Божество в клетке

Вот же и новый — хотя, по сути, старый — игрок был безжалостно выведен из игры, его фигура с грохотом опрокинута с доски. И сейчас, в образовавшейся временной пустоте, нашей Юми едва ли мог кто-то помешать в её истинном, главном плане. Первое, что она обязана была сделать, словно священный, давно вынашиваемый ритуал, — прикрепить свои данные в систему безопасности святая святых, в тайное хранилище особо опасного оружия — Шифую. Наш дорогой читатель может заинтересоваться: в чём же глубинный смысл этой рискованной проделки? Всё было, с её точки зрения, до безобразия просто, как математическая формула. Ведь одного лишь ареста членов этой паутины недостаточно, чтобы остановить машину террора. Корни глубже. В первую очередь следовало уничтожить самый источник их силы, самое страшное оружие — то, что месяцами вселяло леденящий страх и отвращение в сердца жителей Японии и сводило с ума героев, вынужденных бессильно наблюдать за жестокими «чистками». И этого она могла добится лишь после ареста нашей гвардий и открыв героям проход к Шифую, даже несмотря на то что внутри терзались сомнения о том, действительно ли Шифую будет уничтожен и похоронен. Все пароли, выжженные льдом на её коже и скрупулёзно перенесённые в дневник, были собраны. В её голове и на бумаге хранились даже те коды, которые позволили бы ей влить свои биометрические данные в базу, стать призраком в самой системе. Но существовала главная, коварная проблема, как шип в самом сердце плана: один из механизмов вбития данных требовал, чтобы защитный проход в хранилище был уже открыт. То есть нельзя было просто прийти и внести себя в систему, пока хранилище запечатано. Это было так похоже на нашего параноидального, вечно подозревающего Акудзи — ведь так исключалась сама возможность, чтобы кто-то без его ведома и контроля попытался вписать себя в святая святых. Но он и не мог догадываться, какой смертельный козырь таился в руках его «женушки», и какие мучительные, ледяные ожоги были скрыты под длинными рукавами её мундира. Медленно, с церемониальной торжественностью, она, Акудзи и безмолвный Тобивата прошли в самое нутро хранилища после того, как тяжёлая дверь со скрежетом отворилась, впустив их в царство металла, химикатов и смерти. В этот миг, пока Акудзи был сосредоточен на кодах, из тела Фуюми, словно её вторая, тёмная душа, выскользнула живая тень. Её цель была ясна: в миг пройти наверх, к терминалу управления, и вписать все пароли, подготовив систему. Она уже знала — дневник в коридоре. Но её личное, физическое присутствие у датчика ой как будет важно в финальный момент. Для этого у неё был свой, отточенный до секунд план. — Получается, нам нужно забрать пару образцов Шифую и других препаратов? — спросил Тобивата, его голос, как всегда, звучал спокойно и бесстрастно, но почему-то в его обычно плавных движениях чувствовалась едва уловимая напряжённость, несвойственная ему. И он стал чаще, почти навязчиво, бросать взгляды на Фуюми — не просто смотрел, а словно пронизывал её насквозь, подозревая, выискивая трещину в её маске. Фуюми же стояла смирно, изящно сложив руки на животе, наблюдая за медленным, почти ритуальным поиском нужных образцов, в то время как Акудзи кивал про себя, сверяясь с чем-то в уме. В один момент он начал искать внутри своего жилета свою записную книжку — в ней был полный список всех нужных дозировок и серийных номеров. Но его пальцы нащупали лишь пустоту. Тяжёлый, раздражённый вздох вырвался из его губ, и он легонько, с досадой шикнул: какая же у него дырявая голова! Но знал бы он, что дело было вовсе не в его памяти, а в ловких, невидимых руках нашей Юми, успевшей извлечь книжку ещё в коридоре, когда тот механически положил её в карман. — Чёрт возьми… Я забыл её в коридоре, пока пароли вводил… — прошептал он, потирая переносицу. В этот момент Фуюми лишь мягко кивнула, и на её лице расплылась успокаивающая, тёплая улыбка. — Не волнуйся, я сейчас схожу за ней! — С этими словами она медленно, не торопясь, поднялась по металлическим ступенькам наверх, в помещение с терминалами. Там её уже ждала тень, сидящая на полу, вот-вот заканчивающая ввод последних кодов. Времени у Фуюми было катастрофически мало, счёт шёл на секунды. В мгновение её рука прижалась к холодной поверхности биометрического датчика, пальцы впились в него, будто желая