в единый фон, на котором её фигура была единственным ярким пятном. В перерывах между клиентами Фуюми и Какурэ продолжали болтать, и в один момент Фуюми вдруг спросила, чуть наклонив голову: — Слушай… а ты через сколько планируешь уйти? — с заинтересованностью спросила Фуюми, и в её голосе послышались нотки, которых Какурэ раньше не слышал. Какурэ ответил, пожав плечами: — Я думал уйти тогда же, когда у тебя смена закончится. Времени осталось немного, а мне всё равно делать нечего… — заявил Какурэ, и это была чистая правда. Единственное, чем он мог бы заняться, — это вернуться в лабораторию, но мысль об этом сейчас казалась не столь манящей, чем перспектива поболтать с дорогой подругой. Фуюми ещё шире улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое… предвкушающее. — Ну, раз уж тебе делать нечего, то почему бы после моей смены тебе не пойти со мной в лес? Тот самый, где я с Акихико гуляю. Просто сегодня я планировала одна погулять, но раз уж так… Там есть классное местечко! — предложила ему Фуюми, ожидая его ответа. В её глазах горел огонёк надежды. Какурэ задумался про себя — а почему бы, собственно, и нет? Всё равно планов у него не было, а так, хотя бы, может, развлечётся. Проведёт время не в душной лаборатории, а на природе, в компании единственного человека, рядом с которым ему было спокойно. К счастью, у него были с собой запасные капсулы с его сывороткой для изменения внешности, которые он брал с собой на всякий случай, так что продлить свою маскировку ему не составит сложности… — Да, я не против… — с лёгким кивком заявил Какурэ, и эти слова упали в тишину, как камешки в воду. Фуюми, расслабившись, также кивнула, и после к ней обратился клиент. Но Какурэ успел заметить то, что было скрыто от посторонних глаз. В какой-то мере Какурэ успел кое-что заметить: после того, как он согласился, она будто начала слегка нервничать и что-то предвкушать. Её движения стали чуть более порывистыми, она чаще поглядывала на часы, и в этих взглядах читалось нетерпение. Может, она хотела ему что-то рассказать? Что-то важное, что не могла сказать в стенах университета или бара? Впрочем, скоро и узнаем об этом.

---

И вот пришла к концу её смена. Фуюми сняла фартук, поправила одежду, и они вместе вышли на улицу, вдохнув свежего воздуха без примеси алкоголя. Ночной город дышал прохладой, звёзды уже зажглись на небе, мерцая холодным светом. В этот же момент Фуюми повела его в тот самый лес. Дорога заняла всего 20 минут. Они шли молча, но это молчание не было тягостным — оно было наполнено тем особым спокойствием, которое бывает только между людьми, которым не обязательно говорить, чтобы чувствовать друг друга. Уже придя в лес, Фуюми явно взбодрилась — её движения стали более живыми, глаза засияли в темноте. — Ну что, боец, лесной тропой пойдёшь, или ветвянной? — с лёгким озорством спросила Фуюми, и в её голосе зазвенели знакомые нотки авантюризма. Какурэ от недоумения слегка приподнял бровь, не понимая, что она имеет в виду. И уже в следующую секунду Фуюми подошла к дереву, подпрыгнула, зацепилась руками за ветку и тут же резко поднялась на неё с некоторой изящностью, которая заставила бы позавидовать любого гимнаста. Какурэ явно был удивлён таким — он и до этого знал, что Фуюми обладала повышенной гибкостью и маневренностью, благодаря её причуде и тренировкам, но такого не сильно ожидал. Она сидела на ветке, свесив ноги, и смотрела на него сверху с вызовом. — Пожалуй, я по обычной тропе пойду… — со вздохом произнёс Какурэ, начиная идти по земле. — Ну и зря! Так всё равно интереснее…! — заявила Фуюми, после чего с той же скоростью перепрыгнула на другую ветку. Она двигалась с грацией лесной нимфы, легко и свободно. — Да я даже не сомневаюсь… — с лёгкой саркастической усмешкой выпалил Какурэ, продолжая идти в том же направлении, куда прыгала она. Он то и дело поднимал голову, чтобы не потерять её из виду. Она напоминала ему явно уж слишком активную обезьянку. В целом, по телодвижениям, она напоминала собаку — вся активная, преданная, неугомонная, готовая играть и резвиться без устали. В то же время Какурэ был скорее как кот — более отстранённый и холодный, порой даже к хозяину, но всё же порой проявляющий ласку, когда никто не видит. Порой во время их прогулки Фуюми даже делала различные акробатические приёмы — то делала фляг назад, приземляясь на следующую ветку, то отталкивалась от одного дерева и переворотом назад оказывалась на другом, то проходила по тонкой ветке, балансируя, как канатоходец. Какурэ смотрел на это с лёгким замиранием души. Всё смотрелось так одновременно и грациозно, и искренне, что спирало дух. Это была не просто демонстрация навыков — это было выражение её сущности, её свободы, её настоящего «я». В обществе Фуюми была вынуждена скрывать всю свою энергию, сдерживать себя, соответствовать ожиданиям. Но здесь, в лесу, под покровом ночи, она могла быть собой. Могла прыгать, резвиться, смеяться, не боясь ничьих осуждающих взглядов. От всех разговоров и этого необычного пути так всё захватывало, что Какурэ даже не успел заметить, как они пришли… — А вот и это самое местечко! Это наше с Акихико убежище! Но видимо теперь оно для нас троих, — заявила Фуюми, скрестив руки. Она стояла на краю обрыва, и ветер играл её волосами, делая её похожей на какую-то древнюю богиню. В это время Какурэ подошёл поближе к краю, чтобы взглянуть на всё это место и, главное, на то, что было за пределами обрыва внизу. И то, что он увидел, захватило дух. Лето раскаляло каменный выступ до звона — нагретый за день воздух всё ещё дрожал над обрывом, стирая границу между твердью и пустотой. Казалось, можно шагнуть в эту дрожащую дымку и полететь. Внизу, в пропасти, клубилось море зелени: кроны древних кедров и японских дубов сплетались в непроницаемый ковёр, изумрудный, почти чернеющий в глубине. Этот ковёр колыхался под ветром, как живой. Ветер, поднимаясь со дна ущелья, нёс запах смолы, влажного мха и чего-то древнего — будто сам лес дышал испарениями тысячелетий. Каждый вдох наполнял лёгкие этой первозданной свежестью. Где-то в чаще кричала неизвестная птица, звук обрывался внезапно, словно сорвался в эту зелёную пучину и утонул в ней. Склоны обрыва были изъедены временем: корни деревьев, как пальцы великана, впились в трещины камня, цепляясь за жизнь, за каждый клочок почвы. Они напоминали о том, что жизнь всегда найдёт способ уцепиться, даже на краю пропасти. А внизу, в вечных сумерках под сенью листвы, таилась тишина — густая, звенящая, будто лес затаился и ждёт. Ждёт чего-то важного, что должно произойти. Стоишь на краю, и кажется: шагни — и лето подхватит тебя, понесёт сквозь этот изумрудный омут, где нет ни времени, ни границ, ни боли, ни прошлого. Только бесконечная зелень, пение цикад и бездна, что манит, как забытый сон, как воспоминание о чём-то, чего никогда не было. Какурэ с лёгким созерцанием наблюдал за этим достоянием природного японского края. Впервые за долгое время он не думал о формулах, о реакциях, о шрамах. Он просто был здесь и сейчас. — Во истину красиво… — тихо пробормотал Какурэ, рассматривая чёрное, усеянное звёздами небо, которое так маняще притягивало к себе. Миллиарды светил смотрели на него сверху, и в их свете было что-то успокаивающее. В этот момент Какурэ ещё даже подозревать не мог, какое значение приобретёт это место для него в недалёком будущем. Что оно станет свидетелем самых важных моментов его жизни. Фуюми стояла позади, нервно теребя пальцами, будто решаясь что-то сказать. Её дыхание стало прерывистым, пальцы сжимались и разжимались, и даже в темноте Какурэ чувствовал исходящее от неё напряжение. — Какурэ-сан… мне… мне нужно сказать кое-что важное… — с лёгкой тревогой произнесла Фуюми. Голос её дрожал, как струна, готовая лопнуть. В этот же момент Какурэ плавно повернулся к ней, наконец заметив, как она напряжена. Её плечи были сведены, губы сжаты, в глазах застыло выражение, которое он видел впервые — смесь страха, решимости и отчаяния. Это его явно заинтересовало, и он