О страхе подчиняться, принятии и любви

Сказать, что Ло Бинхэ окончательно потерял голову, значит ничего не сказать. Как и последние остатки уважения, почтительности — лишь одна безграничная любовь к одному ядовитому змею. Шэнь Цинцю позволял(иногда!) проводить вечера вместе. Обычно для этого ему приходилось засиживаться допоздна за бумагами и Ло Бинхэ как раз успевал застать этот момент после всех своих занятий. Он не говорил ни слова, растекаясь в довольной улыбке ублаженного омеги(хотя на него еще даже не посмотрели), готовил учителю чай и садился напротив. Естественно, без разрешения. Даже самый глупый человек понял, что то была оговорка, но разве мог Бинхэ сдержаться рвущееся наружу от счастья сердце? «Его омега...» Ло Бинхэ с радостью будет доказывать и показывать это всем. Шэнь Цинцю не сдержал недовольного выдоха. Он уже как-то по-обычному закатил глаза и сдвинул ближе к себе свои одеяния. Тишина была разорвана этим звуком и быстрым шорохом от Ло Бинхэ — он как можно быстрее, пока учитель не передумал, перебирался к нему под бок. — Этот ученик благодарит учителя.— Довольный омега уткнулся носом в плечо заклинателя. Тот напрягся, как напрягается все время. Но он уже понял, что тот позволит расслабиться и себе. Ему нравится! — Еще хоть слово услышит этот мастер...— угрожающе процедил Шэнь Цинцю сквозь зубы, несчастный свиток с налогами пика Цинцзин чуть было не разорвался. Ло Бинхэ сильнее прижался к нему, неосознанно выпуская еще больше запаха. Знал бы он, что это пугает бету гораздо больше, чем наглая улыбка или прикосновения омеги. Шэнь Цинцю не мог позволить себе терять бдительность, ему нельзя показывать свои слабости и... но против воли, не проходит и пары минут, как неестественно ровная спина расслабляется, а дыхание выравнивается. — Мешаешь, — проворчал бета, выдергивая руку из цепких лапок омеги. — Этот ученик будет тих, — Бинхэ нежился в сандаловом шлейфе учителя. Ему так хотелось, чтобы его еще и погладили. Ему дали так много, но через день этого уже становилось мало. Сегодня он позволил себе немного наглости. В душе демона было слишком холодно и пусто. И если, чтобы заполнить это, нужен весь Шэнь Цинцю без остатка — он добьется его. Где-то в подсознании его пытались вразумить размышления о падении в бездну, но какой дурак будет думать об этом, убаюканный чужим запахом? Верно — Ло Бинхэ. Он приоткрыл глаза, некоторое время завороженно наблюдая за руками Шэнь Цинцю. Тонкие, идеально чистые, без следов и шрамов, но они все равно имели мозоли. Ло Бинхэ тихо заурчал. — А если что-то случиться на Собрании Союза Бессмертных и этот ученик погибнет? — Будь это так, демоны не были бы одним из самых живучих существ. — оборвал его Шэнь Цинцю. С чего тот вдруг начал такую тему? За небольшое время его такого использования, Бинхэ не осмеливался даже дышать. — У тебя течка приближается? — Она сместилась. Ученик предполагает, что из-за того подавителя. Возможно, что и она. — пожал Бинхэ плечами, вжимаясь плечом в плечо беты. Он не чувствовал тревоги, дискомфорта. И его еще не постигло желание строить гнездо. Да и вся бамбуковая хижина сейчас казалась одним большим домом. «Его запах не настолько силен, как обычно.»— подумал Шэнь Цинцю. Омега лежал приятной тяжестью под боком, опуская его самого в спокойное русло. Пока Бинхэ не был в течке, по крайней мере... Нет, с ним в любом состоянии невозможно нормально разговаривать! Даже когда они не видятся! Ло Бинхэ... наблюдает за ним, пока он спит. А Шэнь по какой-то причине... не замечает незванного гостя, из-за чего у него не выходит относится к полукровке без подозрения. — Но вот если бы ученик все же умер, будет ли учителю... — Ло Бинхэ, не продолжай эту бессмысленную тему. — Почему? — пробубнили Шэнь Цинцю в ухо. Тот вздрогнул, быстро подавляя разбежавшиеся от уха горячие мурашки. — Этот мастер... не будет объяснять что-то дважды. Если ты не понял с первого раза, значит, мои старания вбить в твою голову хоть каплю ума были напрасны.— осадил Шэнь Цинцю омегу, сдергивая голову Бинхэ со своего плеча. — Учитель прав. Этот ученик слишком невежественнен, поэтому он просит обучить его снова. — медово произнес омега, не унимаясь, пальцами скользя по поясу одеяний лорда. Даже так, заклинателю казалось, что он чувствует их сквозь ткань. — Наглец! Этот мастер делает свою работу! Если будешь мешать, я выгоню тебя на улицу! — Ученик будет до безумия огорчен. — произнес парень, Шэнь Цинцю готов поклясться, что у того скорбное выражение лица,– у него не останется выбора, кроме как пойти в общежитие. Возможно, Да-шисюн приютит этого ученика. Лорд Цинцзин хотел фыркнуть, но что-то внутри замкнуло. Бинхэ пойдет к Мин Фаню? Непреемлимо! Эта псина не смеет... Что? Шэнь уже не смог сдержать приступа ревности внутри. Часть все же просочилась наружу, оставляя после себя оглушительную тишину. Омега застыл изваянием, завороженный предупреждающим рычанием беты. Беты. Беты... могут рычать так, что сердце ходуном заходится от страха и желания в мгновенном подчинении? Нет, это... Шэнь Цинцю недоволен, что он уйдет к другому!? Это ревность? Ло Бинхэ стал еще счастливее. Все нутро сжалось от радости и сладостного удовлетворения омеги внутри. — Хорошо! Этот ученик не пойдет к Мин Фаню! — напряженная спина заклинателя мгновенно расслабилась вновь. Совсем не заметное движение мышц, но не для омеги, мельком перелапавшей всего учителя и различающего его настрой не только по запаху, но и по реакции тела. И сандал... в последнее время от Шэнь Цинцю исходил слишком слабый. Незаметный для привыкшего к интенсивности омеги. «Шэнь расслабился, но напряжение, получается, мне нравилось больше?»— мысленно ухмыльнулся Ло Бинхэ. Кто бы сомневался. Сейчас он как можно глубже вдохнул древесный аромат, наполненный чем-то новым для него... это и есть ревность? Кажется, он чувствует привкус уксуса на языке. Он видел, как сжались пальцы Шэнь Цинцю на свитке, побелев в суставах. Учитель не смотрел на него, уставившись в одну точку на столе, но его шея и уши были окрашены предательским румянцем ярости и… смущения. «Он сожалеет, — с восторгом понял Ло Бинхэ. — Он сожалеет, что выдал себя. Что показал, что ему не все равно». Молчание затягивалось. Шэнь Цинцю явно не знал, как отыграть эту ситуацию назад. Любое слово сейчас будет подтверждением его слабости. И он решил выбрать игнорирование самого существования Ло Бинхэ. Сделал спокойный вздох, словно его не придавило с другой стороны, развернул следующий документ и продолжил работать. Ло Бинхэ же все было в радость. Главное, что его не прогоняют. Что все его действия чудесным образом игнорируют и не наказывают. Он чувствовал абсолютную свободу, но боялся, что за своеволие его все же выставят на порог. Но не факт, ведь если в голове заклинателя есть доля ревности, то Шэнь Цинцю тут же его вернет обратно. Может, запрет в пристройке. Не сиди он изначально, его ноги подкосились бы от слабости и радости омеги. Шэнь Цинцю являлся ужасным собственником. Бинхэ помнил, как он сражался за свою репутацию, за свой пик, звание, которое добыл трудом и потом и которое без труда разрушилось парочкой слухов и перешептываний. Шэнь Цинцю хранил все, что ему нравилось. И Бинхэ, теперь уже природой омеги надеялся, что эта внимательность к важным для учителя вещам сохранится в другом мире со звериными законами... для него. А... Если он признает Бинхэ не только внутренне, но и внешне, станет ли он так себя вести? Ло Бинхэ был готов верой и правдой сидеть у того в доме, лишь бы это приносило учителю радость. — Что ты хочешь от этого мастера?