surrender

Тишина после того рокового дня длилась не неделю. Полтора месяца. Сорок пять дней молчания, прерываемых лишь дежурными стикерами в Тик-Токе (негласное правило поддержания серии, которому Сону следовал, скрипя зубами). Сорок пять ночей, где единственным напоминанием о Сонхуне были запахи на подушке (нишевая парфюмерия, черт бы её побрал) и призрачные ощущения на коже. Как будто отпечаток его ладони все еще жжет бедро. Сону пытался злиться. Злиться было проще, чем признать другую, горькую правду. Но злость была жидкой, как вода, и быстро утекала, оставляя тоскливый осадок стыда и сожаления, въедливый, как гарь. Он почти поверил, что так и будет вечно. Что Сонхун, получив свое, наконец-то потерял к нему интерес. Переключился на кого-то менее сложного, более покладистого, кого не нужно расшифровывать. Мысль резала по живому, оставляя рваные края, но Сону методично её отгонял, заталкивая поглубже, под слой цинизма и иронии. Он пытался жить. Ходил на пары, скроллил ленту до рези в глазах, пытался досмотреть тот самый фильм ужасов, который так и не посмотрел в ту ночь. Кадры мелькали, звуки гудели, но смысл не цеплял. Все казалось плоской, выцветшей декорацией. Даже его фирменная язвительность в сторис потускнела, став какой-то фальшивой, картонной. Мир был серым, звуки – приглушенными, как из-под толстого стекла. Вечер обыденной пятницы не предвещал ничего сверхъестественного. Без пятнадцати минут суббота. Сону уже был на половине пути к астралу, тяжелые веки слипались, а телефон, лежащий рядом на простыне, жестоко завибрировал, убивая всю сонливость одним резким, назойливым гулом. Сону вздрогнул, сердце дико застучало где-то в горле, перехватывая дыхание. Он нехотя потянулся сквозь вату усталости, надеясь, что это был спам или уведомление из мертвого группового чата. Экран ослепил в темноте, и, увидев отправителя, гнев, острый и обжигающий, как капля кислоты, закипел в груди. Он хотел проигнорировать. Выкинуть телефон в окно. Разбить его о стену. Но... но это был он. Проклятое любопытство, слабость, привычка – все смешалось. Рука, предавшая разум, сама потянулась к клавиратуре, пальцы дрожали. sungh0on: Чё как 23:47

sunoo:

хуяк, с вами радио маяк 23:48

sungh0on: Опять ты кусаешься Я просто спросил 23:48

sunoo:

полтора месяца собирался с силами, чтобы «просто спросить»?

или у тебя там другая временная петля, и для тебя прошло пять минут? 23:54

Сону почти увидел, как Сонхун нахмурился, как его брови сдвинулись, пока он переваривал сарказм. Может, он и правда не понимал, в чем проблема? Для него это могло быть просто... эпизодом. Забавным приключением, забытым к утру. sungh0on: Был занят Дела С пацанами Знаешь как бывает 23:59 Сону, конечно же, знал «как бывает». Он его изредка видел в коридорах или у входа в универ. «Занят». Как удобно. Как будто той ночи, их близости, липкой от пота и стыда, не было вовсе. Как будто Сону был просто фоном. Ему дико хотелось сжаться в маленький, невидимый клубок, чтобы эти колючие мысли не съедали его изнутри.

sunoo:

угомони свои таланты и отвали 00:03

sungh0on: Да погоди Я тебе кое-чё скинуть хотел Тебя напомнило [Вложение] 00:05 Фото. Старого, потрепанного плюшевого мишки с оторванной лапой, лежащего в грязной луже под тусклым светом уличного фонаря. Выглядело жалко и нелепо. Сону хмыкнул. Идиот. Грустный медведь под дождем? Это должно было быть смешно? Трогательно? Глубокомысленно? Он чувствовал, как его щеки предательски нагреваются, как что-то екает в груди. Сонхун всегда умел попадать в незащищенные места своими дурацкими, нелепыми способами, обходя все укрепления.

sunoo:

да уж, прям копия

особенно оторванная лапа. шедевр!