впечататься в сталь навсегда. Вторая рука потянулась к ручному тесту — в небольшой отсек с её ладони упал заранее подготовленный, идеальной формы кусочек льда. Тот самый механизм что требовал индефикаций не только отпечатков но и причуды. В этот же момент защитный механизм захлопнулся, и на экране пошёл обратный отсчёт — минута на проверку вводящего данные. Для финального подтверждения нужно было обволочь маленькое, вечное пламя в специальной колбе ледяной ловушкой, медленно погасив его. Ведь если бы у неё не было причуды льда в самом деле, она бы не смогла пройти проверку — ведь именно льдом она могла медленно его погасить. Ни вода, ни физическое воздействие не были на такое способны. Фуюми, тяжело дыша — её сердце колотилось с такой бешеной силой, что, казалось, эхо его ударов разносилось по металлическим стенам, — сделала несколько лёгких, аккуратных движений пальцами. Тончайшие ледяные нити выплеснулись из её кончиков и, словно паутина, оплели пламя, заключив его в искрящийся, хрустальный саркофаг, что начал медленно таять покрывая тонкие языки пламени лёгкими каплями расстаявшего льда. По её лицу, несмотря на холод вокруг, стекала капля пота. На экране мелькали проценты загрузки: 95%… 97%… 99%… В мгновение экран осветился ярким, зелёным светом, что далее сразу же потух. — ВЕРИФИКАЦИЯ ПРОЙДЕНА. ДОСТУП РАЗРЕШЁН. Времени не было ни на вздох облегчения. Тень, завершив свою работу, метнулась в коридор, и через мгновение в руках Фуюми оказался тот самый, «забытый» дневник. Он был аккуратно кинут в её ладони, прежде чем тень с лёгким дуновением воздуха, словно вдох, растворилась обратно в её теле. Она резко, с силой выдохнула, и её плечи на мгновение обмякли. Первый, самый опасный шаг был сделан. Победа, вырванная у самой судьбы под носом у бдительных стражей. Руки её опустились на колени, пока она, стоя одна в полумраке, смотрела на кожаный переплёт дневника — этого молчаливого свидетеля всех её грехов и её надежды. Но услышав приближающиеся шаги, она тут же, с силой воли, выпрямила спину, вдохнула ровно. Ни в коем случае она не должна была показывать свою усталость, свою дрожь от только что пережитого напряжения. Из темноты лестницы вышел Тобивата — он пришёл наверх, по всей видимости, чтобы проверить, почему Юми задерживается так долго. Его безэмоциональный взгляд скользнул по ней, выискивая неладное. — Ах, извините, что так долго! Так долго найти дневник не могла! — с нарочито громкой, почти вызывающе весёлой усмешкой произнесла она, протягивая ему томик. Удивительно, как ярко, почти навязчиво оживлённо, она стала себя вести после того, как Кумоно исчез из их жизней — как будто тяжёлая тень наконец рассеялась. Тот же резким, чётким движением выдернул дневник из её рук, и в этот момент его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем это было необходимо. В его обычно пустых глазах что-то мелькнуло — не понимание, не обвинение, а что-то вроде… немого вопроса, ледяной оценки. Затем он резко развернулся, чтобы уйти обратно вниз. Тонкая, как лезвие бритвы, нить нового напряжения повисла в воздухе между ними. Ведь вероятнее всего, наш Кумоно, перед своим изгнанием в небытие, нашёл способ оставить какие-то намёки, дать наставления своему единственному, пусть и молчаливому, соратнику Тобивате. Но что же выльется из этого зловещего наследства? Сможет ли Тобивата, этот человек-инструмент, вновь противостоять своему внутреннему кодексу слепого послушания? Или же он, не столь уж и впервые, посчитает себя достойным — или обязанным — повлиять на судьбу своего покровителя, руководствуясь уже не приказами, а собственным, только что пробудившимся подозрением? Это нам ещё предстоит с тревогой и интересом узнать. --- Новый день, новая разведка под покровом ночи, которая не знала пощады и отдыха. Ведь их планы, как лава, не ждали — они кипели возмездным огнём, что передавался из рук в руки, от сердца к сердцу каждого члена мафии, становясь их общим, ядовитым дыханием. И сегодняшний сбор, тихий и призрачный, обещал быть особенно значимым — ведь с нею были знакомые, почти что родные по несчастью лица: наши дорогие Мизуруи, Низоу и Докурен. Сегодня их было лишь четверо, но этого количества теней было достаточно для бесшумного осмотра будущих маршрутов — тех самых, что должны будут быть постигнуты в грядущий вечер возмездия, когда настанет