— устало с подозрением спросил заклинатель, которому стало не по себе от взгляда, коим его мысленно выцеловывал Бинхэ. — Этот ученик не смеет думать и о половине тех вещей, чего он хочет. — скромно отвечает он. «Все, что можно, было уже обдуманно за годы одиночества.» — Наглец. — Шэнь Цинцю уже не скрывая презрения к похотливому животному рядом, спихнул его с циновки от себя, невозмутимо поправляя смятые рукава. Бинхэ стукнулся лопатками о доски и против воли заскулил. За что? Заклинателю не нужна была причина. Знал ли Шэнь Цинцю, что сделает только хуже? Кто, как не главный герой романа для своих женщин в любой ситуации выглядел сексуально? Ло Бинхэ лежал, опрокинутый его же рукой, в совершеннейшей, невыносимой небрежности. Его нижняя одежда невообразимым образом распахнулась(он же только его толкнул!) открывая вид на бледную кожу на груди. Он оперся на локти, приподнявшись, при этом выглядя довольно несуразно. Для других людей возможно. Широко распахнутые от непонимания глаза, чуть приоткрытый влажный рот... Но ноги... ноги от неожиданности разъехались, обнажив внутреннюю сторону бедер и затянутые в мягкие штаны линии, ведущие взгляд туда, куда смотреть было строжайше запрещено. Это была картина такой откровенной, такой неосознанной и оттого вдвойне напряженной, что Шэнь Цинцю почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове на несколько мгровений опустело, а затем волна огня отошла от лица вместе с цветом, стягиваясь книзу живота тугим узлом. — Звереныш. — это был не упрек. Это был хриплый, сдавленный стон, звук, вырвавшийся из самого горла, зажатого смесью ярости, желания и панического стыда. Он не мог на это смотреть. Ни секунды. — Учи-и-итель! — этот жалобный, обиженный возглас только подлил масла в огонь. Он звучал так невинно и так по-детски, контрастируя с тем развратным образом, что был распростерт у его ног. Шэнь Цинцю резко, почти грубо, развернулся, невозмутимо, насколько хватало сил, поправил свои одежды и расправил веер. Он не мог оставаться здесь. Не мог дышать одним воздухом с этим... этим искушением, которое даже не понимало силы своего воздействия. — Иди спать. Он молча, не глядя на омегу, стремительным шагом прошел в глубь хижины и резко дернул за собой занавеску кровати с таким отчаянным усилием, будто пытался отгородиться не от ученика, а от самого себя. От той части себя, что жадно впитала в себя каждую деталь этой картины и теперь требовала большего. Он сел на кровати, скрытый от ученика пологом и прикрыл глаза. Да, простая медитация. Так, как он учит своих учеников. Так, как учили его очень-очень много лет назад. Только, в темноте век ему продолжал чудиться слишком развратный образ. И дело даже не в том, что он был таковым. Как раз наоборот — в позе не было ничего совершенно, что могло бы зацепить его взгляд. Однако Ло Бинхэ всегда рушил его самообладание к чертям. Это уже ни в какие рамки не лезет! Он с шумом выдохнул воздух, открывая глаза и поворачивая голову в направление столика. Он думал, что контролирует ситуацию. Что всего лишь играет на доверии демона, ожидая момента, когда сможет от него избавиться. Как это произошло? Что за чары он использовал! Ло Бинхэ не уходил, а это являлось центром всей проблемы. Запах цветов горчил от непонимания и искреннего недоумения, отчего Шэнь Цинцю внутренне съеживался. Он резко сжал кулаки почти что до крови, что позволило слегка прийти в чувство. А этого хватило, чтобы начать выполнять дыхательные упражнения. Ло Бинхэ завороженно наблюдал за силуэтом учителя на кровати. Что он делает? Почему... так быстро сбежал? Что он сделал не так? Столько вопросов и ни одного ответа. Впрочем, как всегда, когда дело касалось чувств пикового лорда. Лишь запах сандала вызывал необъяснимое чувство напряжения — омега никогда раньше не ощущал такого от учителя. Он принюхался, прикрывая глаза в задумчивости. Уходить... совсем не хотелось. Наоборот. Шэнь Цинцю вновь остался недоволен им, из-за чего ему отчаянно хочется помочь и успокоить. — Учитель, все в порядке? Этот ученик... может как-то помочь учителю?— тихо спросил он и от этой робости Шэнь Цинцю вздрогнул, напрягаясь еще больше. Позвоночник занемел. Внезапно в голове всплыли картинки одной книги, на которую Шэнь Цинцю не повезло наткнуться в библиотеке. Кажется, тогда её кто-то забыл, хотя сейчас у него даже нет сомнений, кто бы это был. Гребанная книженция Цинхуа напомнила ему в о другом, похабном значении слова "помощь". — Заткнись. Этот мастер сказал тебе уйти. — Но учитель! — Бинхэ резко смолк. Что он ему скажет? Что его омега внутри не отпускает его? Что он хочет поближе распробовать запах учителя и успокоить его? Он уже сам начинал ощущать двойное дно этих фраз. Они у него... всегда такие. Он же омега — похотливое создание. Да и до того, как получил этот отвратительный пол, Повелитель Демонов не держал целибат. Кто как не он, знает, что следует за такими словами? Щеки и шея почти мгновенно окрасились пунцовым румянцем. Бинхэ наконец-то встал с пола, неуверенно подходя к кровати. Шаг за шагом, замирая, проверяя, заметили ли, и снова шаг вперед. Запах учителя был напряжённым, потерянным и очень желанным какой-то части внутри Бинхэ. Шэнь Цинцю медитировал, пытаясь скрыть все свое волнение. Все это... даже не вызывало возбуждения. Одно лишь нетерпение и необъяснимый зуд, бегущий словно по всему телу горячими мурашками. Однако Шэнь был полностью уверен, что еще не позволял Бинхэ... В нём нет кровяных паразитов демона... правда же? Тогда что это за отвратительное ощущение? Желание...!? Ло Бинхэ сделал последний неуверенный шаг, его дыхание почти касалось плотной ткани полога. — Учитель, простите этого глупого ученика, — прошептал он, и в его голосе звучала такая щемящая смесь надежды и отчаяния, что у Шэнь Цинцю внутри что-то окончательно сорвалось с цепи. Этот тон. Этот проклятый, жалобный, манипулятивный тон, который взывал к чему-то тёмному и спящему глубоко внутри него! Зуд стал еще нестерпимей. — Я сказал, заткнись! — Шэнь Цинцю резко, яростно рванул ткань своего укрытия в сторону, чтобы в очередной раз проучить наглеца. Но он не рассчитал. Ло Бинхэ стоял слишком близко. Они чуть не столкнулись: лбом Цинцю и подбородком Бинхэ, замерев друг против друга. И в следующие полмига их взгляды встретились на минимальной дистанции. Шэнь Цинцю увидел в этих темных глазах шок, мгновенную вспышку паники, а затем… чистейшую, обжигающую жажду. И прежде чем Шэнь Цинцю успел найти слова, Ло Бинхэ, ведомый инстинктом и годами подавленной любви, наклонился закрыл расстояние между ними. Это было