теперь можно спать? 00:08

sungh0on: Ну типа да Просто подумал о тебе С таким же грустным ебалом иногда 00:09 Сону сжал телефон так, что корпус затрещал, а пальцы побелели. «Подумал о тебе». Простые слова, от которых внутри все перевернулось, как в калейдоскопе. Он ненавидел, как его тело и разум реагируют на любую кроху внимания от этого человека. Как предательски смягчается что-то внутри.

sunoo:

у меня не грустное ебало, а злое

особенно когда меня будит идиот в 12 ночи из-за плюшевых игрушек 00:12

sungh0on: Ахаххаха ну да Злючка Но все равно милый Кстати. Чего не писал ? 00:14 Таких претензий в свою сторону Ким точно не ожидал. Он должен был писать? После того, как Сонхун испарился на рассвете, не оставив даже глупой записки, только смятые простыни и чувство использованности? Возмущение било по краям сознания.

sunoo:

ты серьёзно?

сонхун, прости, конечно, но я твоё дерьмо больше хавать не буду

иди нахуй

пожалуйста 00:26

sungh0on: Ебать ты вежливый Нахуй через пожалуйста Иногда такая сучка. Прям заводит Ты один ? 00:27 Хотелось задать встречный вопрос: недостаточно ли было сообщений Сону минуту назад? Создавалось ощущение, что Сонхуну плевать хотелось на всё, что происходило между ними, на эту сорокапятидневную пропасть. Его упёртость была чудесной чертой характера, только в меру. Сейчас она была как таран.

sunoo:

иди к своим шлюхам, мне мозги не выноси 00:31

sungh0on: Ты и есть моя единственная шлюха Я еду крч Загладить вину 00:34 Сону пытался взять из этой ситуации что-то позитивное. За все эти полтора месяца у него не было никаких интрижек, не было его, и подкрадывалась не просто сексуальная фрустрация, а настоящая, изматывающая пустота. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, как и где Сонхун будет всё сглаживать. И тело Сону, предательски, откликалось на эту перспективу волной тепла ниже живота.

sunoo:

похер

дверь открыта 00:35

Вот и всё. Зелёный свет.

