Божество в клетке

Сегодняшний день лёг на плечи героя номер два особенно тяжёлым, свинцовым грузом. Вот же он выходит из здания HPSC, и дверь офиса мадам президента захлопывается за его спиной с резким, финальным щелчком, будто отсекая последние надежды. Новое, многочасовое обсуждение проделок Алхимика не продвинуло дело ни на йоту — оно застыло в тупике, безнадёжное и раздражающее. — Чёртов, изворотливый ублюдок… нужно одолеть его и втолкнуть за решётку как можно скорее, — промелькнула в голове Эндевора гневная, выжженная мысль. Как же цинична и ужасна ирония судьбы — наш «великий» герой всё ещё даже не подозревал, где находится его старшая дочь. Он заметил её отсутствие лишь на третий день — никто не удосужился поставить его в известность о поданном заявлении. Знал бы он, что теряет уже второго ребёнка час за часом, день за днём… Не смог уберечь Тойю, и вот история, кажется, готовится к чудовищному повтору. Этим вечером Эндевор был вынужден зайти в переполненный бумагами и тревогой полицейский участок, где, как оказалось, появились новые, тревожащие сведения. — Эндевор! У нас появилась информация! Касательно Алхимика! — с явной, нескрываемой тревогой выпалил один из офицеров, едва удерживая в дрожащих руках стопку бумаг по этому делу. Герои и полиция в последнее время существовали на грани истощения, едва смыкая глаза. Эндевор тут же насторожился, весь его могучий стан напрягся в ожидании продолжения. — Дело в том, что ваш сын Нацуо… он лично столкнулся с Алхимиком! И в результате их разговора нам удалось кое-что выудить! — офицер сделал акцент именно на информации, а не на шокирующем факте встречи. Но Эндевор услышал именно это: столкнулся. Глаза его сузились до щёлочек, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Мы глубоко ошибёмся, если скажем, что ему было совершенно всё равно на своих «неудачных» детей — но его приоритетом они, увы, никогда не были. Он молчал, заглушая внутренний рёв, пока в голове вихрились обрывки мыслей. Эта тварь действительно решила подобраться к нему поближе… через его же сына. — Этот Алхимик ещё более жалкий и низкий, чем я думал, — пронеслось у него в голове, прежде чем офицер, запыхавшись, продолжил. — В разговоре с вашим сыном он прямо говорил про «чистые души». Утверждал, что готов их защищать — это прямо подтверждает нашу теорию о том, что он нападает лишь на героев с чёрными пятнами в биографии! И даёт понять: в его картине мира есть не только грешники, но и… святые. Мы это предполагали, но теперь есть прямое подтверждение! — речь офицера лилась без перерыва, а Эндевор впитывал каждое слово, холодным, аналитическим взглядом оценивая их. Внезапно его рука протянулась и почти выхватила документ из рук ошеломлённого офицера. Там, среди сухих строчек протокола, мелькнуло знакомое имя. Фуюми. Пропавшая. Его взгляд, обычно неотвратимый, на миг дрогнул. Действительно ли она пропала? И правда ли этот маньяк не причастен? — …Да, ваша дочь пропала, — офицер, наконец, выдохнул, видя, что скрывать бесполезно. — Мы нашли её кровь на обрыве. Сейчас она объявлена в розыск. Комиссия просила не разглашать… Эндевор лишь выдохнул короткую, яркую струю пламени, которая на мгновение осветила его каменное лицо. Вот он теряет второго. Но вот же он, заложник своего же статуса, не может отвлечься от дела мафии Цукумо. Не может поставить семью выше долга. У него нет на это права. Или просто — нет желания? В течение нескольких тягостных минут герой изучал дело. Предполагаемый виновник — Какурэ Хенсин, уже объявленный в розыск. — Так и знал, — глухо отозвалось внутри. — Так и знал, что с этим парнем что-то не так — Он ведь видел это всем своим существом, этим натренированным чутьём на фальшь. Но проигнорировал. Отмахнулся. Какое, в конце концов, ему дело до её личной жизни? И вот теперь… Фуюми — строчка в отчёте, «пропавшая без вести». По неизвестной, ужасающей причине. — Хорошо. Ищите её. Ожидаю результатов в ближайшее время, — удивительно холодное, почти механическое заявление сорвалось