робкое, пугливое прикосновение. Всего лишь мимолетное касание губами его губ. Меньше секунды. Бинхэ даже не прикасался, чтобы удержать равновесие. Все в нём возликовало от радости. Шэнь не впал в ступор, как в тот раз. И теперь на случайность ничего не скинешь. А что он должен был делать, если учитель продолжал быть в плохом настроении? Отчего-то он вдруг подумал, что это его шанс — показать свою пользу как омеги. Того самого существа, способного утешать и любить. Это было сложно тому, кто никогда ранее по настоящему не любил(или не помнил любовь) и лишь только познавал годами здесь, в новом мире, каково это. Каково это, когда тебе наконец позволили действовать, подчиняясь. Когда действуют за тебя. Для Шэнь Цинцю этого оказалось достаточно. Сотни запретов, лет самоконтроля и ядовитой осторожности рухнули в одно мгновение. Он не думал. Он отвечал. Его рука сама вцепилась в затылок Ло Бинхэ, не давая тому отпрянуть, а тот с испугу попытался. Его губы не просто приняли поцелуй — они ответили на него. Жестко, требовательно, почти яростно. В нем не было нежности, это был захват, заявка на владение, сброс всей накопившейся ярости, раздражения и того самого необъяснимого «зуда», что сводил его с ума. Это было наказание и одобрение одновременно. Он слышал, как Ло Бинхэ издал подавленный, задыхающийся звук — не то протест, не то стон, — но не отпускал. Сандаловый аромат смешался с цветочным, создавая дурманящую, густую смесь, которой не было названия. Кажется, даже нос Шэнь Цинцю уловил странное изменение в феромонах Ло Бинхэ. Он чувствовал, как дрожит омега в его руках, цепляясь за него и это лишь подливало масла в огонь. Вторая рука вцепилась в одежды Ло Бинхэ, притягивая его еще ближе, стирая последние остатки дистанции между учителем и учеником, бетой и омегой. Это длилось вечность и одно мгновение. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до прерывистого дыхания, до бешеных ударов сердца в груди. И именно этот звук — собственного учащенного, хриплого дыхания — и вернул Шэнь Цинцю к реальности. Он оттолкнул Ло Бинхэ так резко, словно тот был раскаленным железом. Омега пошатнулся и чуть не упал, глаза его были дикими, губы распухшими, дыхание сбившимся. Он выглядел абсолютно опустошенным и переполненным до краев одновременно. Он замер, находясь в искреннем шоке. «Снова он себя одергивает! Что я сделал не так!?»— мысленно заскулил он. Шэнь Цинцю поднял руку и прикоснулся к своим губам, уже остывающим без тепла другого человека. На его обычно бесстрастном лице было написало чистейшее, неподдельное недоумение, граничащее с ужасом. Ужасом перед самим собой. Он посмотрел на Ло Бинхэ, потом на свою дрожащую руку. — Вон, — его голос был низким, хриплым и абсолютно пустым. В нем не было ни гнева, ни раздражения — только шок. — Немедленно. Вон. Но это прозвучало не как приказ, а как мольба. Как признание собственного поражения. Как возможность передохнуть от этого и все осмыслить в одиночестве. — Учитель... учиииитель — молящим о продолжении голосом заныл Бинхэ, частично одурманенный властью над ним. Он не мог насытиться, не мог остановиться так просто. Если он сейчас уйдет, то ночь будет бессонной, влажной и ужасно одинокой! — Не ной. Разве не этого ты все время добивался? — злобно, пытаясь защититься от собственного смущения, съязвил Шэнь Цинцю. Его пальцы все еще обжигало памятью о прикосновении, а на губах будто бы оставался сладковатый привкус персика. Он с силой сжал простыни кровати, опуская ноги на пол. — Да, но... мало... — Бинхэ все же приблизился, игнорируя нятянувшегося, как струна учителя и приник к нему лбом, его дыхание горячими волнами накатывало на шею учителя. Он уже не боялся, его омежья сущность ликовала и требовала большего. Парень бесцеремонно уселся рядом на кровати. — Достаточно. — отрезал Шэнь Цинцю, но в его голосе уже не было прежней силы, только хриплая усталость и растерянность. Он пытался оттолкнуть его, но рука не слушалась, застыв в воздухе. Он пустил его на свою территорию. Отвратительно. — Малоооо, — продолжил ныть Бинхэ, слишком обнаглевший для такой ситуации. Его руки, дрожащие и неуверенные, поднялись, чтобы обвить шею учителя, притянуть его обратно, туда, где пахло только ими двумя, где рушились все барьеры. — Еще чуть-чуть... учитель, пожалуйста... Этот ученик будет хорошим, послушным... Он больше ничего не попросит! Учитель, я же вам нравлюсь. И вы, видимо, не так просто от меня сбежали и... — тараторил Бинхэ, стараясь сказать как можно больше, пока его не оттолкнули. Шэнь Цинцю выбрал из двух вариантов — слушать похабщину разгоряченного омеги или же заткнуть его желанным для обоих способом. Он выбрал второе. Рука его резко взметнулась, пальцы вцепились в подбородок Ло Бинхэ, заставляя того замолкнуть на полуслове. В глазах омеги мелькнул испуг, но ему было не до него — Шэнь Цинцю уже притянул его к себе, грубо прижавшись губами к его губам. Это был еще более грубый поцелуй. Горячий, влажный, до ужаса откровенный. Ло Бинхэ мгновенно застонал, его тело обмякло, а губы сами собой разомкнулись, впуская учителя в свой рот. Его собственные руки, дрожащие и неуверенные, вцепились в одежды Шэнь Цинцю, пытаясь удержаться, чтобы не рухнуть на кровать от нахлынувшей слабости и блаженства. Шэнь Цинцю не отпускал его. Он словно пытался выжечь этой грубостью, этой близостью, всё то недосказанное, что висело между ними последними годами. Всю ненависть, всю тягу, всю ярость и ту невыносимую, унизительную потребность, которую этот проклятый омега в нем пробудил. Он слышал тихие, подавленные стоны Ло Бинхэ, чувствовал, как тот трепещет в его руках, и это только подливало масла в огонь. Наконец, уже почти задохнувшись, Шэнь Цинцю оторвался от него, оттолкнув его от себя. Оба пытались отдышаться и взгляд омеги, на удивление, не выглядел затуманенным. Заклинатель посмотрел на Ло Бинхэ, который встал, пошатываясь, с ярким румянцем на щеках. Запах вокруг них говорил больше слов. Абсолютное желание друг друга и омега не мог сдержать скулежа. Да когда ж его перестанут останавливать на половине пути! — Вот и всё, — прошипел Шэнь Цинцю, и его голос звучал хрипло и чуждо даже для него самого. — Ты получил, что хотел. А теперь — вон. Пока этот мастер не решил отучить тебя от этой наглости более радикальными методами. Но даже он сам слышал, что в его угрозе не осталось ни капли убедительности. Только усталость, смущение и оглушительное эхо только что случившегося. Хуже всего было отсутствие отвращения от происходящего. Это и смущало, и бесило одновременно. *** Бинхэ. Он... поцеловал Шэнь Цинцю. И получил ответ. Не отпор, не пощечину, а ответ — яростный, требовательный, сжигающий дотла все его щиты. И Ло Бинхэ понравилось целоваться с учителем. Он хочет еще. Еще, еще и еще. Утонуть в этом наслаждении и никогда не выплыть. Все его размышления оказались верны — он никогда не сможет доставить себе удовольствие так, как сделал это Шэнь Цинцю. Он почти ничего не исполнил, но даже от простого поцелуя Бинхэ мгновенно распалился и был готов на все. Эта одна мысль, как навязчивая мелодия, преследовала