—

Холодный, влажный ночной воздух ворвался в прихожую вместе с Сонхуном, принеся запах дождя, асфальта и чего-то неуловимого. Он вошел без приглашения, как хозяин, закрывая дверь за собой с глухим щелчком. Его взгляд, острый и всепроникающий, как сканер, скользнул по Сону – с босых ног в растоптанных носках, вверх по оголенным икрам, к шортам, задержался на мгновение дольше на оголенных коленях, потом выше – к лицу, к глазам, ищущим ответы во мгле. Сону стоял, прислонившись к стене, скрестив руки, пытаясь выглядеть неприступным, но чувствуя, как под этим взглядом кожа горит. — Ну что, злючка, — голос был низким, без обычной игривости, но и без злости, — Разрешишь извиниться? — Ага, конечно, — Сону фыркнул, резко отворачиваясь и бредя обратно в комнату. Он чувствовал его присутствие за спиной, тяжелое, магнитное, слышал шаги, уверенные и чуть замедленные, — ты же виртуоз извиняться. Особенно языком. Мастер бессмысленных смс и пропаж. Он плюхнулся на кровать спиной к вошедшему. Слышал, как Сонхун снимает кроссовки, как его шаги становятся тише по ковру. Комната вдруг показалась очень маленькой. — Ты и правда обиделся, — не вопрос, а утверждение. Сону не оборачивался. — Обиделся? На тебя? Просто устал от твоих игр, Пак. От этого... — он махнул рукой, не находя слов, достаточно острых, чтобы задеть, — от всего этого. Молчание. Потом край матраса прогнулся под весом. Сонхун сел рядом, не прикасаясь. Сону почувствовал его тепло, запах чего-то неуловимо своего, сонхуновского. Сердце заболело, будто кто-то сжал его в кулаке. — Не играю я, — тихо сказал старший, неожиданно серьезно, — Тогда. И сейчас. Сону наконец повернул голову, уткнувшись щекой в подушку. Их взгляды встретились во тьме, рассеченной косой полоской света из окна – уличный фонарь рисовал резкие тени. В глазах Сонхуна не было привычной насмешки или дерзости. Было что-то тяжелое, незнакомое. Напряжение, почти вина, и под ней – та же неутоленная жажда, что и у него самого, темная и беспокойная. — Тогда почему полтора месяца? — голос прозвучал сломленно, обнажая уязвимость, которую так старательно прятал за колючками. — Просто взял и забыл? Как кто-то того плюшевого ублюдка в луже? Сонхун не ответил сразу. Он смотрел на Сону, его взгляд скользнул по его губам, по линии шеи, скрытой воротником растянутой футболки. — Не забыл, — наконец выдохнул он, звук вышел сдавленным. — Думал. Много. О той ночи. О... тебе. Его рука медленно поднялась. Не к лицу, не к волосам. Она легла на бок Сону, чуть выше талии, поверх тонкой ткани футболки. Ладонь была широкой, теплой, твердой, тяжелой. Прикосновение – осторожным, вопрошающим, как будто прикасался к чему-то хрупкому и опасному одновременно. Сону замер, перестал дышать. Никакой резкости, никакого привычного напора. Просто... контакт. — Сону... — Пак произнес его имя почти шепотом, так тихо, так нежно, как никогда раньше. — Я недавно ходил в бар, нажрался в хлам. Когда стало совсем ебано, открыл галерею и начал… целовать экран. Все твои дурацкие селфи, сторис. Даже ту, где ты с кофе и злющей рожей, как разъяренный хомяк. Я пиздецки скучал. И надеюсь, что ты тоже. Хотя бы капельку. Сону не смог ответить. Комок в горле не давал. Он лишь слабо кивнул, чувствуя, как рука Сонхуна начинает медленно двигаться. Вверх, под ребра, к центру спины. Большой палец начал вырисовывать медленные, гипнотические круги прямо через ткань, по лопатке. Вниз, к талии, и вот уже кончики пальцев коснулись оголенной кожи там, где футболка задралась. Каждое движение было намеренно медленным, осознанным, исследующим. Как будто Сонхун заново открывал для себя его тело, заново учил его отклики, запоминал каждую реакцию. Сону закрыл глаза, невольно подавшись навстречу этому тревожащему, ласковому плену, растворяясь в нем. Его собственные руки сжались в кулаки на простыне, ногти впились в ладони. Пальцы Сонхуна скользнули под край футболки, коснулись теплой, гладкой кожи поясницы. Сону вздрогнул, коротко вдохнув. Прикосновение стало смелее. Рука двинулась вперед, скользнула по боку легко. Сону инстинктивно втянул живот, ощущая, как его кожа покрывается мурашками, а