внимательно слушал то, что она собиралась ему сказать… — Я заранее прошу прощения за то, что я так поздно… это было несправедливо по отношению к тебе… — Фуюми будто пыталась растянуть разговор, лишь бы не переходить к главной части, но Какурэ терпеливо ждал. Он чувствовал, что это важно. Важнее всего, что было до этого. Он ощущал странное чувство, он даже не знал, как это описать, но у него будто свернуло живот. Там, внизу живота, что-то трепетало, сжималось, пульсировало. Он ещё не знал, что обычно это называют «бабочками в животе». Не знал, что это признак чего-то большего, чем просто любопытство. — Вообще… я… я не дочь Акихико… да, я считаю его отцом, но он мне не биологический отец… — сказала Фуюми дрожащими пальцами, поправив очки. Этот жест — такой знакомый, такой родной — сейчас казался почти отчаянным. Это было явно не то, что Какурэ ожидал услышать. Его мир на мгновение покачнулся. Чего? То есть то, во что он верил, оказалось ложью? Все его выводы, все его теории — всё рухнуло в один миг. Так тогда кто же её отец… — Мой биологический отец — это действительно Эндевор! — резко выпалила Фуюми с явным стыдом за своё враньё, даже слегка отвернувшись, будто не выдерживая его взгляда. Это признание далось ей нелегко. Каждое слово выходило с трудом, раздирало горло, но она должна была это сказать. Но в этот момент Какурэ испытал невероятный шок. Его глаза расширились, дыхание на секунду остановилось. Она действительно его дочь? Но как так вообще вышло? Почему тогда о ней заботится злодей? Почему, когда они проходили мимо него в тот день, они даже не поздоровались? Сколько вопросов — и ни одного ответа. У Какурэ появлялись некоторые мысли, но мысли были будто спутавшимися нитками, которые Фуюми должна была распутать. Клубок противоречий, который могла развязать только она. Фуюми с лёгкой неуверенностью подошла к нему, в этот же момент положила руки ему на плечи — её ладони дрожали — и мягко, но настойчиво посадила его на мягкую летнюю траву. Трава была прохладной и влажной от росы. И тут же присела рядом с ним, так близко, что он чувствовал холод её тела. Она начала доставать паспорт и показала его Какурэ — там, на развороте, чётко значилась фамилия Тодороки. Чёрным по белому, официально, неопровержимо. Какурэ едва ли верил в то, что слышал и видел. Реальность дрожала и плыла перед глазами. Фуюми положила паспорт в сумку со слегка расстроенным взглядом. В этом взгляде было то уныние, что угнетало его самого. Та самая безысходность, которую он так хорошо знал по себе. В этот момент он вдруг подумал… — Видимо, Эндевор — херовый папаша… В целом его предположение было верным. Более чем верным. Только сейчас он начал понимать масштаб той боли, которую носила в себе Фуюми. Фуюми молчала, думая, что сейчас Какурэ скажет что-нибудь, что разобьёт её окончательно. Её плечи поникли, голова опустилась, она готовилась к худшему. Но вот Какурэ не собирался так поступать… — Помнишь, что я тебе говорил? Мне плевать, кто тебя родил. Да, я немного в шоке… но знай, что я вижу в тебе совершенно другого человека, чем твой… отец, — с лёгким вздохом заявил Какурэ, смотря ей в лицо. Его голос был твёрдым, несмотря на бурю внутри. Её дыхание спёрло от этих слов, когда она посмотрела с лёгкой надеждой. Глаза расширились, в них забрезжил свет. Ей теперь казалось, что она, видимо, действительно не ошиблась в нём. Что этот странный, замкнутый, социально неадаптированный парень — самый настоящий человек из всех, кого она встречала. Уголки её губ приподнялись, когда она посмотрела на него своими ярко-голубыми глазами. Цвет тот же, что и у её отца, но её взгляд выглядел куда приятнее для него — столь мягкий и тёплый. Даже теплее пламени Эндевора. В этом взгляде не было ни капли высокомерия, ни капли жестокости — только свет. Фуюми поползла и села сбоку от Какурэ, прижимаясь плечом к его плечу. В этот момент она достала из своей сумки дораяки с начинкой из сливочного мороженого — они всё ещё хранили прохладу. Одну из них она протянула