его повсюду. На тренировках с мечом, где его движения становились резкими и порывистыми при воспоминании о том, как резко Шэнь Цинцю притянул его к себе. На уроках игры на гуцине, где пальцы, вместо того чтобы перебирать струны, замирали, вспоминая ощущение шелка его одежд и тепло кожи под ними. Даже во время медитации, которая всегда давалась ему легко, его сознание упрямо возвращалось к тому моменту — к вкусу его губ, к звуку его сдавленного дыхания, к пьянящему чувству полного подчинения партнеру. Спустя столько лет вынужденного воздержания, его кровь словно вскипела заново. Каждая мелочь — складка на одежде, похожая на ту, что он сжимал в кулаке, отдаленный запах сандала из открытого окна, даже просто вид собственных пальцев — рождал в нем повод вновь и вновь прокручивать в голове тот короткий, бесконечно растянувшийся миг близости. А встречи с самим учителем заставляли омегу выходить из хижины с пустым подносом и красным от стыда и смущения лицом. — Бинхэ, все хорошо? — голос Мин Фаня, полный искреннего беспокойства, наконец прорвался сквозь густой туман его грез. Альфа подошел к нему под дерево, где Бинхэ решил перекусить вдали от всех. Ло Бинхэ медленно перевел на него взгляд, невидящий и сияющий изнутри. —Что? — Ты слишком сильно сжимаешь палочки для еды, — указал Мин Фань, скептически глядя на его тарелку. — они сломались И... ты не ел. Ты уже минут десять просто смотришь на рис с этой... странной улыбкой. Ло Бинхэ опустил глаза и действительно увидел, что бамбуковые палочки в его руке треснули от напряжения, а рис остыл, так и оставшись нетронутым. — Ой... — он смущенно опустил сломанные палочки, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец. — Прости, Да-шисюн. Этот шиди... просто задумался. Мин Фань покачал головой, но в его взгляде читалось скорее привычное недоумение, чем осуждение. —Видно, что задумался. Только обычно ты от мыслей хмуришься, а не... светишься, как светлячок в полнолуние. Ладно, бери, у меня, на удивление, есть с собой. Ешь, пока не остыло окончательно. То мрачнее тучи, то светишься от счастья. Что вообще с тобой происходит? Ло Бинхэ кивнул, машинально принимая новые палочки, но его мысли уже уплывали прочь — к бамбуковой хижине, к человеку, который сидел там, и к надежде, что вечером эта дверь для него снова откроется. Мин Фань не стал обращать внимание на то, что Бинхэ вновь поплыл куда-то далеко к небожителям. Его лишь волновало, что такого произошло? Бинхэ так отчаянно накричал на него в прошлый раз, что он опозорился. Неужели... исправил свою ошибку? Покраснев и решив, что пора уже запираться, Мин Фань ускорил шаг. Однако, несмотря на волнение Бинхэ, их вечерние посиделки продолжались, кажется, еще чаще. Стали ритуалом. Новой, немыслимой ранее нормой. Шэнь не поднимал тему о случившемся, а Бинхэ не стал избегать его, как сделал ранее. Шэнь Цинцю не мог себе позволить просто взять и поцеловать Бинхэ снова. Это требовало бы признания желания, активного действия, которое выходило бы за рамки его пассивного принятия. Поэтому их молчаливая, обоюдная потребность друг в друге компенсировалась простым, физическим присутствием. Большим временем, проведенным вместе в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и ровным дыханием. Бинхэ сидел под боком, иногда за спиной, прислонившись лбом к его лопаткам, иногда — растянувшись на циновке и устроив голову на его коленях. Но сердце омеги всегда продолжало биться обеспокоенно и громко. А вдруг сейчас? А вдруг ему захочется? А может... Шэнь, даже нося внутри себя проснувшиеся амбиции альфы, ни за что не брал инициативу. Он отучил себя от этой привычки, чтобы выжить, чтобы жить проще. Чтобы не возникало вопросов. Его роль заключалась в том, чтобы позволять. Разрешать. Или запрещать. Но не начинать первым. Поэтому, когда Бинхэ, в очередной из дней, лежа на его коленях и делая вид, что читает какой-то свиток, неуверенно, словно ожидая удара, начал играться с его воротником одежды, Шэнь Цинцю не среагировал. Когда пальцы омеги заскользили по шелку, касаясь кожи на шее, он лишь перевернул страницу с чуть более резким, чем обычно, щелчком. А когда Бинхэ, ободренный молчанием, медленно приподнялся, его глаза томные и полные надежды, и словно специально, медленно и соблазнительно облизывается (а он делает это специально, он ведь все еще мастер соблазнения с опытом гарема в сотни человек), Шэнь Цинцю лишь фыркнул. Звук сухой и насмешливый, полный понимания всего этого наигранного омежьего спектакля. Бинхэ мгновенно покраснел до корней волос и опустился обратно на колени, пряча пылающее лицо в складках одежды учителя. Прошло достаточно времени, чтобы Шэнь Цинцю смог вернуть себе самообладание. Эти мысли и желания больше не смущали его так яростно. Он просто... принял их как данность. Как погоду. Как факт своего существования. А постоянство, даже в виде назойливого, влюбленного омеги, не должно смущать. Его можно лишь терпеть. Или поощрять. Сегодня Шэнь Цинцю был настроен на первое. Он не отстранился. Не оттолкнул. Он просто положил руку на голову Бинхэ, больше ничего не делая. Просто, чтобы была там. — Бинхэ, — его голос прозвучал ровно, без укора, но и без поощрения. Это было просто доказательство. Показ того, что он все видит, все понимает, и что этот жалкий спектакль нисколько не впечатляет. И от этого спокойного, владеющего тона, по спине Ло Бинхэ пробежали мурашки, странно смешиваясь со стыдом. Потому что даже такое внимание — скучное, снисходительное — было для него лучше, чем полное отсутствие. И потому что где-то в глубине души он понимал, что эта рука на его голове и этот ровный голос были для Шэнь Цинцю высшей формой проявления... чего-то очень близкого. Он несколько минут поерзал, и не выдержав, произнес: — Но хочется же... — смущенно, почти неслышно, пробормотал он тому в складки ткани на животе. Это была не просьба, а жалобное признание , вырвавшаяся против его воли. — Звереныш, — повторил Шэнь Цинцю. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь усталая от этого всего эмоция. Но в этом простом слове была тончайшая, отточенная годами язвительность, которая резала глубже любого наказания. И эффект был мгновенным. — Простите... — тут же выдохнул Ло Бинхэ, и вся его наглая, упертая уверенность испарилась, словно ее и не было. Его плечи сгорбились, он буквально уменьшился в размерах, стараясь стать меньше, незаметнее. Отчего-то наглость и упертость мгновенно таяли, стоило начать думать о истинной близости. Не о фантазиях обладания, а о реальном, физическом контакте, который требовал взаимности, уязвимости и... возможности быть отвергнутым. Вот мгновенно. Он терял все свои навыки, весь свой опыт блистательного соблазнителя, стоило Шэнь Цинцю пристыдить его этим одним, совершенным тоном. Потому что все те победы в прошлом были пусты. Они не значили ничего. Они были игрой, спектаклем, где он держал все ниточки в своих руках. Никто не мог ему перечить. А здесь... здесь он был абсолютно беззащитен. Его желание было настоящим, идущим из самой глубины души, а не от скуки, жажды власти