низ живота сжимается от нарастающего, томительного ожидания. Тепло разливалось из-под его ладони, проникая глубже, к самым костям. — Расслабься, — прошептал Сонхун, его губы были совсем рядом с ухом Сону. Его рука спустилась ниже, к резинке шорт. Пальцы зацепили край, скользнули под нее. Не спеша. Искали. Нашли пупок. Коснулись его подушечкой пальца, заставив Сону выгнуться с тихим стоном. Пальцы поплыли дальше, вниз, по линии живота, к тому месту, где начинались короткие, мягкие волоски. Сону замер, предвкушая, куда они двинутся дальше. Но Сонхун остановился. Его ладонь легла плашмя на низ живота Сону, чуть выше лобка, теплое, тяжелое давление. Он придвинулся ближе, его грудь почти касалась спины Сону. Второй рукой он осторожно взял Сону за плечо и мягко, но настойчиво повернул его к себе. Они оказались лицом к лицу. В лунном свете Сону видел только блики в темных глазах Сонхуна, смотревших на него с такой сосредоточенной, почти болезненной серьезностью, что стало не по себе. — Скучал, — вновь повторил Сонхун. Просто и без шуток. В этот раз без подвоха. — По тебе. Его рука, лежавшая у Сону на животе, не двигалась. Но ее тепло, ее вес, ее присутствие было оглушительным. Сону не находил слов. Он мог только смотреть в эти глаза, чувствуя, как внутри все сжимается и плавится одновременно. Это было знакомо. Сонхун медленно наклонился, давая время отстраниться. Не встретив сопротивления, его губы коснулись губ Сону. Сначала просто прикосновение. Легкое, пробное. Потом еще одно, тверже. Сону ответил – робко, неуверенно, открывая рот под натиском его губ и поцелуй углубился. Не было жадности первой ночи, не было агрессии. Рука Сонхуна наконец сдвинулась с живота, скользнула дальше, стягивая шорты с нижним бельем, и его пальцы, теплые и уверенные, нашли сокровенное место. — Тише-тише, не бушуй так, — прошептал Сонхун, отрываясь от его губ на миллиметр. Его пальцы начали двигаться, нежно оттягивая половые губы, собирая влагу, потом выше к клитору, кончиком поддевая его, слегка царапая ногтём, поддразнивая. Сону застонал, запрокинув голову. Это было непохоже ни на что раньше. На этот раз не было языка, не было грубого проникновения. Были только эти пальцы, знающие, терпеливые, неспешно разжигающие огонь. Они скользили, надавливали, вибрировали с такой внимательностью к каждой его реакции, что Сону терял связь с реальностью. Он чувствовал, как его тело раскрывается, исходя от этого одного, точного прикосновения. — Хун... — простонал он, его руки вцепились в плечи Сонхуна, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. — Почему так медленно? Сонхун прижал губы к его шее, ниже уха, оставляя влажный, горячий поцелуй. Ритмичные движения его пальцев снизу не прекращались, лишь стали чуть быстрее. — Я так извиняюсь, потерпеть не можешь? — надавив со всей силой на клитор и услышав писк, старший прикрыл глаза, прикусывая молочную кожу ключицы. Ким мог бы потерпеть. Он был мастером сдерживаться. Но не сейчас. Не под этим пристальным, жгучим взглядом, не под этими пытками нежности. Похлопав парня по предплечью – довольно – он чуть отодвинул Сонхуна, заставив его полностью лечь на спину. Приподнявшись на локте, Сону посмотрел на него сверху вниз. Черты лица Сонхуна в ночи казались резче, скульптурнее, глаза горели темным, непроницаемым огнем, но в уголках губ читалось ожидание. — Карма, Хун-а, — прошептал Сону, — Она любит сюрпризы. Твой черед. Снимай. Всё. Сонхун хмыкнул, коротко, почти беззвучно, но в его глазах мелькнуло оживление, азарт охотника, которого внезапно обвели так легко вокруг пальца. Он быстро скинул футболку через голову, обнажив рельефный торс, джинсы и боксеры последовали за ней одним небрежным движением. Сону, полусидя, наблюдал за процессом, его взгляд скользил по сильным рукам, широкой груди, упругому животу с четко очерченными мышцами, ниже… к тому, что уже напряженно ждало его. Он чувствовал, как его собственное возбуждение нарастает, видя это мощное, готовое к нему тело, такое знакомое и все еще новое. Перебравшись на уже голого Сонхуна, Сону пристроился удобно у него на бёдрах. Кончиком пальца, едва