с его губ, прежде чем он развернулся к выходу. Каким же леденящим холодом веяло от этого пламенного исполина. Холодом целеустремлённости, которую не могло затмить ничто иное. Да, глубоко внутри, под грудой амбиций и долга, что-то ныло тупой, старой болью. Да, он думал: «А вдруг её уже нет? Вдруг я вновь…» Она была неудачным творением, никогда не вызывала в нём того же, что Шото. Но это не значило, что его душа оставалась к этому совершенно глуха. Но какая, в сущности, разница, что он чувствует, если он прямо сейчас перекладывает всю работу на полицию, будто пытаясь сбросить с себя этот неудобный, тяжёлый груз? Ведь первое, что судит человека — не его тайные подсознательные мысли, а его поступки. Внезапно, едва он распахнул дверь участка, чтобы вдохнуть ночной, прохладный воздух, его взгляд столкнулся с… ним. Алхимиком. Прямо перед лицом. Висящим вниз головой, цепко держась ногами за козырёк над входом. Вновь эта мерзкая, ухмыляющаяся маска с ручьями слез под глазами, которую Эндевор так жаждал испепелить дотла. В тот же миг в фигуру маньяка рванулся сокрушительный поток огня, но Алхимик лишь легко поднял корпус и уселся на уже раскалённый, плавящийся козырёк, будто на трон. — Алло, всем подразделениям, срочный вызов на участок! Здесь Алхимик! Угроза высшего уровня! — закричал в рацию офицер, а Алхимик в ответ звонко, почти игриво рассмеялся, глядя на Эндевора сверху вниз. В бледном лунном свете он казался призрачным, нереальным видением. — Не волнуйтесь так, я просто пришёл послушать, — его голос прозвучал приторно-мягко, сладко, как сироп, но в нем слышалась издевка. — Знаете, меня всегда завораживала природа человеческих грехов. Так интересно наблюдать за беседой двух закоренелых грешников! Атмосфера на улице сгустилась, стала вязкой, как смола. Эндевор вновь вспыхнул — он не был дураком и понимал, о чём тот говорит. Знал, за что его называют грешником. Но признавать это… никогда. Ведь даже сейчас его внимание было разделено: отсутствие действий по поиску дочери было той самой ценой, которую он платил, чтобы бросить все силы на поимку мафии Цукумо. Он помнил главное правило: нельзя использовать Причуду, если есть хотя бы процент вероятности, что в крови жертвы окажется «Шифую». — Знаешь, тебе даже не стоит искать ту бедную девочку, — продолжил Алхимик, и его слова падали, как отточенные лезвия. — Она ведь тебе и не дочь. Очевидно что ты, как грешник, отрекся от настоящей святой, ведь грешник не терпит святости, не думаешь? Новый удар, точный и ядовитый. Для Алхимика отречение это ровно тоже самое что и отказ от родственных связей, а значит, Фуюми больше не его дочь. Алхимик не собирался атаковать физически — ему это было не нужно. Его оружием были слова, его цель — не тело, а устои. Он хотел понять приоритеты системы. Он знал, что Нацуо передаст их диалог. Знал, что полиция узнает. И ему нужно было увидеть, на что они обратят больше внимания — на его теорию о «чистых душах» или на упоминание о пропавшей Фуюми. И они… обратили внимание на него. На угрозу. На Алхимика. Не на жертву. Для системы он был важнее. Он — головоломка, которую нужно срочно решить. А одна пропавшая девушка… разве у них есть на неё время? Или они лишь делают вид, показывая обществу бурную деятельность? Эндевор ощущал, как с каждым ядовитым словом из-под маски что-то внутри него закипает, рвётся наружу, угрожая разорвать его стальную выдержку. Он не стал тратить время на слова — в следующий миг он уже рванулся вперёд, активировав свою «Адскую паутину». Но позади Алхимика уже мелькнуло движение рукой, рассыпалась знакомая фиолетовая пыль, и, отклонившись назад, маньяк растворился в ночи, будто его и не было. Под маской не было видно лица, но было ясно — на нём сейчас самая широкая, торжествующая улыбка. Не злорадства. А… правоты. Он был прав. Ему не стоило сомневаться. Они все — ублюдки, заслуживающие кары. И в особенности тот, кто осмеливается называть себя героем номер два, принося в жертву своему тщеславию даже собственную кровь.

---

В этот же день, поздним, словно затаившим дыхание вечером, Акудзи — что удивительно, в полном обличье Алхимика — вновь появился в подвале, ставшем временной клеткой для Фуюми. Он был в маске и не снимал её, будто эта белая, ухмыляющаяся личина стала теперь его истинным лицом в её присутствии. Рядом, как безмолвные стражи, стояли Кумоно и Тобивата. Они были единственными, кому он мог доверить присмотр за ней. Фуюми уже могла понемногу, неуверенно передвигаться. Услышав скрип открывающейся металлической двери, она повернула голову — и взгляд её столкнулся с этой знакомой, леденящей душу маской. По телу пробежала лёгкая, предательская дрожь — мгновенное, физическое воспоминание о том, с кем она на самом деле имеет дело. Но страх она показывать не желала. Она сидела на краю кровати, её тонкие, бледные пальцы сжимали ткань бордовой сорочки, в которую её облачили. Подняв голову выше, она уже собралась встать, но в следующее мгновение её свобода была украдена. Его руки, обвитые чёрными тату лозами, обхватили её в тягучих, цепких, невыносимо крепких объятиях — именно тех, что Фуюми ненавидела всем существом. Тех, что душили, напоминая о том, как мать сжимала её после смерти Тойи, в приступе безумной, всепоглощающей скорби. Фуюми инстинктивно попыталась вырваться, её взгляд метнулся к Кумоно и Тобивате в немой, отчаянной мольбе о помощи. Она все ещё пыталась вспомнить, кто этот мужчина с паутиной под глазами. Но все же в ответ получила лишь пустоту. Взгляд одного был стеклянным и отстранённым, другого — раздражённым и холодным. Ни тени сочувствия, ни искры человечности. — Юми-сэмпай… мне так искренне жаль… как же бесконечно жаль… Святые не заслуживают таких мучений! — его голос из-под маски звучал с трагичностью, будто он вправду верил в каждое своё слово, выстраивая из них новый, извращённый культ. — Я… я был таким глупцом, думал лишь о себе…думал что мне тяжелее чем тебе… , но ты… боже, у тебя нет отца даже отца нет...в этом мы с тобой похожи... Фуюми остолбенела. Её разум отказался воспринимать этот бред. Что? О чём он? Это какая-то больная шутка? Что вообще происходит в его голове? Её отец...он ведь точно не умер за то время пока её не было, так же...? — Что… что ты несёшь? — её собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно. — У меня есть отец! Я знаю, кто мой биологический отец, и он точно живой! Ты же и сам прекрасно это знаешь… прекрати нести эту чушь! Но в нарисованных чёрных глазах маски не было и тени сомнения. Лишь фанатичная, непоколебимая уверенность в своей, единственно верной, истине. — Юми-сэмпай… Эндевор тебе не отец, он кровно отрекся от тебя своим безразличием, — он выпалил это внезапно, словно резанув ножом. — Думаю, тебе даже станет легче это осознать. Думаю это тебе будет даже приятно, такой человек и не должен брать такую важную роль. Глаза Фуюми расширились до предела, радужки стали крошечными точками в морозной синеве. Лицо её побелело, как мел, будто из него вытянули всю кровь. Думать об этом самой — одно. Слышать это из уст монстра, в чьих руках она находится, — совершенно другое, невыносимое унижение. В глазах защипало от накативших слёз. Но вот главное, что заставило слезы проявится — вовсе не его высказывания об её отце. Фуюми не была слепой: она видела куда больше чем говорила. Но вот что воистину возмутило её так это его бред — как он вообще может буквально отрицать факт их родства, даже не имея ровно никаких доказательств, кроме того, что якобы «он отрекся от неё и тем самым прекратил ровное отцовство»? Фуюми понимала что его слова это именно бред, а манипуляций. К сожалению, она видела слишком много больных бредом за свою жизнь пока навещала мать. И она могла отличить бред