час их собственного, тихого побега. Лунный свет, холодный и безразличный, падал на их фигуры, освещая волосы, покрытые чёрной, временной краской, и белые маски с замысловатыми, чёрными, почти ритуальными узорами. В этом серебристо-чёрном сиянии они казались не людьми, а мифическими существами, порождениями ночи и мести, выскользнувшими из самых мрачных сказок. Рядом с Фуюми, чуть сзади и сбоку, шёл Мизуруи. Его шаги были лёгкими, почти неслышными. Удивительно, но после той встречи в его квартире, после молчаливого понимания и жеста помощи, он стал особенно доверять ей, неотступно следуя где-то рядом, как тень. Возможно, как бы и сама Фуюми ни отгоняла эту мысль, она чувствовала к нему лёгкую, болезненную симпатию — отголосок родства душ, познавших боль мягкости в мире жестокости. Но вот воспоминания о его нахождении в этом жестоком месте, о совершённых им действиях, не могли оставить её рассудок в покое, наполняя симпатию горьким привкусом вины и осуждения. Так что на него, как и на Акудзи, у неё были свои, чёткие, но не столь уж безжалостные планы. Позади, сохраняя дистанцию, двигались Низоу и Докурен — два молчаливых призрака со своей собственной, глубоко запрятанной болью. Лёгкий взгляд Фуюми скользнул по городскому пейзажу, задержавшись на одиноком уличном телефоне-автомате, пыльном и забытом в век мобильной связи. Мысленно, с фотографической точностью, она зафиксировала его местоположение. В это же время её руки, скрещённые на груди, совершали незаметное движение: внешне это выглядело как простое прижатие кистей к предплечьям, будто от холода. Но на самом деле тончайший, невидимый в полумраке слой инея под её пальцами покрывал кожу рук, вычерчивая на ней миниатюрную, точную карту местности с отмеченными маршрутами и точками, пока её союзники едва ли могли заподозрить, что их ледяная принцесса в этот самый момент создаёт тайный план их же будущего провала. --- Эта ночь, после возвращения, была особенно муторной, выматывающей для Юми. Тело ныло от усталости, но разум был обострён до предела. В своём убежище, в подвале, при тусклом свете одинокой лампы, ей пришлось с ювелирной точностью переносить зарисовки карты с кожи на бумагу. Ни одна ошибка, ни один неточный изгиб улицы не были позволительны — цена была слишком высока. Она знала: Акудзи спит этажом выше. Она знала, что он может проснуться от малейшего шороха. Она знала, что должна быть начеку, хотя эта постоянная, изматывающая бдительность была её привычным состоянием. Едва ли она имела право расслабиться хотя бы на миг, не думая о сиюминутной угрозе раскрытия её планов и её истинной личности. Она слегка, судорожно взглотнула, пытаясь протолкнуть комок сухого страха в горле, когда из глубин тени за её спиной выплеснулась, заструилась знакомая тёмная материя. Сегодня она была намерена связаться с папашей. Ведь они заранее договорились об этом звонке; оба знали — момент истины подступает к самому горлу, дыша ледяным дыханием неотвратимости. В мгновение тень сгустилась, приняв облик Акихико, такого же живого и яркого в своей бестелесности, как в памяти. — Давно мы с тобой не связывались, дочурка! А ты с каждым днём всё хуже и хуже выглядишь! — с неким громким, бравадным сарказмом в голосе заявил он, хлопнув её по плечу невесомой, но ощутимой «рукой». Но сквозь эту напускную бодрость явно проступали нотки глубокого, неподдельного беспокойства за её состояние. Ведь день ото дня она истощала себя, а частое использование тени, этого дарования, отнимающего силы, вдвойне высасывало из неё жизнь. Фуюми лишь легонько, устало улыбнулась, чувствуя это прикосновение-призрак, и ответила с привычной, деловой срочностью: — Отдыхать буду в другое время. А сейчас мне важно, чтобы ты сказал Нацуо достать номер Бест Джинста. Нужен личный номер, у отца он наверняка есть в кабинете, — сказала она, полностью повернувшись к своему папаше туловищем, её глаза, усталые и серьёзные, искали в его тёмных чертах подтверждение. Тот же с расширяющейся, горделивой улыбкой активно покивал своей дочурке, но в этот момент из той же пульсирующей тёмной материи рядом с ним выплыла, обретая форму, вторая, более хрупкая и нежная фигура. Её матери. Сердце Фуюми вдруг замерло, пропустив удар, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. На глаза мгновенно навернулись горячие, предательские слёзы. Это