Божество в клетке

Вот же наш Алхимик наконец-то вернулся домой. В свое любимое тихое Хоккайдо, где в ночной тишине не сыщешь ни души, и лишь ветер шепчет что-то в кронах старых деревьев. Вид его был далёк от прекрасного — весь в запекшейся крови и кусках чужой плоти, от него исходил тяжёлый, отвратительный запах смерти. И ведь сам Алхимик осознавал это — но осознавал по иной причине. Той, о которой и не подумаешь с первого взгляда. Медленно, почти ритуально, он начал снимать с себя всё это отребье: чёрный жилет, пропитанный багровыми крапинами; белую шёлковую рубашку, чьи рукава насквозь пропитались грешно-алой жидкостью; перчатки, утратившие первоначальный цвет и ставшие мрачного, бордового оттенка; и, наконец, тёмно-серые брюки, тяжелеющие от непосильной ноши. Вся эта одежда грудно упала на землю — Алхимику не было чего стесняться, что и неудивительно. Ведь вокруг не было ни души. Кому было видеть его, стоящего в одном лишь нижнем белье посреди ночной прохлады? Лишь звёздам да безмолвным теням. Однако уже в следующее мгновение его пальцы нащупали в кармане жилета заветную коробочку. Резким, отточенным движением он чиркнул спичкой о боковину, и ослепительно-яркий огонёк вспыхнул в его руке, словно священный огонь, призванный очистить скверну. Огонь, что должен был испепелить эту одежду, пропитанную греховной кровью. Ведь Алхимик больше не мог носить на себе следы прикосновения к падшему. Это было отвратительно. Это не было знаком победы — это было клеймом кары. Возмездия той грязи, которую не должен осквернять свой взор тот, кто ещё уважает себя. Неподвижный, Алхимик наблюдал, как разгорается костёр. Ярко-жёлтые языки пламени лизали ночную тьму, даря особое, почти живое тепло. Странное, противоестественное тепло для такого холодного места, как Хоккайдо. Но впервые за долгое время Алхимик не испытывал к этому теплу неприязни.

