Божество в клетке

Что удивительно, начнём мы наш путь не с Фуюми или Акудзи — в нашей истории есть особая, зловещая фигура, которая также удостоена нашего пристального взгляда. И имя ей — Князь Тьмы. Да, после каждой встречи с нашим дорогим Алхимиком он не растворялся в небытии. Ведь у него были и свои собственные, грандиозные планы. Но вот были ли в действительности эти планы совместимы с устремлениями Акудзи? Это нам ещё предстоит узнать. А в данный момент наш Все за Одного передвигался на неком подобии инвалидной коляски, но усовершенствованной, напичканной технологиями — всё же битва с Всемогущим оставила на его теле и душе неизгладимый отпечаток. Сейчас он мог пройти самостоятельно не больше пары жалких метров. Но ведь именно к устранению этого недостатка он и стремился всё последнее время, не так ли? Уже в скором времени он оказался возле особой, герметичной комнаты, где его уже поджидал верный друг и компаньон — Кюдай Гараки. — Добрый вечер. Что же там по поводу нашего драгоценного образца В-19? — спросил хриплым, почти механическим голосом Все за Одного, уставившись на эту зловещую дверь. Людей, попавших под исследования Гараки, обозначали лишь буквой и цифрой — будто они не более чем лабораторные крысы. Рядом с комнатой висело досье новой «подопытной», где особо важным подчёркивалась его Причуда: Причуда: регенерация тела до изначального состояния генетического кода. Примечание: невозможна передача из-за несовместимости тел. — Новости не вселяют особых надежд, Шигараки. Ох, как не вселяют. У нашего претендента крайне полезная Причуда, даже выдающаяся, но вот с ней он словно переполненный чан — любой сдвиг может вызывать фатальные нарушения в работе Причуды, так что в Ному нам его превращать не стоит, — с нескрываемым разочарованием произнёс Гараки. Всё же, чем сложнее Причуда, чем более разнообразен набор М-белков, тем невозможнее было совместить её с другими Причудами в Ному, которые позволили бы сделать из человека послушное, безвольное орудие. Но ведь это не единственный вариант, как можно было бы воспользоваться этой силой, не так ли? — Хорошо, это, конечно, удручает, но значит, нам нужно подчинить его волю другими методами. И знаешь… сохрани-ка образец его крови, — произнёс Все за Одного, не отрывая взгляда от досье. В этот же момент Гараки будто бы понял, зачем это нужно — чьей силой Все за Одного хочет воспользоваться на случай, если образец станет непригоден. Гараки лишь едва уловимо улыбнулся и кивнул, вновь скрываясь за дверью лаборатории. Какая жалость, что наш дорогой Акудзи добился своих знаний благодаря отшельничеству и упорству, а не врождённой Причуде. Ведь можно забрать Причуду, позволяющую создавать столь одарённые методики, но не десятилетний опыт проб, ошибок и гениальных озарений. Не по этой ли причине в секретных лабораториях Японии так много учёных с Причудами повышения интеллекта? Не благодаря ли этому удалось присвоить столько чужих, бесценных научных исследований? Все за Одного лишь внутренне ухмыльнулся. Боже, он всегда прекрасно осознавал, какой же он циничный ублюдок. Но ничто не могло остановить его перед главной целью — проклятый «Один за Всех».