был первый раз с того самого, страшного дня, когда она видела образ своей матери — даже не живой, а этот её теневой отпечаток, созданный её же силой и тоской. Огромная, невыносимая тяжесть всех этих дней лжи, страданий и вины обрушилась на неё всей своей массой. Ведь она принесла столько боли одним лишь своим исчезновением, своим прощанием, которое стало для матери вечной пыткой неизвестности. И в тот миг, когда Фуюми, задыхаясь, хотела выговорить хоть слово извинения, что-то, чтобы снять хоть крупицу этого груза, «руки» её матери из тени обхватили её голову и нежно, но крепко прижали к своей несуществующей, но ощутимой груди. Юми ощутила, как весь воздух разом вышел из её лёгких, уступая место рыданию, которое рвалось наружу. Тёмные, прохладные тени её матери и папаши мягко повели её, почти понесли, к узкой кровати в углу, усадили на край и сами присели по бокам, заключив её в кольцо беззвучной поддержки. И тогда, в этой тесной, тёмной комнате, из глаз дочери полились слёзы — тихие, а затем всё более бурные, неудержимые. Это были слёзы, которые она копила годами, сдерживая их ледяной броней. Теневые фигуры, понимая, что слов сейчас не нужно, просто обняли её по бокам, словно наконец решившись дать ту опору, в которой она так отчаянно нуждалась всё это время. Ту опору, из-за отсутствия которой она когда-то шагнула в эту западню, из-за отсутствия которой так глубоко погрузилась в этот омут лжи и притягательной связи. Слёзы лились из её глаз ручьём, едва давая передышку для вдоха. Ведь она слишком долго молчала. Слишком долго маска сжимала её лицо до боли, до агонии. Вся накипевшая вина — за обман, за предательство тех, кто ей верил; обида — на судьбу, на весь мир; гнев — на себя, на свою слабость; беспокойство — за будущее, за близких; и страшная, всепоглощающая усталость — всё это вылилось в едином, бурном потоке, словно прорвав плотину. Слёзы блокировали горло, не давая ей произнести ни слова, только прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. — П-п-пр…про.с… Она так и не смогла выговорить это заветное, горькое слово «прости», пока захлёбывалась слезами. И слёз не смогла сдержать и теневая фигура матери — беззвучные рыдания сотрясали её призрачные плечи, пока папаша сидел рядом, обнимая длинными, тёмными «руками» их обеих, в бессильной надежде хоть как-то утешить, вобрать в себя их общее, невыразимое горе. Подол её простой ночнушки практически полностью размок от слёз, пока она продолжала рыдать, едва ли в состоянии осознать всю бурю эмоций, что терзала её изнутри и медленно сжирала её тело и дух. Минута за минутой, едва ли осознавая происходящее, каждый из этой странной, скорбной троицы уставал — физически и эмоционально истощался. Никто не был в состоянии полностью вынести ужас и горечь всей ситуации. Никто, даже в этом призрачном облике, не мог до конца осознать, как всё так получилось, как они дошли до этой точки. И вот, когда сознание всех троих, измученное потоками чувств, начало угасать, тени, лишившиеся подпитки концентрации, медленно растворились, вернувшись в тела своих владельцев. Наша бедная Юми осталась одна в холодной тишине подвала, лежа на узкой кровати с опухшими, жгущими глазами и мокрым от слёз платьем. А далеко от неё, в психбольнице, её настоящие родители, Акихико и его дорогая подруга Рей, в ту же ночь спали, неосознанно прижавшись друг к другу в одной кровати, обнявшись во сне, будто интуитивно чувствуя отголоски страданий своей дочери и боли друг друга, прорвавшиеся сквозь время и расстояние в виде безмолвного, общего горя. --- Но вот же, с нашей особо чуткой, пронзительной до самого основания души сцены, мы вынуждены совершить резкий, болезненный переход к особому, тревожному фрагменту истории. Ведь наша сага обширна, как ночное небо, и новые, неожиданные лица продолжают вступать в игру, даже когда старые исчезают во тьме. Ведь этим вечером, в своей до тошноты стерильной, безжизненной комнате, пахнущей миазмами хирургического отделения и едким озоном от работающей техники, он сидел за своим абсолютно чистым, почти клиническим столом. Чистым не от фанатичной уборки, а от того, что им практически никогда не пользовались, как и всеми другими предметами спартанского интерьера — они были декорацией для существа, чья жизнь проходила в движении и молчании. На столе, нарушая эту пугающую