---

Переступив порог дома, он почти сразу набросил на плечи халат — лишь бы только не видеть собственное тело. Он всё ещё не мог смотреть на шрамы, покрывавшие его. С чего бы вдруг? Ведь в своих глазах Ранмару оставался всё тем же ублюдком — ублюдком, что убивает без тени чести, без поистине высокой миссии. Алхимик помнил — помнил, что ему снова предстоит подключиться к связи для встречи с особым партнёром — ведь он обещал. Обещал обсудить итоги их деяния. Всё же он решил остаться в маске — под её холодной личиной ему было проще. Своего истинного лица он не желал раскрывать. С чего бы? Они отнюдь не друзья — всего лишь сообщники, которых свели вместе цели, требующие радикальных средств. Так что никаких душевных, ламповых посиделок между ними и быть не могло. Алхимик знал твёрдо — в его положении можно доверять единицам. Да и те единицы могли оказаться ненадёжны. Эта мысль была вживлена в него наравне со шрамами, став частью самой его сути. Тени в кабинете Акудзи сгустились, вобрав в себя всю тяжесть минувших часов. Воздух стоял недвижимый, пропахший старым деревом, воском и едва уловимым, горьковатым душком реактивов. Он сидел перед монитором, пальцы сплетены в замок. На экране — всё тот же багровый отсвет и искажённый голос, но сегодня в нём проскальзывала новая нота — не просто любопытство, а почти что отеческая гордость. — Фу-фу-фу… — шипящий смех прорезал тишину. — Наши друзья в медиа… поработали на славу. Твою маленькую… театральную постановку… показывают в каждом выпуске новостей. Багровый свет на экране пульсировал в такт далёкому, механическому дыханию. — Они тебя ещё не знают, малыш Акудзи. Не ведают твоего имени. Но уже придумали с десяток кличек. «Призрак Возмездия». «Алхимик Смерти». «Коготь Судьи». — В голосе Все за Одного слышалось нескрываемое наслаждение. — Они боятся. Не просто трусят, глядя на окровавленное ребро в прямом эфире. Они страшатся самого незнания. Кто он? Зачем? Почему мы бессильны его остановить? Акудзи безмолвствовал, но в его алом глазе, притаившемся под маской, на миг вспыхнула искра. Это было именно то, чего он жаждал. Не просто хаоса, но семени сомнения, брошенного в щедро удобренную страхом почву. — Эффект… превзошел ожидания, — наконец изрёк он, голос звучал ровно, но в нём угадывалось глухое удовлетворение. — Общественность видела не смерть героя. Они лицезрели падение идола. Они наблюдали, как тот, кто почитался непобедимым, был разобран на части. На кости и мясо. И вскоре они узрят и причину его гибели. — Именно! — просипел Все за Одного, и его голос на мгновение обрёл мощь и громкость. — Ты не просто убил человека, Цукумо-сан. Ты разбил ещё одну скрижаль их веры. Ты явил им, что под блестящей оболочкой героизма скрывается та же хрупкая, бренная плоть. И это… это бесценно. На экране, сквозь помехи, на миг проступил оскал его рта. — Реакция геройского сообщества? — спросил Акудзи, переходя к аналитике. — Паника, прикрытая громкими заявлениями. Они удваивают патрули, клянутся найти тебя. Но в их глазах… я различаю страх. Они больше не охотники. Они — стадо, учуявшее волка. И это меня бесконечно тешит. Акудзи медленно кивнул. Всё шло согласно их чудовищному, безмолвному сговору. — Поставки… будут увеличены, — продолжил Все за Одного, его голос вновь стал тягучим и сладким, как патока. — Новые реагенты. Более… изощрённые. И список целей. В нём появятся имена поважнее. Общество должно продолжать сомневаться. А для этого ему требуются новые зрелища. — Я понял, — коротко отозвался Акудзи. — Тогда до следующего представления, мой юный протеже. Продолжайте в том же духе. — Багровый свет на экране угас, оставив после себя лишь лёгкий статический треск. Акудзи откинулся на спинку кресла, растворившись в полумраке. Он не видел своего отражения в потухшем экране, но чувствовал всю тяжесть нового статуса. Он был больше не просто мстителем, прячущимся в тени. Отныне он — миф. Призрак, в чьё существование заставляют верить. И этот миф, рождённый в союзе с самим дьяволом, был готов к новым жертвоприношениям.