---

Вновь мы плавно переходим к нашей дорогой Юми-сэмпай. Всё же болеть ей было суждено не вечно — и в этом сыграло огромную роль лечение Акудзи. Он использовал свои собственные, уникальные сыворотки, в разы эффективнее аптечных. Фуюми уже могла более-менее свободно говорить и немного двигаться. Настал уже второй день с момента, как она пришла в себя, и практически третий день с тех пор, как она была отрезана от братьев, мамы, тёти и папаши. В этот момент она сжимала в руках тот самый кулон, подаренный ей Нацуо и Нацуко много лет назад. Металлическая снежинка в её ладони никогда не растает и будет вечным, холодным напоминанием о близких. Мыслей в её голове было вихрем. Что с ними там? Заметили ли они её исчезновение? Что они сейчас делают? Ищут ли её? А что с мамой и Акихико? Они ведь не беспокоятся за неё, да? Мама ведь не плачет? Мама ведь не вспоминает её детское обещание не умирать до старости? Сердце Фуюми ныло за них, но внутри теплилась слабая надежда, что они скоро встретятся, что мама не будет лить слёзы, не будет изводиться тревогой. Что Нацуо не будет отвлекаться от учёбы, безуспешно обыскивая каждый уголок, что Нацуко не будет в ярости перерывать квартиру, костя себя за неспособность защитить племянницу, которой когда-то обещала быть щитом, что хрупкое состояние Акихико, достигнутое таким кропотливым трудом, не рухнет в одночасье. И, в конце концов, что Шото не будет сходить с ума от беспокойства за её судьбу, к которой их «дорогой» отец даже не притронется. Может, всё же отец хотя бы попытается её найти? Хотя бы ради видимости? Может, ему не всё равно на неё и её жизнь, может, она имеет хоть малейшую ценность в его глазах? Как же Фуюми хотелось в это верить. Но вот сколько в этом монологе повторялось слово «может»? Думаю, считать не обязательно — и без того ясно, насколько шатко всё происходящее. Любой сценарий возможен, и далеко не все из них будут для Фуюми счастливыми. Но не стоит забывать и о чувствах самой Юми, как бы она сама это часто не делала. Вместе с тревогой за близких внутри неё кипел и гнев на действия её бывшего друга. Гнев и… глубокое разочарование. Разочарование от того, что тот, к кому она была небезразлична, тот, кому она искренне хотела помочь, уже не принимал помощи. Она ведь не была дурой — она могла сложить кусочки пазла. Только вот если эти кусочки не были ложью — ведь если его слова о героях были правдой, то всё чудовищно складывалось в её сознании. Но для неё такой выход был неприемлем, и никогда им не станет. Да, герои были виноваты, да, система прогнила, но разве это оправдание? Разве можно вот так, хладнокровно убивать на глазах у перепуганных, ни в чём не повинных людей? Разве цель оправдывает такую цену? В сознании Фуюми — ни в коем случае. Цена эта слишком высока, слишком кровава. В самый разгар её тяжёлых размышлений в комнату вошёл тот самый Алхимик. Что удивительно, она всё ещё не знала его истинного имени — не знала, как к нему обращаться. Но пока и нужды не было. Следом за ним, как тени, шли те же двое мужчин, которых она видела вчера — всё тот же недовольный и всё тот же бесстрастный. Акудзи вновь нёс в руках поднос с едой и лекарствами. Его ладонь, холодная и влажная, вновь легла на её лоб — теперь она могла разглядеть его лицо без лихорадочной пелены. Взгляд Акудзи едва ли напоминал живой — он давно уже был скорее полумёртвым. Будто бы он действительно перерезал себе глотку тогда. Будто бы сейчас им движет не разум, а некая внешняя сила, дергающая за ниточки тряпичной куклы. Удивительная, всепоглощающая жалость и вина по отношению к своему «божеству». Насколько же глубоко он ощущал себя грязным, недостойным. Акудзи снова взял пиалу, чтобы покормить Фуюми. Но в этот момент она слабо придвинула к нему руку, будто пытаясь остановить. Он слегка приподнял бровь, а Фуюми медленно покачала головой, без слов говоря: «Я сама». Для неё такое кормление было унизительным, особенно с его стороны. Фуюми приподнялась и ещё вялыми, дрожащими руками взяла чашу. Она всё ещё не доверяла тому, что в ней. Даже учитывая, что Акудзи её лечил, а не травил. Полностью доверять она не могла. Хотя внутри теплилось то самое, глупое тепло — а что, если личность Какурэ была настоящей? Что, возможно, Какурэ всё ещё перед ней? Что ему, как и тогда, она может довериться? Лишь эта слабая, наивная надежда позволяла ей глотать. Акудзи опустил голову и кивнул, плотно сжав губы. С одной стороны, он был рад, что она восстанавливает силы, с другой — его разрывало чувство вины, делающее его, в его же глазах, грязным отребьем. Акудзи начал аккуратно вставать, и в этот момент Фуюми решила задать вопрос, мучивший её все эти дни. — Что… у тебя с ногой.? — тихо спросила она, с трудом хлебая бульон и наблюдая за его лёгкой, но заметной хромотой. Он замер у шкафчика, к которому направлялся. Он сглотнул, ощутив, как сердце забилось с новой силой. Это всё так же Юми-сэмпай. Всё та же, что заботится о других, даже сама едва держась. Всё та же святая. Акудзи продолжил движение, достал из шкафа свёрток ткани — это было длинное, до щиколоток, шёлковое платье, которое должно было послужить Фуюми ночнушкой. Теми же вялыми шагами он подошёл к ней и так же тихо ответил: — Можешь обо мне не волноваться… ранение несерьёзное. В этот момент Кумоно и Тобивата, внимавшие разговору, уловили его слова. И если Тобивата промолчал, то Кумоно не сдержался. — Какого… Цукумо-сама, да вам пришлось ногу зашивать! Какое ещё «несерьёзное»? Пусть чувствует себя виноватой за то, что ранила вас! — Кумоно совершенно не понимал действий лидера. Он не питал особых симпатий к женщинам и уже возненавидел всех, кто причинял Акудзи вред. Акудзи же был раздражён словами подчинённого и тут же рявкнул, будто загнанный зверь: — Kumono, halt den Mund, dich hat niemand gefragt! — и вот наш дорогой Акудзи заговорил на немецком. Этот язык часто вырывался у него в моменты крайнего раздражения — ненавистная черта, унаследованная от Ранмару. Фуюми же, слушая их перепалку, наконец узнала фамилию Акудзи. Она вряд ли стала бы обращаться к нему по имени после всего случившегося, так что фамилии ей было достаточно. — Цукумо… так тебя зовут? Хорошо, поняла… — тихо пробормотала Фуюми, захватив палочками креветку и едва прожевав, проглотила её. Акудзи медленно повернулся к ней, сменив гнев на что-то похожее на растерянность. — Ах, Юми-сэмпай, не называй меня так! Пожалуйста, называй меня Акудзи, я Акудзи, слышишь? — слова были сказаны без угрозы, но с явным, почти болезненным напором. Он не желал, чтобы Фуюми обращалась к нему как к лидеру Цукумо. Нет, эта часть его личности была ему отвратительна. Ни в коем случае он не хотел слышать такого обращения от неё… Фуюми слегка приподняла бровь от его настойчивости, продолжая пить бульон. Для неё было странно, что он так противился обращению по фамилии. Разве в мафии не принято обращаться именно так? Она доедала, размышляя обо всём, прямого ответа так и не дав. Она не собиралась соглашаться — ведь ещё не была уверена, что вообще будет с ним общаться после того, как он её отпустит. Фуюми ощутила, что после горячего супа кожа её стала излишне горячей, по ней выступил пот. Всё же у неё была её Причуда, и она впервые за это время решила воспользоваться ею для охлаждения. На её щеках, лбу и руках образовался лёгкий, искрящийся слой инея. Но это действие стало фатальным для догадок Кумоно — ведь он наконец понял, почему Акудзи тогда вкалывал себе тот странный препарат. — Цукумо-сама, так это из-за неё вы вкалывали себе ту дрянь, что морозила ваше тело?! Что это вообще значит… зачем?! — в явном, почти шоковом недоумении спросил Кумоно, и его презрение к этой женщине лишь усилилось, даже если её вины тут и не было. Фуюми услышала его слова, и лицо её побелело. Чего? Какой ещё препарат? Что значит «морозящий»? Что тут вообще происходит…? — Aussteigen! — вдруг резко крикнул Акудзи, явно на пределе нервов из-за того, что Кумоно лезет не в своё дело. На этот раз Кумоно прислушался, сжав кулаки, и с тяжёлым топотом направился наверх. Тобивата же остался наблюдать — всё так же бесстрастный, как статуя. И вот с этими людьми Фуюми осталась наедине? — Ты… что…? Что ты делал…? — с леденящим неверием прошептала Фуюми, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она не хотела в это верить. Нет. Это не может быть правдой. Ни за что. Но взгляд Акудзи показывал обратное, да и его реакция тоже… — Юми-сэмпай… это