ему, и тот наконец без тех прошлых сомнений принял её. Время сомнений прошло. Откусив её, чувствуя, как холодное мороженое тает на языке, смешиваясь со сладостью теста, он услышал, как Фуюми начала тихо говорить, глядя на луну… — В самом деле, я не планировала тебе рассказывать… это толком ничего не изменит. Ведь своим истинным отцом я считаю Акихико… — с лёгкой вдумчивостью произнесла Фуюми, и в её голосе звучала такая уверенность, такая твёрдость, после чего продолжила: — …но ты заслуживаешь знать правду. Я не хочу подвергать тебя опасности из-за моего статуса… От этих слов сердце Какурэ замерло. Пропустило удар, а потом забилось с новой силой. Она ведь действительно говорит это? Она сделала это ради его благополучия… она не хотела, чтобы он пострадал из-за неё, из-за её статуса. Она думала о нём. О нём. Он смотрел на неё уже совсем иначе. Не как на объект изучения, не как на друга, не как на сэмпая. А как на человека. Человека, который прошёл через ад и сохранил способность любить. И он начал понимать куда больше: её статус — это проклятие. Никогда ты не будешь знать, дружат ли с тобой из-за того, какой ты человек, а не из-за фамилии. Никогда не узнаешь, когда на тебя нападут те, кто ненавидят Эндевора, или, наоборот, больные его фанаты. Никогда не узнаешь, в какой момент можешь получить по голове из-за того, что на твоём статусе захотели заработать, потребовав с твоего отца выкуп. В этот момент Какурэ ощутил лёгкий стыд — как он мог думать, кому из них двоих хуже? Как он мог сравнивать свою боль с её болью? Они оба были ранены, оба искали убежища, оба прятались за масками. — Моя мама познакомилась с Акихико в психбольнице после того, как сошла с ума из-за её отношений с моим… отцом. Я начала посещать её с 13 лет. И там познакомилась с Акихико. Он стал мне таким родным… от него я ощутила, каково иметь настоящего папу… — вновь продолжала Фуюми свой монолог, порой кусая дораяки и запивая водой, чтобы смочить горло. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Ей было сложно говорить об этом, но ей нужно было прекратить врать ему, прекратить скрывать. Слишком долго она носила эту маску. Какурэ опустил взгляд, думая о том, стоит ли ему сказать это… стоит ли ей знать, что их боль общая? Что он может её понять? Что он тоже стал жертвой героев, которые не стали светом? Он никогда не думал, как ему завуалировать свою историю — он не думал, что будет делиться ею с кем-то. Но сейчас, глядя на неё, плачущую и улыбающуюся одновременно, он понял — должен. Должен сказать хотя бы часть правды. — Юми-сэмпай… я… я понимаю тебя. Правда. Можешь не верить, но у меня самого была плохая история с героями, где они не стали мне светом… многие так идеализируют их… что аж тошно. От этого они ведь и игнорируют проблемы таких, как ты? — слегка приподняв бровь, спросил Какурэ. Его голос был тихим, но в нём звучала такая убеждённость, что нельзя было не поверить. В это мгновение глаза Фуюми расширились от удивления — она даже не могла ожидать такого. Не могла ожидать такого понимания. Она смотрела на него так, будто видела впервые, будто он только что открылся ей с совершенно новой стороны. В этот же самый момент Какурэ взял её руку в свою — её пальцы были холодными, как всегда, но сейчас этот холод казался уютным, родным. И, не успев даже моргнуть, ощутил, как её голова упала на его плечо. Тяжесть была лёгкой, почти невесомой, но значила так много. Он услышал лишь лёгкий тихий шёпот, смешанный с хныканьем... — Хенси-чан... От такого мягкого прозвища его фальшивого имени, сердце Какурэ чуть не основилось, плечи дрогнули, но Фуюми совершенно на это не обратила внимания. Такие больные эти родственные души, что застряли в своей собственной боли. Они нашли друг друга в этой бесконечной тьме. Смогут ли они разделить её или же будут ею поглощены? Луна светила им сверху, звёзды мерцали в бесконечности, и где-то внизу шумел лес, единственный свидетель этого момента. Момента, когда две израненные души наконец перестали притворяться.