касаясь, он нарисовал незамысловатую звездочку прямо на груди старшего. Мышцы под пальцем резко напряглись, Сонхун глухо вдохнул. Сону улыбнулся про себя, умиляясь этой мгновенной, почти рефлекторной отзывчивости. Парень был на взводе, его член твердо уперся в Сону. — Видишь, — тихо сказал Сону, проводя ногтем по той же траектории, вызывая мелкую дрожь, — даже у небожителей есть свои Ахиллесовы пяты. Он пополз повыше, к пупку парня, удобно усаживаясь на его жестком животе. Сейчас он воплотит в жизнь самый грязный, самый унизительный для Сонхуна сценарий из своих ночных фантазий. Мучительно медленно, растягивая момент, как для старшего, чья челюсть напряглась от сдерживаемого нетерпения, так и для себя самого, Сону начал двигаться. Круговые, плавные, почти ленивые покачивания. Его влага, обильная и горячая, оставляла блестящие, скользкие следы на всем прессе Сонхуна, на его коже, смешиваясь с его потом. Сону прикусил губу, подавляя стоны, которые рвались наружу от этого трения, от вида того, как лицо Сонхуна искажается от наслаждения и тщетной попытки сохранить контроль – губы сжаты, глаза прищурены, но ноздри раздувались на каждом вдохе. Пальцы Пака впились в его талию, чуть сжимая мягкие наощупь бока, пытаясь задать ритм, ускорить, но Сону игнорировал это, продолжая свой медленный, дразнящий танец. Некоторое время едкими фразами они не обменивались, по комнате разносились лишь тихие всхлипы и тяжёлые вздохи. Сону уже понемногу уставал, и, хоть трение было интенсивным, до настоящей разрядки было далеко. Долго не думая, он, оторвав руку Пака от своей талии, потянул её повыше, выкинув горько-сладкое: «займись делом, придурок». Сонхуну не нужно было повторять дважды, когда перед ним такой Сону. Чуть пощекотав, он обводит кончиком указательного пальца светло-коричневатый ареол, тут же щипая набухший сосок и выбивая из Кима удовлетворительный стон. Позднее зажигание мелькнуло в голове старшего. В одно стремительное движение он перевернул Сону, заставив его вскрикнуть от неожиданности, и приподнял его бедра. Крепкие руки схватили под ягодицы, поставив на четвереньки. Сону уткнулся лицом в подушку, тихий, подавленный скулеж вырвался из его горла – смесь протеста, стыда и нестерпимого возбуждения. Чувство унижения боролось с навязчивой потребностью быть заполненным именно им, прямо сейчас. — Извинюсь за то, что сейчас сделаю позже, а ты... лежи и будь красивым. Дразня головкой своего члена дырку и похлопывая ею по клитору, Сонхун тут же вошел до самого упора одним глубоким, влажным шлепком кожи о кожу, сбрасывая камень с плеч. Наконец-то он там, где должен быть. Сону вогнал лицо в подушку, подавляя собственный высокий, перехваченный крик. Ощущение было оглушительным: внезапная, почти невыносимая полнота, растяжение, жар, волна давления изнутри. Он замер, задыхаясь, чувствуя, как каждый сантиметр влагалища приспособляется, обжимает вторгшийся член, как пульсирует собственная кровь в висках. Сонхун тянется рукой к его макушке, успокаивающе поглаживая шелковистые волосы, другой он нащупывает видимые ямочки на пояснице, спускаясь ниже, надавливая на анальное отверстие. Ким визжит, отодвигаясь, отрицательно качая головой, давая понять, что не готов. — Значит, в следующий раз, — смиренно выдыхает Сонхун. Значит, следующий раз гарантированно будет. А пока, Пак оттянул бедра назад, почти до конца, давая Сону прочувствовать каждую прожилку на себе, каждую потерю, а затем мощно и плавно вогнал себя обратно. Сону низко промычал, его тело раскачивалось в такт. Каждая мысль испарилась, остались только ощущения. Очень, очень хорошо. Как никогда в жизни. Но в этом блаженстве виднелась щель. Недостаток. Инстинктивное желание большего. Не просто пассивного принятия, а… соучастия. Контроля. Ким грациозно выгнул спину, вытянулся струной, выпятив задницу в немом вызове. Казалось, глубже уже некуда, но он сам насаживался на ствол, тазом встречая каждый следующий толчок, требуя — без слов, лишь мышечным напряжением, коротким прерывистым выдохом — большей силы, большей ярости. Жестче. Сонхун лишь усмехнулся в темноте — короткий, беззвучный выдох, больше