правда… я не вижу тут ничего плохого, я… просто пытался воплотить твои прикосновения, чтобы лишний раз тебя не беспокоить… — на этот раз Акудзи говорил тише, почти виновато, но Фуюми было не до интонаций. Она не смогла сдержать позыв, резко попыталась встать, чтобы дойти до уборной, но в глазах потемнело — пониженный гемоглобин после потери крови давал о себе знать. Фуюми почти рухнула на колени, но Акудзи успел её подхватить. Когда его рука обхватила её живот и она оказалась в его руках, она уже не могла. Просто не могла больше воспринимать весь этот бред. Не могла держаться. Резкий запах рвоты разлился по комнате почти сразу. Вместе со слезами стыда и отчаяния. Нет. Почему она? Почему с ней всё это происходит? Что с ним… вообще не так?! На лице Акудзи не возникло ни капли отвращения — лишь странное, тупое непонимание её реакции. Он видел, как рвота запачкала бинты на её груди. Видел, как её тело билось в мелкой дрожи. Но всё ещё не мог понять. Разве то, что он сделал, было настолько отвратительным? Разве он настолько мерзок, что его святую воротит от него? Акудзи попытался снова взять её, чтобы помочь дойти до ванной, но она оттолкнула его. — Не… не прикасайся ко мне… — пробормотала Фуюми, делая вялые, шаткие шаги к двери, лишь бы стереть с себя эти отвратительные следы. Она едва могла осмыслить мотивы Акудзи. Нет, просто не могла. Для неё это было чем-то за гранью понимания. Всю жизнь она видела лишь безразличие и игнор. Она привыкла к нему. Привыкла, что никто не проявлял к ней такого… болезненного внимания. Но вот Акудзи проявил его в крайней, извращённой форме. И что ей теперь делать? Она знала, как быть, когда её игнорируют, когда на неё взваливают ответственность. Но что делать, когда от неё патологически зависимы? Она… не знала. А может, и знала. Ведь не зря же взгляд Акудзи так сильно, до мурашек, напоминал ей материнский в самые тяжёлые дни.

---

Вновь время неумолимо течёт, сгущаясь в тяжёлые, свинцовые сумерки. Настал глубокий, беспокойный вечер, пропитанный запахом опавших листьев и страха. Наше действие переходит к Нацуо. Нацуо, который всё это время метался, как зверь в клетке, не находя себе места, — и неудивительно. Сейчас он должен был совершить мучительное паломничество в полицейский участок, чтобы получить ответ на вопрос, от которого сжималось всё внутри: чья это кровь на обрыве? Он должен был разомкнуть веки, насильно раскрыть глаза и узреть, оправданы ли его самые чёрные, до сих пор шептавшиеся лишь в подсознании, опасения. Он должен был понять, как жить дальше, если худшее подтвердится. Сердце ныло тупой, непрекращающейся болью — ему было до смерти, до оцепенения страшно. Ведь отрицать очевидное было безумием: пятна крови были слишком свежи, слишком зловеще ярки на сером камне. И особенно, до леденящего душу ужаса, напрягал факт, что Какурэ — тот самый, тихий, странный парень, с которым сестра проводила так много времени, — словно в воду канул. Молчание было оглушительным и многозначительным. Это наводило на мысль, от которой холодели пальцы: возможно, именно он, под маской дружелюбия, куда-то её увёл, унёс, похитил. Но когда Нацуо, сжав в кармане ключи до белизны костяшек, уже переступил порог дома, его взгляд упал на фигуру, застывшую в глубине двора, в тени старого клёна. Его дыхание перехватило. Алхимик. Не в новостной хронике, не в сводках преступлений, а здесь, в шаге от семейного порога, в пространстве, которое должно быть безопасным, хотя таковым не являлось. Он стоял в своей фирменной, белой, с чёрной улыбкой маске, без видимого оружия — будто нарочито демонстрировал, что пришёл не убивать. А в его руке, небрежно, как забытую безделушку, он держал телефон. Нацуо узнал его мгновенно — чехол с вышитой снежинкой, подарок Нацуко. Сердце Нацуо упало в пятки, а потом рванулось в горло, бешеным, болезненным грохотом. Он понял всё сразу. Или ему так казалось. Появление убийцы здесь и сейчас, с вещью Фуюми в руках, было зловещим спектаклем, слишком хорошо поставленным, чтобы быть совпадением. Страх за сестру, острый и животный, на миг пересилил инстинкт самосохранения. Ноги сами понесли его вперёд, к этой тени, к этому воплощению смерти, которая вдруг стала