от манипуляций. Но боже — лучше бы это была манипуляция. Ведь тогда же Фуюми могла предугадать его действия — но вот сейчас она просто не может. Ведь он буквально бредит и неизвестно, что он может сделать дальше. Эта неизвестность ощущалась как тягучее болото, что при любом неверном шаге не позволит вернуться домой. И это движение, этот мгновенный, непроизвольный признак боли, привлёк внимание Кумоно. Его взгляд, до этого полный презрения, вдруг изменился, стал пристальным, аналитическим. Дочь… героя? Не ищут? Мысль, как искра, проскочила в его сознании. Вдруг он вспомнил...вспомнил маленькую 5-летнюю девочку, что ходила по залу совершенно одна, пока он пытался привлечь внимание отца. И её отец... Эндевор, игнорировал её. Он точно это помнил. Её папаша разговаривал с другими героями пока девочка пыталась как то себя занять. Внезапно он взглянул на эту хрупкую девушку совершенно иначе — не как на досадную помеху, а как на… потенциальную союзницу? Такую же отверженную системой? Может, они не так уж и отличаются? Может, под слоем слабости и слёз в ней скрывается понимание? Но каков же верный путь для такой, как она? В его голове началась молниеносная, циничная переоценка. — Заткнись! Просто заткнись наконец! Завали свою чёртову пасть! — крик Фуюми сорвался в истерике, чистой, животной. Она не знала что делать с тем кто бредит, ей в жизни так и не удалось доказать бредящему его бред, так что было бесполезно что то ему доказывать. Она ударила его в живот, пытаясь оттолкнуть эту давящую громаду. В её теле вновь вспыхнул тот самый, первобытный страх, который она впервые ощутила при виде казни «Эха Агонии» по телевизору. Она не могла смотреть на него. Не могла выносить его. Особенно после вчерашнего откровения о его «наркотике». Сердце колотилось, готовое вырваться из груди, пока массивная, замаскированная тень нависала над её кроватью. После её взрыва взгляд Кумоно снова стал колючим и презрительным. Он не понимал. Не мог понять её ярости. Почему она так обращается с Цукумо-самой? Кем она себя возомнила? Спина Акудзи сгорбилась, военная выправка сломалась под грузом непонятой им реакции. Он наклонил голову набок, изучая Фуюми — свою святую, чьи руки дрожали, чьи глаза блестели от слёз, по чьему лицу струился холодный пот, а дыхание срывалось на прерывистые, частые вздохи. Он… он это сделал? Но что же он сказал не так? Почему она не рада освобождению от лжи? Может, она просто истощена? Наверняка, она ещё в шоке от всего произошедшего… Как же он слеп. Его догадки летели мимо цели. Чтобы понять, что действительно не так, ему нужно было бы вырваться за границы собственной искажённой реальности. Но он был её заложником. — …Прости. — его голос внезапно стал тихим, почти мягким, совершив очередной головокружительный поворот. — Я… я хотел сказать… ты ведь надеешься поскорее отсюда уйти? Ты… не будешь против, если я возьму немного крови для анализов? Мне нужно убедиться, что я тебя вылечил полностью. Слова отчеканивались ровно, вновь повергая Фуюми в ступор этой резкой сменой тона. Её рука судорожно сжала ткань сорочки у сердца. Слегка сглотнув, она выдавила ответ, в котором была лишь усталая надежда на конец этого кошмара: — Ладно… Она просто хотела, чтобы он отстал. Чтобы он убедился, что она здорова, и отпустил её. Она верила — она вернётся к братьям. Снова увидит маму, папашу, тётю. Она верила в это. Зачем ему её держать? Это же бессмысленно, не так ли? В её глазах, несмотря на всё, теплился слабый, голубой отблеск надежды — словно просвет в тучах, обещание ясного неба. Но чуяло ли её сердце, что этот просвет — лишь затишье перед новой, куда более страшной грозой? Ведь даже в этой синеве уже клубился тяжёлый, неумолимый туман.