похожий на рычание удовлетворенного хищника. Он понял. И не стал терять времени. Его движения трансформировались. Исчезла плавность, осталась только резкая, отточенная мощь. Толчки стали короче, глубже, как удары молота по раскаленному металлу. Каждый вход — точный удар в самую чувствительную точку, заставлявший Сону вздрагивать всем телом, его рот приоткрылся в беззвучном крике, ловя воздух, которого катастрофически не хватало. Под веками взрывались не фейерверки, а целые галактики, сверхновые, ослепляя белым светом боли-наслаждения. Виной ли была его собственная дразнящая медлительность минутами назад? Его вызывающая поза сейчас? Сону не знал. Не думал. Не мог думать. Его целый мир был здесь, в соединении их тел, в дикой, первобытной музыке шлепков кожи, дыхания Сонхуна у него за спиной и собственных сдавленных воплей, глохнувших в пространстве. Каждый нерв был оголен, каждая клетка кричала от перегрузки. Осознание пронеслось, как молния: он сам разбудил этого зверя. И теперь пожинал бурю. Но вместо страха — лишь дикое, пьянящее ликование. Пусть рвет. Пусть ломает. Завтра? Завтра было абстракцией, миражом за гранью реальности. Сейчас, в этом липком от пота, дымящемся от трения аду, ему не хотелось никакого «завтра». Он хотел, чтобы это — эта боль, этот экстаз, эта абсолютная потеря себя в чужой воле — длилось вечно. Чтобы время остановилось на острие каждого толчка, на пике каждого микроспазма, сотрясавшего его изнутри. Сонхун, чувствуя ответную волну безумия, накрывавшую младшего, потерял последние остатки сдерживания. Его руки, державшие Сону за бедра, сжались как тиски, пальцы впились в плоть, оставляя синяки завтрашнего дня. Он пригнул Сону ниже, почти придавив его грудью, судорожно сменяя угол, делая проникновение еще невыносимее, еще глубже. Ритм стал нечеловеческим — яростным, хаотичным, как биение сердца перед остановкой. Он не просто входил — он вбивал себя, каждый раз достигая новой, немыслимой глубины, растягивая пределы возможного. Сону чувствовал, как его внутренности смещаются под этим напором, как мышцы влагалища, доведенные до предела, судорожно сжимались вокруг члена, пытаясь удержать, отторгнуть, принять еще больше. Слезы выступили на глазах, не от боли, а от физиологической перегрузки, от невозможности вместить этот шквал ощущений. Его крики стали хриплыми, надрывными, срывающимися на визг. Он был разбит. Растерзан. Превращен в сосуд, переполненный чужим огнем. Именно в этот момент, на грани потери сознания от сенсорной бури, рука Сонхуна рванулась вперед, обвивая горло Сону. Не сжимая, не душа. Просто легла. Тяжелая, влажная ладонь на его шее. Этот жест, лишенный насилия, но полный абсолютного контроля, стал последней искрой. Взрыв. Сейсмический разлом, прокатившийся от таза до макушки. Оргазм Сону был немым, ужасающим в своей силе. Тело выгнулось, застыв в конвульсивном спазме. Внутри все сжалось с такой силой, что Сонхун, еще толкаясь в последнем отчаянном порыве, зарычал — звук зверя, попавшего в капкан. Он вогнал себя в сжимающуюся пульсирующую плоть еще раз, глубоко, до хруста костей, и замер, прикованный к Сону всем весом. Глухой, протяжный стон, больше похожий на стенание, вырвался из его груди, когда он выплеснулся внутрь, горячим потоком, казалось, выжигающим все на своем пути. Дрожь, как от удара током, прокатилась по обоим телам, сплетенным в один узел. Тишина после была звонкой, как после выстрела. Сонхун медленно, с едва слышным хлюпающим звуком и стоном облегчения-потери, выскользнул из него, тяжело опускаясь рядом с Сону. Рука, сместившаяся с горла, перебралась на живот младшего, тот и не думал ее отталкивать, лишь перекатился на бок, заглядывая Сонхуну в глаза. — Сволочь, — тихо выдавил Ким, окончательно без каких-либо сил, голос сорванный. — Конченый... сволочь. — Истеричка, — просто ответил Сонхун, уголок его рта дрогнул в слабой попытке улыбки. Он притянул Сону ближе к себе, прижимая к горячей, потной груди. Ким сморщил нос от брезгливости, от смеси запахов, но не сопротивлялся, его тело было ватным, безвольным. — Спи, конфета. Утром... сделаю тебе завтрак в постель. Если не сдохну.