---

Неумолимое время текло, как песок в часах, и вот настала та особая дата — день, когда им с Фуюми предстояло вновь встретиться. Встреча эта была окутана уникальной, зыбкой атмосферой дня рождения Какурэ, и одновременно дня рождения самого Акудзи. Сам именинник не жаждал шумных торжеств — ему было достаточно увидеть Юми-сэмпай на их обрыве, вновь завести неторопливую беседу, посмеяться вместе с ней. Однако на сей раз воздух между ними был иным — более напряжённым, пропахшим страхом и неуверенностью. — Хенси-чан… это для тебя… — произнесла Фуюми, стараясь удержать на устах лёгкую, почти невесомую улыбку. Но Какурэ, проведший с ней столько времени, видел — видел откровенную фальшь в её улыбке. Он заметил лёгкую, но отчётливую дрожь в её тонких пальцах, сжимавших небольшую, изящно украшенную коробку с зелено-синими узорами. —Не уж то этот ублюдок её беспокоит? — пронеслось в его голове первой, единственно верной мыслью. Ему и в голову не пришло, что именно публичные казни Алхимика заставляли её быть настороже, заставляли рисовать на лице эту дрожащую маску. Он отказывался принять саму идею, что его очищающие чистки могут вселять в неё ужас. Ведь его миссия не была ничем ужасным, верно? Взяв коробку из её рук и коротко кивнув, он принялся её раскрывать. Сдернув белую шёлковую ленточку, он увидел внутри нечто, от чего его сердце начало таять с той же скоростью, что и ледяные часы, что лежали в подарочной коробке. Но помимо этого, внутри таилось ещё кое-что особенное — благовония и особый чай, габа улун. — Я видела, как ты разглядывал буддийские чёткий в магазине, когда я говорила по телефону… Ты выглядел таким заинтересованным. Так что я решила подарить тебе кое-что в этой тематике, — проговорила Фуюми с лёгким, смущённым румянцем, втайне надеясь, что подарок придётся ему по душе. Сказать, что он был тронут — ничего не сказать. Он растаял от того, что она подметила такую, казалось бы, мимолётную деталь. Да, он не был истово верующим. Да, он никогда не молился. Но сам факт её внимательности заставил его душу сжаться в сладком удушье. Она действительно видит его настоящего, только она одна, ведь так? В этот миг, убрав коробку в свою сумку, он внезапно, редкостно порывисто обнял её. Обнял крепко, почти впиваясь пальцами в её спину, опустив голову ей на плечо и тихо мурлыча, словно довольный кот. Однако Фуюми не разделила радости от этого объятия. Она не выносила таких тесных, удушающих прикосновений — не могла их выносить, ведь именно так её обнимала мать, когда её безумие достигало пика и она отчаянно нуждалась в дочери. Снова его ногти царапали её старые шрамы на спине. Ледяная девушка почувствовала, как воздух разом покинул её лёгкие. Она не дрожала, не двигалась — застыла, точно лягушка, парализованная перед лицом опасности. Но в этот миг Какурэ был слеп к её состоянию, ослеплён собственным безумием. Он отпустил её лишь спустя несколько долгих секунд, и в тот момент, пока его руки ещё покоились на её плечах, она увидела взгляд его зелёных глаз — взгляд, что до жути напоминал взгляд её матери в прошлом. Лицо Фуюми побелело, как мел, по телу прокатилась волна тошноты. Тошнило от его безумного, безраздельного счастья. Но как она может не радоваться, когда рад её друг? Что же тогда в ней остаётся от хорошей подруги? И вновь, как старый знакомый, накатило чувство вины — вины, что всегда шла с ней рука об руку, что никогда не покидала её. Вина за то, что не смогла быстро вылечить маму, вина за то, что не в силах помочь Шото, вина за беспокойство, что причиняет семье, и, наконец, вина за то, что она вообще смеет так думать о своём друге. — Спасибо большое, Юми-сэмпай… но что с тобой.? Ты так напугана… Пожалуйста, не скрывай ничего от меня. Если твой папаша… — он всё же заметил её бледность, уловил испуг в её глазах. Но как он смеет требовать от неё правды, если сам опутан паутиной лжи? — Нет… нет… прости… просто… ты же знаешь, что сейчас творится… Я так напугана всей этой ситуацией с тем маньяком… — тут же замотала головой Фуюми, отчаянно надеясь отвести его подозрения об отцовском насилии. Но Какурэ не так-то просто было отбросить эти мысли. Впрочем, её слова его заинтересовали — как ему было не интересоваться её мнением на этот счёт? Что удивительно, она ведь так и не рассказала ему о визите Алхимика в её бар. — Хм? Ты о нём… Его вроде в СМИ прозвали «Алхимиком Смерти»… Знаешь, не думаю, что всё так плохо. Я не думаю, что ты в опасности. Думаю, он не тронет ни тебя, ни твоих родных. Разве что твоего отца. Но знаешь, он наверняка будет этого заслуживать, — последние слова, сорвавшиеся с губ её друга, заставили Фуюми внутренне сжаться. Как он может говорить такое? Как он может хотя бы допускать, что действия того маньяка могут быть оправданы? —Хватит… хватит накручивать себя… он просто пытается меня поддержать… у него просто не очень получается, но он старается… — мысли вихрились в голове, словно клубок червей, пока она стояла рядом с ним. Она сглотнула, ощутив, как холодный пот стекает по виску. Нет, она не может. Нет, она не может выложить ему всё. Может быть, она просто всё неправильно поняла? — Ладно… просто… ты тоже будь аккуратнее? Постарайся не выходить на улицу ночью… — это было всё, что она смогла выдавить из пересохшего горла. И от этого она чувствовала себя жалкой и ничтожной — ведь она не могла понять, что ей делать. Что происходит с Какурэ. Чудится ли это ей, или он и вправду сходит с ума? А может, он уже сошёл?