или умысла. И поэтому любое слово, любой взгляд Шэнь Цинцю, полный холодного понимания, заставлял его сжиматься от странного ощущения горечи и стыда. Ему казалось, что учитель видит его насквозь — всю его пошлую, отчаянную, ненасытную жажду, — и презирает его за это. Он замер, не смея пошевелиться, чувствуя, как горит его лицо, прижатое к шелку. Его сердце колотилось уже не от желания, а от страха — страха быть окончательно оттолкнутым, высмеянным, униженным за свое самое сокровенное желание. Рука Шэнь Цинцю все так же лежала на его голове. Не гладила. Не отталкивала. Просто лежала. Владея. Напоминая, кто здесь задает правила этой странной, мучительной и такой желанной игры. Но и Шэнь Цинцю это уже надоедало. Тоже самое происходило и в прошлый раз. Ло Бинхэ... нужно постоянное подтверждение его важности и близости. А Шэнь... ненавидел что-то объяснять дважды. Шэнь Цинцю вздохнул с раздражением. Сладковато-горький запах неуверенности, стыда и страха, исходивший от омеги, мешал сосредоточиться на работе. Он был густым и липким, забивающим нос и лёгкие. — Какой-то странный омега, — произнес он вслух, глядя в свиток, но обращаясь именно к Бинхэ. — Ему не хватает одного раза для доказательства. Стоит подать знак недовольства, и он вновь сомневается. Ло Бинхэ замер, не понимая, к чему клонит учитель. Шэнь Цинцю медленно опустил к нему голову. Его взгляд был тяжелым и анализирующим. —Почему у этого мастера ощущение, что Бинхэ думает, будто у него есть двойник-омега, с которым он обращается лучше, а настоящего, того, что здесь, можно вечно держать в черном теле и кормить крохами? Бинхэ побледнел так, что даже губы его посерели. Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. —Нет! Ученик ни в коем случае... Что? — он совсем запутался. О каком двойнике речь? Он всегда был один. Всегда. Но на секунду его накрыл настоящий ужас. Ло Бинхэ ведь... и является двойником. Пародией на ученика этого мира. Тем, кто никогда не принадлежал "этому" Шэнь Цинцю. И прежде чем он позволил себе потерять лицо, его оборвали. — Так прекрати вести себя так, — голос Шэнь Цинцю стал тише, но от этого лишь опаснее, — словно у тебя есть возможность сбежать и быть отвергнутым. Словно ты постоянно носишься с этим своим... призраком неудачника, которого нужно постоянно утешать и убеждать. Надоело. Он сказал это с плоской, почти скучной интонацией, но каждое слово било точно в цель, обнажая самую суть внутреннего конфликта Ло Бинхэ. Тот самый раскол между его прошлым «я» — великим и могучим, способным взять то, что хочет и униженным, неуверенным мальчиком омегой — его нынешней сущностью. Ло Бинхэ сполз с Шэнь Цинцю, и сидел, ошеломленный, с широко раскрытыми глазами. Учитель видел. Видел сквозь него. Видел ту самую трещину, которую он годами пытался никому не показывать. И самое главное — Шэнь Цинцю не предлагал ему утешения. Он требовал. Требовал прекратить это самоуничижение. Приказывал выбрать одно — либо ты жалкий неудачник, заслуживающий лишь жалости, либо ты тот, кто сидит здесь, у моих ног, и имеет на это право. Тот, кто в конечном итоге добился желаемого. Это был не упрек. Это был... вызов. Приказ перестать метаться между двумя своими ипостасями и предстать перед ним цельным. Воздух снова переменился. Запах страха и стыда стал тоньше, в нем появились ноты шока и... зачарованной надежды. Ло Бинхэ медленно выпрямил спину, все еще не в силах вымолвить ни слова, но его взгляд уже не был устремлен в пол. Он смотрел на Шэнь Цинцю, пытаясь осмыслить масштаб только что произошедшего. Учитель уже отвернулся к своим бумагам, будто ничего и не произошло. Но напряжение в его плечах выдавало, что он ждет. Ждет, какой выбор сделает его странный, неправильный омега. Вернуть себе самообладание для Бинхэ было плевым делом. Его способностям к адаптации можно было лишь позавидовать. Если учитель не хочет, чтобы Бинхэ чувствовал стыд и страх от своих желаний. То он не будет их скрывать и бояться отторжения. Блять, он же поцеловал его! Он не отверг, а наоборот, принял, пусть и не сказал об этом ни слова. Шэнь Цинцю не собирается его бросать (раз уж он терпит его вот уже сколько времени и даже позволяет такое), а значит, грустить над его грубостью и правда нет смысла. Его не презирают. Парень тут же прижимается к учителю сбоку, вновь обретая свою наглую, щенячью уверенность. — Хорошо. Этот ученик все понял, — заявляет он, и в его голосе снова звенит та самая медовая уверенность, что была до стыда. — Слишком яркое убеждение, — парирует Шэнь Цинцю, не отрываясь от свитка. — Ты ничего не понял. — Почему это!? — искренне возмущается Бинхэ, и Шэнь Цинцю усмехается про себя. Вот когда надо — и нормальным, с эмоциями быть может. И тогда Шэнь Цинцю поворачивает к нему голову. Медленно. Его взгляд тяжелый и непроницаемый. Он смотрит на него секунду, две, заставляя омегу замереть в ожидании чего-то, а затем наклоняется и слегка, почти невесомо, прикасается губами к его губам. Это не поцелуй. Легкое, быстрое прикосновение, без намёка на страсть или дальнейшее продолжение. Просто... печать. Подтверждение: «Вот видишь? Я здесь. Ты здесь. Идиот». Бинхэ широко раскрыл глаза, в них вспыхивает ослепительная надежда, он уже готов ринуться в атаку, но... Но Шэнь Цинцю уже отвернулся назад к своим бумагам, как будто ничего и не произошло. Дело сделано. Точка поставлена. От осознания того, что продолжения не будет, из груди Бинхэ вырывается тихий, жалобный стон — смесь наслаждения от только что случившегося и мучительного разочарования. Он, весь красный и растерянный, стыдливо отпускает рукав учителя и, словно у него подкосились ноги, просто разваливается на полу за его спиной, прикрывая лицо руками. Он лежит там, не шевелясь, и сквозь пальцы чувствует, как горит его лицо. Его губы горят. У него всё горит. А Шэнь Цинцю спокойно продолжает читать, но уголок его рта предательски подрагивает. Бета слышал этот стон. И ему было достаточно. — Это жестоко, учитель, — смущенно бормочет он сквозь пальцы, не в силах поднять на того взгляд. Его голос приглушен ладонями и полон детской обиды и стыда. «Почему я так смущен!?» — этот вопрос яростно крутится в его раскаленной голове. Почему из гордого демона полукровки, перед которым трепетало сотни наложниц, он превращается... в Нин Инъин? Мысль поразила его, как удар молнии. Да. Именно. В ту самую, вечно краснеющую, неловкую, сбивающуюся с ног от одного его взгляда Шицзэ Нин. Она тоже всегда была слишком легко смущающейся, ее уверенность тоже испарялась под взглядом того, кто ей нравился, оставляя лишь милую, беспомощную неловкость. Но она была наивной дурочкой, что многого еще не знала. Ирония судьбы оказалась горькой и унизительной. Он, Ло Бинхэ, Повелитель демонов, объединивший три мира, повелитель гарема, мастер интриг и соблазна, теперь валяется на полу, пряча лицо, от одного лишь мимолетного прикосновения губ того, кого он сам же годами желал. Он ненавидел это чувство. Эта потеря контроля над собой, над своим имиджем, над своими реакциями. Это была худшая форма поражения — поражение перед самим собой. И