единственным, кто что-то знал. — Ах, дорогой Нацуо, — голос из-под маски прозвучал нарочито светло, почти ласково, но в этой ласковости слышалось металлическое позвякивание. — Я тут нашёл телефон твоей сестры. Что-то случилось? Не потеряла ли? Он протягивал аппарат, как будто предлагал конфету. Этот жест, эта притворная забота, были плевком в душу. Вся тревога, всё бессилие последних дней клокотом вырвались наружу. — Не притворяйся, будто ничего не знаешь, ублюдок, — голос Нацуо сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный такой ненависти, которой он сам в себе не знал. — Ты наверняка как-то знаком с Какурэ… Может, это он тебе и создал твой яд, твою Шифую? И сейчас ты… ты что, пришёл похвастаться? Или предупредить? Он ловил себя на мысли, что вглядывается в щёлочки маски, пытаясь разглядеть там хоть что-то человеческое, признак, подсказку. Алхимик же лишь медленно, с преувеличенной театральностью склонил голову набок, как собака, не понимающая крика. Этот жест был столь же неестественным, сколь и оскорбительным. — Почему ты так говоришь обо мне? — в его голосе прозвучала почти детская обида. — Я ведь обещал, что буду вам верным компаньоном… Я никак не связан с её пропажей… Я искренне хочу помочь в поисках. Вы ведь… вы чистые души. А я, — он сделал паузу, и в ней повисло что-то липкое и опасное, — я готов помогать чистым душам. Защищать их. Слово «защищать», сорвавшееся с уст самого известного убийцы Японии, прозвучало как кощунственная, извращённая шутка. Нацуо почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он резко, почти вырвал телефон из протянутой руки и отпрыгнул назад, будто прикоснулся к раскалённому железу. — Прекрати молоть эту чушь про «друзей» и «чистые души»! — выкрикнул он, и его голос наконец набрал силу, звучную от отчаяния. — Ты нам никто! Ты — смерть в белой маске! С чего бы тебе, чьи руки по локоть в крови, помогать нам? Ты ведь просто издеваешься? Наслаждаешься? Пришёл посмотреть, как мы корчимся от страха? Он задыхался, грудь болезненно вздымалась. Каждая клетка тела кричала, чтобы он бежал, но ноги были прикованы к земле тяжестью незнания. Этот монстр держал ключ. Хоть какой-то ключ. Лицо под маской, казалось, ещё больше «опечалилось». — Мне искренне обидно, что ты так думаешь обо мне… Но моё предложение остаётся в силе. Я буду искать. И если найду что-то важное… я к тебе приду. А пока, — он сделал лёгкий, почти изящный шаг назад, растворяясь в сгущающихся сумерках, — нам стоит попрощаться. До скорой, Нацуо. Очень скорой встречи. Из складок жилета, быстрым, отточенным движением, появился тот самый небольшой флакон с фиолетовым содержимым. Нацуо инстинктивно рванулся вперёд, рука вытянулась, чтобы схватить, удержать, заставить говорить — но пальцы сомкнулись в пустоте. Там, где только что стояла фигура, теперь висела лишь лёгкая дымка, да на земле, будто в насмешку, лежал опавший кленовый лист. Нацуо застыл, дрожа от ярости и бессилия. Его рука, всё ещё вытянутая вперёд, медленно опустилась. «Чистые души». Что он имел в виду? Метафора? Угроза? Может, в его больном мире они, семья Тодороки, действительно были «чисты» — то есть идеальные жертвы? Или… или он говорил это всерьёз? Эта мысль была самой страшной: что за маской скрывается не просто маньяк, а нечто с искривлённой, но собственной системой ценностей, где они занимают какое-то особое, роковое место. Разум отказывался в это верить, но сердце сжималось ледяным предчувствием. Алхимик знал о Фуюми. Интересовался. И теперь, после этой встречи, Нацуо был уверен на все сто: он знает гораздо больше, чем сказал. Его появление с телефоном не было случайностью. Это был намёк. Вызов. И, возможно, начало какой-то своей, чудовищной игры, в которую они все оказались втянуты. Множество вопросов, острых как осколки, резало сознание, но время истекало. Он больше не мог ждать, надеяться, что всё разрешится само. Он сжал в руке телефон сестры — материальное доказательство её связи с этим кошмаром — и, собрав остатки сил, почти побежал в сторону ярко освещённого здания полицейского участка. Каждый его шаг отбивал в висках одну и ту же мысль: Молчание кончилось. Теперь это война. И враг уже пересёк порог нашего дома.