---

Всё же по возвращении ему пришлось вернуться на базу. На сердце, вопреки воле, оставался тяжёлый, холодный осадок после встречи с Юми-сэмпай, но он заставил себя отодвинуть эти терзающие мысли в самый тёмный угол сознания. Было очевидно, что это — лишь временная передышка, и вскоре он к ним вернётся, как возвращаются к ноющей, не зажившей ране. Едва он пересёк порог базы, как его взгляд столкнулся с решительно приближающейся фигурой Бунсеки. Тот шагал чётко и размеренно, сжимая в руке стопку документов. Выражение его лица было спокойным и бесстрастным, будто он собирался доложить о чём-то обыденном, рутинном. Однако, как вскоре выяснилось, новость, которую он нёс, была куда интереснее и горше, чем можно было предположить. — …Что? Он серьёзно не выплатил долг уже в третий раз? — голос Акудзи прозвучал с ноткой ледяного недоверия. — В контракте всё было чёрно по белому, я даже шрифт обязал сделать везде ровным, чтобы не возникло разночтений… Он словно не мог вместить в себя такое тотальное самоубеждение — слепую веру в свою безнаказанность, в то, что из этой воды он выйдет абсолютно сухим. — Этот клиент был у нас и раньше, — строго, отчеканивая каждое слово, произнёс Бунсеки, пробегая глазами по оставшимся в его руках листам. — Он также не выплатил долг и тогда. Сбежал куда-то далеко, и ваши родители не стали прилагать усилий, чтобы его разыскивать. Они с Акудзи были одного роста, и на мгновение их взгляды встретились, скрестились в молчаливом диалоге. И в этом мгновении им стало абсолютно ясно — они не намерены такого прощать. — Найдите его, — прозвучало распоряжение Акудзи, в то время как он уже отвернулся, делая первый шаг прочь, но всё ещё впиваясь взглядом в документы. — Не важно, сколько средств это займёт. Мы их окупим. Он будто пытался снова и снова перечитать строки, чтобы окончательно убедиться: неужели это правда? Неужели бывают настолько самоуверенные люди, чьё зрение настолько ослеплено, что они не в состоянии распознать смертельную опасность, даже когда она дышит им в затылок? — Конечно, Цукумо-сама, — без колебаний огласил Бункеки и тут же, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты, чтобы отдать распоряжения о начале безжалостной охоты.