каждый раз это било по нему как в первый. Шэнь Цинцю, услышав этот сдавленный, полный стыда упрек, лишь издал короткий, тихий звук — нечто среднее между фырканьем и сдержанным смешком. Он не оборачивался. — Жестоко? — его голос прозвучал ровно, но в нем слышалась едва уловимая издевка. — Или просто... недостаточно? Ло Бинхэ привык, что его аппетиты ублажают до отвала. А здесь ему дали ровно одну кроху. И он не знал, что с ней делать. Даже это крошечное внимание спустя столько лет было неожиданным. Он ожидал того, что произошло на днях, а не издевки нежностью. Шэнь Цинцю снова попал в яблочко. Снова прочитал его как открытую книгу. Ло Бинхэ простонал еще громче и зажал уши ладонями, пытаясь спрятаться от этой беспощадной проницательности. Он предпочел бы тысячу пощечин этому спокойному, унизительно точному анализу его собственной жалкой реакции. Это он считывает всех, как открытую книгу! Его не должны понимать лучше него самого! Он и правда был как Нин Инъин. Только еще глупее. Потому что у нее не было за плечами опыта, который делал его нынешнее поведение таким смехотворным и смущающим. «Закрыл уши, как Ю Нянь, когда я назвал её обольстительницей. Возмущаюсь, как А-лин из своей гордости...»— с каждой секундой в голове полукровки всплывало все больше и больше наиболее запомнившихся ему девушек, отчего смущение становилось еще более обжигающим. Он катался позади учителя по полу с закрытыми ушами и глазами, полностью погрузившись в свой стыд и позорные сравнения, словно ракообразное, пытающееся зарыться в песок от стыда. Пока Шэнь Цинцю это не надоело. Он терпеливо выдержал несколько минут этого спектакля, наблюдая за ним краем глаза, и наконец сдался. Собственное напряжение стало невыносимым. Ведь он, между прочим, и сам большего хотел. Этот короткий, дразнящий поцелуй был пыткой и для него. Резким, точным движением он положил ладонь тому на грудь, заставляя Бинхэ вздрогнуть и дернуться от неожиданности. Не дав ему опомниться, Шэнь Цинцю одним сильным движением поднял его и притянул к себе, грубо усадив обратно на свое место, как непослушного щенка. Бинхэ ахнул, широко раскрыв глаза, полные слез и недоумения. Шэнь Цинцю смотрел на него и его собственное дыхание сбилось. В его обычно холодных глазах пылало что-то темное и нетерпеливое. Бинхэ завороженно сглотнул, чувствуя, как в груди шевелиться точно такое же желание. — Наказание закончено, — бросил он коротко, сдавленно, как будто слова давались ему с трудом. И, не дав Бинхэ вымолвить ни слова, он снова притянул его к себе, и этот поцелуй был грубым и подчиняющим. Лорд Цинцзин целовал его сильно, жадно, почти по-звериному, выпуская наружу всю ту ярость, желание и злость, что копились в нем все эти недели и месяцы. Это был поцелуй утверждение своего права. В нем не было ни капли той нерешительности или стыда, что терзали Бинхэ. Была только чистая, нефильтрованная потребность. И Ло Бинхэ плавился от радости и ликования, что смог добиться того, что вызвал это в учителе. Что смог достичь желаемого. Того, ради чего пришел в этот мир. Бинхэ удовлетворенно застонал прямо в его губы, и этот звук — чистый, безраздельный восторг и предвкушение — казалось, окончательно сжег последние остатки сомнений в Шэнь Цинцю. Учитель не ограничился лишь поцелуем. Одна его рука крепко держала омегу за талию, прижимая к себе, заявляя права, а вторая поднялась и легла на шею Бинхэ. Не лаская, а надавливая — точно, уверенно, — на разгоряченную, пульсирующую кожу прямо над железами. Эффект был мгновенным и оглушительным. Бинхэ буквально поплыл, его тело обмякло и затрепетало от нахлынувшей лавины чувств. Зрение помутнело, в ушах зазвенело. Это было слишком. Слишком интенсивно. Чересчур близко к краю пропасти безграничного наслаждения. И он, совершенно теряя голову, двинулся еще ближе, инстинктивно вжимаясь в учителя, закидывая руки ему на плечи, цепляясь за шелк его , как утопающий за соломинку. Он был готов тонуть в этом, готов был позволить Шэнь Цинцю разобрать его по частям, если тот этого захочет. Полная, безоговорочная капитуляция. Шэнь Цинцю чувствовал, как трепещет его омега под пальцами, слышал его сдавленные, прерывичные вздохи, и какое-то темное, глубокое удовлетворение заструилось в его крови. Это была власть. Но не та, что достигается силой или страхом. А та, что дается добровольно, в обмен на обещание удовольствия и принадлежности. И это было намного сильнее и глубже, чем до этого. Он углубил поцелуй, его пальцы на шее Бинхэ не ослабевали ни на секунду, продолжая оказывать то самое, необходимое давление, которое сводило парня с ума, заставляя его издавать тихие, беспомощные звуки где-то на грани между болью и наслаждением. Они уже не сидели, а почти лежали на циновке, и от былой сдержанности Шэнь Цинцю не осталось и следа. Остался только голод. И омега в его руках, готовый его утолить. Бинхэ открыл глаза и затуманенно посмотрел на Шэнь Цинцю. В его обычно ясных, преданных глазах отразился неизвестный учителю огонь — дикий, необузданный, по-настоящему демонический. Это была не просто страсть, а та самая, глубинная жажда, что делала его таким опасным и таким притягательным. Казалось, если Шэнь сейчас позволит хоть чуточку больше, Бинхэ не выпустит его из постели следующую неделю, месяц, год... заточив в объятиях и сладком плену. Но Шэнь Цинцю вдруг стало все равно. Все его принципы, страхи и сомнения растворились в этом взгляде, в густом, сладком запахе полной отдачи. Он видел не угрозу, а... предложение. Приглашение утонуть. Бинхэ, ведомый инстинктом, неуверенно приоткрыл рот — немое, вопросительное разрешение. И Шэнь Цинцю столкнулся с полными животности действиями омеги. Заклинатель замер на мгновение, все еще пытаясь сохранить хоть призрак контроля, не осмеливаясь проникнуть в его рот языком первым, боясь спугнуть или показаться слишком жадным. Показать, что окончательно потерял контроль и следует желаниям Бинхэ все еще было слишком великим подвигом для беты. Но Бинхэ сделал это быстрее. С тихим, нетерпеливым звуком он сам ринулся навстречу, его язык скользнул вперед, настойчивый и влажный, втягивая Шэнь Цинцю в глубокий, бездонный поцелуй, в котором не было уже ни стыда, ни неуверенности, только животная, знающая точно, чего она желает, потребность. Это был уже не поцелуй, а слияние. Телами, языками, запахами. Завоевание и добровольная сдача одновременно. Шэнь Цинцю ответил ему с той же яростью, его руки впились в бедра омеги, прижимая его еще ближе, стирая последние границы. Он слышал свои собственные сдавленные стоны, смешивающиеся со стонами Бинхэ, чувствовал, как по телу бегут мурашки от этого неприкрытого, дикого желания. Он больше не думал. Он просто чувствовал. И позволял чувствовать себя. Руки Бинхэ оказались на шее учителя. Он почти полностью уселся на Шэнь Цинцю. Поглощенный моментом, его пальцы, нежные и любопытные, легли на кожу там, где когда-то у беты были железы. И кожа — та самая кожа, что скрывала под собой лишь старые, затянутые совершенствованием шрамы, — отозвалась тихой, предательской дрожью. Там нечего было ласкать, нечего