---

Вечер сгустился, тяжёлый и влажный, будто пропитанный самой этой правдой. Она висела в воздухе между ними, незримая и от того ещё более давящая. Нацуо и Нацуко узнали. Узнали, чья кровь была на обрыве. Надежды Нацуо, такие хрупкие и наивные, рассыпались в прах, превратившись в горькую пыль на языке. А беспокойства Нацуко, её вечная, зоркая подозрительность, оказались не паранойей, а пророчеством. И теперь они стояли перед дверью в палату Рей, за которой слышался и голос Акихико. И вот выбор перед ними встал. Сладкая ложь, дарующая отсрочку, или горькая правда, острый скальпель, вскрывающий гниющую рану, что привела к пропаже Фуюми. Правда, требующая принять страшное: каждый из них, так или иначе, был причастен к этой трагедии. Нацуо сжимал кулаки до хруста в костяшках, взгляд уткнув в грязный пол больничного коридора. Он уже знал. Знание это сидело внутри холодным, твёрдым комом. Отец не собирался участвовать в поисках Фуюми. Разумом Нацуо и не ждал иного, но где-то в глубине, в том потаённом уголке души, где живёт мальчик, всё ещё верящий в чудеса, теплился крошечный огонёк. Теперь он погас, оставив после себя лишь едкий дым разочарования и вкус горечи, прилипший к нёбу. Неужели ему настолько плевать на них? Вопрос был риторическим, и от этого — ещё более болезненным. — Так… он отказался участвовать в деле? — Голос Нацуко прозвучал резко, словно лезвие, рассекая тягучее молчание. В нём слышалось не просто раздражение, а давняя, выдержанная годами ярость, кипящая под тонкой плёнкой самообладания. Она повернула голову к племяннику, и в её глазах, обычно таких твёрдых, мелькнуло что-то похожее на усталую жалость. — …Мы сами справимся. Нам он не нужен. Пусть проваливает к своим «геройским» делам, как чёртово ничтожество, что даже ответственность за детей взять не может. Отвращение, которое она испытывала к брату, было глубоким, почти физиологическим. Оно копилось годами: неотвеченные письма, пустое место на похоронах матери, а теперь — это ледяное равнодушие к исчезновению собственной крови. Нацуо молча кивнул, чувствуя, как её слова, её праведный гнев, вливаются в него, заполняя пустоту, оставленную крушением надежд. Он впитал её картину мира ещё в детстве, как губка впитывает воду, и теперь, даже если бы захотел, едва ли смог бы отделить свои мысли от её убеждений. Слишком прочной была эта связь, скреплённая общим горем и общим разочарованием. — Нацуко-сан… — его голос сорвался в шёпот, полный неуверенности. — Может, позовём Кико? Чтобы она… ну… — Он не мог договорить. Слова вязли в горле, потому что за ними стоял страх — невыносимый, парализующий. Страх увидеть, как рухнет хрупкое равновесие, которое они с таким трудом выстраивали, кирпичик за кирпичиком. Как маме будет плохо, как Акихико накроет волной приступа. Как всё, ради чего они держались, разлетится в клочья от одного лишь произнесённого вслух предложения. В этот момент Нацуко резко развернулась, её плечи напряглись под грузом принятого решения. Она пошла искать Кико, и каждый её шаг отдавался в тишине коридора тяжёлым эхом. Предстоящий разговор висел в воздухе грозовой тучей — он будет долгим, мучительным и, вероятно, самым болезненным со времён смерти Тойи. Он откроет старые шрамы и оставит новые, и от этого знания по спине у Нацуо пробежал холодок. Они стояли на пороге, за которым не оставалось ничего, кроме неприкрытой, уродливой правды.