стерильность, лежали лишь два предмета, казавшихся инородными телами: старый, до дыр потрёпанный учебник по стратегий что достался Тобивате ещё от Ранмару в туманные дни детства, и… особое письмо. Конверт от Кумоно. Внутри покоился тот самый, сломанный в спешке и ярости диктофон и короткая, отчаянная записка о «истинных намерениях нашей Юми». Но Тобивата знал — даже если он, нарушив все свои внутренние табу, попытается поделиться этим с кем-либо, его ждёт лишь стена недоверия. Кумоно был изгнан, заклеймён предателем. Его слова теперь были ядом, а его улики — мусором. Никто не поверил бы в заявления изгнанника, тем более против той, чей авторитет и близость к Акудзи только укрепились. Его палец, обычно твёрдый и уверенный, теперь дрогнул, прежде чем вновь нажать на единственную кнопку на корпусе повреждённого устройства. Из динамика с шипом и скрежетом вырвалась одна-единственная, искажённая глюками запись. Одна-единственная фраза, настолько испорченная физическими повреждениями диктофона и, возможно, намеренной помехой, что голос на ней едва ли можно было с уверенностью опознать как принадлежащий Фуюми. Но для Тобиваты, который слышал её интонации тысячи раз, этого было достаточно. Слова, словно отравленные шипы, впивались в тишину: — …Особенно учитывая то, что ты так и норовишь забрать отравленное яблоко, что тебе приподносят. Но знаешь...... буду ли я виновата в том, что отравишься яблоком, о яде которого тебя предупреждали? Эти слова, холодные, многослойные, полные скрытой угрозы и почти философской жестокости, особенно глубоко вписались в сознание Тобиваты. Они засели там, как невыводимая инфекция, заставляя его обычно статичные, упорядоченные мысли метаться и кишеть, как черви в перевёрнутой почве, в бессильном поиске выхода. Но в случае Тобиваты это был не поиск пищи, а поиск ответа. Ответа на вопрос, что ему, инструменту, солдату, тени, следует делать. Как должен поступить идеальный исполнитель, когда подозревает, что само сердце системы, которому он служит, заражено? Он слишком хорошо помнил последствия своего прошлого вмешательства, того рокового рассказа о подозрительной связи между Юми и Акудзи в начале всего. Каковы были последствия? Хаос. Боль. Нестабильность, которая чуть не погубила всё. Его собственная жизнь, выстроенная на принципах абсолютного послушания и предсказуемости, была поколеблена до основания. И теперь страх перед повторением этого кошмара был сильнее любого другого чувства. Но сейчас перед ним встал особый, чудовищный выбор. Как сохранить свою жизнь в порядке, тот хрупкий, механистический покой, что он для себя выстроил? Как исполнить свой долг идеального инструмента мафии Цукумо, если инструмент начинает подозревать, что вся конструкция вот-вот рухнет изнутри? Ведь если подозрения Кумоно верны, то её план очевиден: она сдаст их всех. Полиция, камеры, суды, крах всего дела. Вся его жизнь, весь его смысл, вся структура реальности будет разрушена, размазана по стенкам тюремной камеры. Этот исход был для него страшнее физической смерти. И в то же время он панически боялся прямой конфронтации. Боялся непредсказуемых последствий нового раскола, новых обвинений, нового витка паранойи, который снова выбьет почву из-под его ног и поставит под угрозу уже его собственную безопасность и положение возле Акудзи. Боялся вновь оказаться в этом ужасном, подшатнувшемся положении виновника беспорядков. Его сердце, обычно тихое и ровное, сейчас болезненно и громко стучало в груди, отдаваясь эхом в пустой комнате, пока его душа — или то, что он мог назвать душой, — разрывалась в мучительных попытках принять решение. Но в этой внутренней буре зарождалось нечто новое. Не слепое следование приказу, не пассивное ожидание. Рождался особый, невиданный для него ранее шаг. Шаг не инструмента, а… хранителя. Защитника того порядка и того человека, которым он служил. Это был шаг в неизвестность, шаг, полный риска, но шаг, который его извращённая логика и инстинкт самосохранения начали диктовать как единственно возможный для блага его господина и, что немаловажно, для сохранения его собственного, единственного смысла существования. Тишина комнаты сгущалась, ожидая его выбора. А он, не отрывая взгляда от искажённого голоса на диктофоне и старого учебника по стратегии, медленно начинал просчитывать свою самостоятельную, тайную операцию.