стимулировать, но место оставалось чувствительным и отзывчивым. Даже чересчур. Из груди Шэнь Цинцю вырвался странный, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом, заставивший его резко прервать поцелуй и отстранить омегу от себя. — Нельзя, — его голос прозвучал слегка громче и резче, чем нужно, выдавая внутреннюю панику. — Трогать шею запрещаю. Ему не нравилось. Не нравилось, что на самом деле... нравилось. Это порочное, унизительное удовольствие от прикосновения к тому, чего больше нет. Этот способ доставить ласку использовали на альфах, на полноценных партнерах. У него нечего было ласкать. Только шрамы и память о том, кем он когда-то мог быть. Он не мог себе этого позволить. От этого... его голову мгновенно наполняли отвратительные воспоминания. Шея навсегда останется для него запрещенным объектом удовольствия. — Но учителю нравится, — томным, слегка возмущенным голосом, не понимая глубины травмы, парировал Бинхэ. Его глаза блестели от уверенности, почувствовавшей его реакцию. — Даже если... там ничего нет, вам ведь нравится! Вы достаточно чувствительный здесь. «Ты бета, но кто сказал, что шея не может быть чувствительной?» Он говорил с энтузиазмом, снова протягивая руку, чтобы продолжить невесомо гладить учителю шею. Шэнь Цинцю молниеносно перехватил его запястье, убирая руку от своей шеи. Его хватка была железной. — Я сказал, нельзя, — его голос стал низким, плоским и очень опасным. В нем не осталось и следа от недавней страсти. — Иначе я сейчас же выгоню тебя. Угроза подействовала мгновенно. Весь энтузиазм и упрямство сдулись с Бинхэ. Он тут же притих, его плечи сгорбились, а взгляд опустился. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и осторожно отполз на почтительное расстояние, сжимая свои запястья, как будто на них уже остались следы от захвата. Страсть момента испарилась, сменившись тяжелым, неловким молчанием. Шэнь Цинцю отвернулся, поправляя воротник с таким видом, будто пытаясь залатать дыру в своей броне. А Ло Бинхэ сидел, сгорая от стыда и непонимания, пытаясь понять, какую именно границу он только что переступил и почему она оказалась такой болезненной. И тут его осенило. Шэнь Цинцю... был рабом, да точно был рабом! С ним могли многое делать, от издевательств, до изнасилования(что он надеялся не произошло). Он побледнел, осознавая, что возможно. Полукровка нарушил не просто границу, а задел нечто более глубокое и болезненное для Шэнь Цинцю. Все возбуждение мгновенно стихло, оставляя душаший омегу запах паники беты. — Хорошо. Ученик больше не будет пытаться перечить учителю... — понимая, что они уже не вернутся к моменту оглушающей близости, остатки огня которого тихо уходили из его тела, Бинхэ решил устроить допрос границ. Но не наглый, а осторожный. Постараться не задеть еще больше ран, а тихо выведать. Он отполз еще на полшага, давая Шэнь Цинцю пространство, и сел, скрестив ноги, приняв вид почтительного, но любопытствующего ученика. Но глаза выдавали все его понимание и скорбь. — Есть ли у учителя другие места, к которым тоже нельзя прикасаться? — вопрос прозвучал невинно, но таил в себе хорошо расставленную ловушку. Бинхэ должен был узнать, что еще вызывало в учителе такую реакцию. Шэнь Цинцю, все еще оправляясь от нахлынувших эмоций, бросил на него колкий взгляд. —Поясница. И вообще, этот мастер не хочет твоих прикосновений, — отрезал он, пытаясь вернуть себе привычную маску раздражения. Но Бинхэ уже не велся на это. Руки Шэнь Цинцю слегка подрагивали от напряжения. —Учитель врет, — мягко, но уверенно парировал он. — Вам нравится, но вы боитесь из-за чего-то. Ученик обязательно найдет причину. — Наглец, не лезь не в свое дело, — голос Шэнь Цинцю снова зазвучал предостерегающе, но в нем уже не было прежней ледяной ярости. Была усталость. И что-то еще... крошечная капля признательности за то, что Бинхэ не полез с расспросами прямо сейчас. Он пообещал найти причину, но не стал выпытывать её. — Учитель мой, я не могу не лезть, — тихо, шепотом, самому себе, пробурчал Бинхэ, опуская голову, но так, чтобы Шэнь Цинцю точно его услышал. Шэнь, конечно же, услышал. Его пальцы на мгновение замерли на воротнике. Но теперь эта тихая настойчивость, это упрямство не вызывало в нем мгновенной ярости. Потому что омега пытался. Он уважал границу, которую ему очертили. Он не спрашивал прямо, что произошло. Он не копался в ране, как это делал бы Юэ Цинъюань с своим вечно виноватым видом и навязчивой заботой. Он не был и по-настоящему наглым, требующим всего и сразу. Он был... просто хорош. Упрям, да. Назойлив, несомненно. Но в его действиях читалось искреннее желание понять, а не просто взять. И это — это подкупило Шэнь Цинцю больше, чем любое раболепное повиновение. Он тяжело вздохнул, сдаваясь, но на этот раз — без злости. —Иди готовь чай, — произнес он, отворачиваясь и снова берясь за свиток. Его голос звучал ровно, почти нормально. Это было не прощение. Это было перемирие. Признание того, что их странные, мучительные отношения продолжатся. И что, возможно, в них есть место не только для страсти и боли, но и для чего-то еще — терпеливого, медленного изучения друг друга, границ и даже шрамов. Бинхэ мгновенно встрепенулся, его лицо озарилось счастливой улыбкой. Он кивнул и, не говоря больше ни слова, побежал выполнять поручение, всем своим видом показывая, что ценит это шаткое, хрупкое доверие больше, чем любые ласки. *** «Шея и поясница... где расположены брачные железы. С ним же... не обращались так, словно он не бета? Может, заставляли как-то себя вести иначе. Или что?»— задумчиво ждал Бинхэ, когда в чайнике нагреется вода. Он не стал давить на учителя. Он так много дал этому омеге, что тот не смел сейчас позволять природной наглости и упертости добиваться своего. И Шэнь Цинцю, кажется, принял это за положительное поведение. Ло Бинхэ опустил голову, разглядывая половицы, поковыряв их носком ботинка. Произошедшее мгновенно нагревало едва остывшую плоть. Учитель такой властный в поцелуях... такой, какого он даже не смел придумать в своих мечтах. Намного лучше, чем в течных снах. И такой ранимый на самом деле. Бинхэ обреченно застонал в руки. Вывод напрашивался неутешительный — он не выживет один после всего этого. Еще он ощущал то, что течка все же приближается. Организм позволил ему побыть нормальным немного дольше обычного, но спешил наверстать упущенное. Тем более... в такой... атмосфере. Омега покачал головой. Ничего не выйдет. *** Бинхэ поставил учителю чай на стол, аккуратно, почти благоговейно. Потом, произнес, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально: —Этому ученику нужен отгул на неделю полнолуния. Шэнь Цинцю, не отрываясь от свитка, лишь поднял бровь. —А казалось, у тебя вообще больше течек не будет, — его тон был ровным, но в нем слышалась легкая, знакомая колкость. За время отсутсвия омеги он привел себя в порядок. Словно ничего не было. Бинхэ сглотнул. Это он все испортил, у него нет права обвинять учителя. — Подавитель не настолько силен... — смущенно пробормотал Бинхэ, опуская глаза. — и учитель просил... заранее предупреждать