---

Пожалуй нам стоит переместиться на особый кадр, кадр когда наш должник был пойман. Не смог он скрываться от тех кто не прощал долгов. Воздух в лаборатории был стерильным и холодным, пахнущим хлоркой, железом и сладковатым запахом свежей крови. Яркий свет безжалостных галогеновых ламп отражался от блестящих поверхностей нержавеющей стали и белого кафеля, не оставляя места теням. На центральном столе, больше похожем на операционный, лежало обнаженное тело мужчины. Его лицо было бледным, глаза закрыты. Рот приоткрыт в беззвучном крике. Акудзи стоял над телом, облаченный в длинный прорезиненный фартук. Его руки в перчатках двигались с выверенной точностью, но в этой точности была едва уловимая скованность. Он видел смерть, видел расчлененные тела — его работа Алхимиком приучила его к жестоким зрелищам. Но быть палачом — одно, а быть хирургом — другое. Тошноты не было, лишь холодная, сосредоточенная решимость, под которой скрывалась новизна процесса. Он сделал Y-образный разрез, но его рука на мгновение замерла, прежде чем начать, будто он мысленно сверялся с прочитанными инструкциями. Движения скальпеля были точными, но лишенными плавности опытного патологоанатома — больше похожими на движения талантливого, но неопытного ученика, который слишком хорошо выучил теорию. По левую руку от него стоял Бунсеки, бесстрастный и неподвижный. Справа, чуть поодаль, стоял Кумоно, лицо которого приобрело зеленоватый оттенок. — Бунсеки, — голос Акудзи был ровным, но в паузе перед фразой чувствовалось легкое напряжение. — Подготовь контейнеры… для транспортировки. Печень и почки — высший приоритет. Он не пил, но много курил, так что его лёгкие будут слишком дешевыми, а может их и вовсе никто не купит. — Конечно, Цукумо-сама, — монотонно ответил Бунсеки. Акудзи сменил инструмент. Когда он начал работать с хирургическими ножницами, чтобы отделить печень, его пальцы слегка дрогнули, задевая соседний сосуд. Не критично, но крошечная струйка крови вырвалась и брызнула на его фартук. Акудзи нахмурился, не от страха или отвращения, а от досады на неточность. Он сжал рукоятки инструмента чуть сильнее, и его движения стали еще более сконцентрированными, почти механическими, словно он силой воли компенсировал недостаток мышечной памяти. — Кумоно, термопакеты, — произнес Акудзи, не отрывая взгляда от раны. Кумоно, бледный и дрожащий, подал упаковку. Акудзи взял ее, и его перчатка на мгновение коснулась дрожащих пальцев Кумоно. Он видел его состояние, но в его собственном взгляде не было ни понимания, ни осуждения — лишь отстраненная констатация факта. Его собственные руки теперь были неподвижны, как скала, но он чувствовал неестественность этой стабильности, достигнутой чистой силой воли. — Привыкай, — сказал Акудзи тихо, его голос прозвучал чуть более резко, чем он планировал. Он снова погрузился в работу, извлекая почку. Действие было выполнено чисто, но он сделал небольшую паузу, осматривая орган, будто сверяя его с мысленным учебником, прежде чем передать Бунсеки. Мысль о Юми-сэмпай снова возникла в сознании — вновь как тяжесть, что не давала ему мыслить внятно, превращая его мысли в кашу. Он мысленно оттолкнул ее, заставив себя сосредоточиться на анатомии, на сосудах, на точности следующего разреза. Здесь царил порядок, и он, пусть и через силу и небольшую, тщательно скрываемую неловкость, был его гарантом. Уже при окончании операции наш дорогой Алхимик сняв одни перчатки уже надел другие — для абсолютно другой работы что не менее важна как та которой он занимался пару минут назад. И после которой он вернётся лишь через пару часов и с новым влиянием на их гнилое общество.

---

Вернулся Алхимик лишь спустя несколько часов. И вновь его безупречно белая рубашка была осквернена — теперь на ней распустились багровые, отвратительные цветы чужой крови. Крови греховной, скверной, от которой следовало очиститься без остатка. В помещении горел телевизор, и его экран высекал из тишины особый, пронзительный звон дикторского голоса, звучавший как сладкий нектар в ушах Алхимика. — Главные новости: сегодня был зверски убит герой «Железная Кровь». Маньяк по прозвищу Алхимик Смерти в ходе схватки вколол ему яд, из-за которого Причуда жертвы вышла из-под контроля и стала вытягивать всё железо из его собственной крови, приведя к мгновенной и тяжелейшей анемии. Показатели были смертельными с первой же минуты. Его не успели спасти. Власти убедительно просят граждан избегать ночных выходов на улицу до тех пор, пока Алхимик не будет обезврежен. — Ты продал свою честь. Теперь твоя кровь ничего не стоит, — тихо, почти беззвучно прошептал Алхимик, приступая к ритуалу очищения — снимая с себя эту запачканную, лживую ткань, положив огромный, но поломанный окровавленный железный меч героя, что он забрал как трофей для пострадавших, на стол. Он прекрасно знал, что этот «герой» годами покрывал его родителей за щедрые взятки, закрывал глаза на их чудовищные преступления и мешал правосудию арестовать главарей мафии. Ему было плевать, что благодаря такой «защите» мафия Цукумо цвела и процветала долгие годы. Ибо его действия губили невинных — тех, кто гиб от рук бандитов ни за что. Вся эта пролитая кровь была на его совести, а Алхимик же лишь выковал из неё своё оружие. Снимая окровавленную рубашку, он краем глаза заметил на столе неприметный брусочек, который вдруг резко раскрылся — и из него, подобно призрачному ручью, полился светящийся голограммный текст. Это было послание. Послание от одной из ближайших группировок, что в прошлом были соратниками мафии Цукумо. Интересно. Похоже, деяния Алхимика привлекли внимание куда более широкого круга лиц, чем он мог предположить вначале.