этого ученика об этом. Ученик чувствует ее скорое приближение. Атмосфера в хижине, только-только начавшая смягчаться, снова натянулась, как струна. Он сделал паузу, собираясь с духом, и продолжил, глядя куда-то в пространство над плечом учителя: — Этот ученик поставит заклинание, сдерживающее шум и запахи. Он сказал это не как просьбу о разрешении, а как констатацию факта. Он просто хотел убедиться, что Шэнь Цинцю знает. Что желать своего партнера во время течки — это нормально, и Шэнь это тоже понимает. И он прекрасно знал, что тот не согласится на большее. Поэтому Ло Бинхэ лишь предупреждал. Демонстрировал уважение к его границам даже в таком состоянии. — Поэтому простите ученика, если несколько вещей... пропадут, — он имел в виду одежду, возможно, постельное белье. Все, что пахнет учителем и что ему понадобится, чтобы построить гнездо. В следующее мгновение в Бинхэ прилетел сложенный веер, только что нервно дергающийся в руках Шэнь Цинцю. Омега рефлекторно поймал его, и сначала его лицо отразило лишь недоумение. А потом он посмотрел на учителя, на его невозмутимое, отведенное в сторону лицо и на предательски алые кончики ушей... И омега мгновенно расцвел в ослепительной, сияющей улыбке, которая, казалось, могла бы осветить всю хижину. Он понял. Понял! Он прижал веер к груди, чувствуя, как на бумажном основании еще сохранилось тепло учительских пальцев. — Верни предыдущий, — невозмутимо, даже с некоторой досадой, бросил Шэнь Цинцю, все еще не глядя на него, делая вид, что полностью поглощен свитком. Он не сказал «возьми». Он сказал «верни предыдущий». Потому что тот, старый веер, уже давно пропитался запахом омеги и стал его, Бинхэ, веером. А этот... этот был свежим, чистым, пахнущим только сандалом и самим Шэнь Цинцю. Это был не просто веер. Это был пропуск. Разрешение. Самый что ни на есть явный знак: «Бери. Строй свое гнездо из моих вещей. И только не ной снова.» — Слушаюсь, учитель! — голос Бинхэ звенел безграничной благодарностью и счастьем. Он не стал приставать с вопросами или благодарить. Он просто крепче сжал в руке драгоценный подарок и, сияя, принялся доливать учителю чай. Его сердце поющее от того, что его поняли и приняли — пусть и таким вот, своеобразным, шифрованным способом и он позволил себе тихо поурчать возле учителя, прежде чем вернуться в пристройку. Чутье Бинхэ, наученное чувствовать задолго до того, как начнется ад, не подвело его и в этот раз. Следующую неделю Бинхэ своими цепкими ручонками стащил еще несколько вещей. Цинцю лишь раз зашел забрать одну из них. Ничего интересного, просто документы, которые нужно отдать Цинхуа не являются тем, что должно вонять омегой в течке. Шэнь Цинцю лишь... не позволил ему больше с собой целоваться. Он подсознательно опасался, что спровоцирует течку раньше срока, сведя с ума и себя, и омегу. Но он был не против их вечеров. Они сидели в тишине. Шэнь — читая книгу, Бинхэ — устроившись рядом, как котенок, который ищет тепла. Его движения были совершенно неосознанными, продиктованными инстинктом: он терся щекой и шеей о его плечо, рукав, бок, пытаясь пометить учителя своим запахом, смешать их ароматы воедино. Шэнь Цинцю это игнорировал. На людях, во время советов пиков, другие лорды лишь косились на него, чувствуя слабый, но устойчивый цветочный шлейф, что теперь витал вокруг него постоянно. Юэ Цинъюань лишь поджимал губы, не осмеливаясь задать вопросы. Остальным же, кто, не зная о существовании Ло Бинхэ, приходила странная, абсурдная мысль о том, что холодный лорд Цинцзин на деле является «хорошей омегой», до этого тщательно скрывающей свою природу. Они и подумать не могли, что он нашел себе партнера и просто... позволяет тому себя метить. Или старался не замечать, делать вид глупого беты, что думает: «Раз я не чувствую запаха, значит его нет.» Другие явно подумают так. К тому же, он перестал посещать бордели. Зачем, если Бинхэ рядом умудрялся успокаивать не хуже игры на инструментах прекрасных дев и других омег. Ло Бинхэ, как кот, обнимая учителя за руку, терся о его плечо. Шэнь сдерживал внутреннюю дрожь и панический страх от этого постоянного, доверительного соприкосновения, так близко граничащего к шее. Каждое прикосновение к его шее, даже такое невинное и случайное, отзывалось эхом старой боли. Но... но запах Бинхэ, его тихое, довольное урчание, его абсолютная расслабленность — это успокаивало бету. Ради этого странного, глубокого покоя стоило перетерпеть дискомфорт. Омега это заметил. Он почувствовал малейшее напряжение в мышцах под своей щекой, уловил сдержанность в дыхании. И тут же, без единого слова, спустил голову с опасной зоны, устроившись просто на плече, обняв учительскую руку обеими руками и прижавшись к ней виском. Его движения стали еще более бережными, почти что благоговейными. Шэнь Цинцю почувствовал, как его напряжение уходит, сменяясь облегчением. Он расслабился, позволив себе продолжить чтение. Он не гладил его по голове. Не говорил слов. Но его пальцы, лежавшие на книге, разжались, и дыхание стало ровным и глубоким. Бинхэ не хотел делать учителю нехорошо. Он хотел этого тихого, мирного сожительства больше, чем любой страсти. Пока что. И его омега, та самая, что могла быть дикой и требовательной, теперь училась новой форме близости — основанной не на взятии, а на понимании и защите. Не на том безумном подчинении, о котором ему снились влажные сны. Жизнь, которая была сейчас, его вполне устраивала. — Из-за тебя остальные думают, что я омега, — вдруг фыркнул Шэнь Цинцю, не отрываясь от книги. Его тон был ровным, но в нем явно слышались затаенное раздражение и... досадливая насмешка над самим собой. А значит, слухи про то, что он умеет соблазнять всех — от альф, до бет и омег, — кажутся не такими уж безосновательными. Только от мысли, что эти старые маразматики представляют его, Шэнь Цинцю, этаким соблазнителем, который перед всеми раздвигает ноги, его внутренняя, связанная травмами альфа заставляла его мысленно рычать от ярости и унижения. Бинхэ, чье лицо было прижато к его плечу, тут же учуял эту напряженную, подавленную вибрацию. Он замер, его игристое настроение мгновенно сменилось на осторожное. — Этот ученик может перестать, если учителю неудобно... — предложил он тихо, уже готовый отстраниться, чтобы не причинять дискомфорта. — Сиди уже, — отрезал Шэнь Цинцю, его голос прозвучал резко, почти сердито и он прижал его к себе рукой. Омега довольно пискнул. — Словно они мне поверят, если я начну от тебя отмахиваться. Парень немного расслабился, но не удержался от искушения продолжить в том же духе, его голос прозвучал задумчиво: —Учитель умеет убеждать... — он не уточнял, в чем именно. Но контекст висел в воздухе, густой и двусмысленный. Рука вновь вернулась на книгу в наказание за наглость. Ло Бинхэ не сказал ни слова, лишь тихо заскулил. Почти про себя. Шэнь Цинцю медленно повернул к нему голову. Его взгляд был тяжелым и полным немого вопроса. —Ло Бинхэ, — его голос стал низким и опасным. — На что ты напрашиваешься? Парень мгновенно заерзал, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна краски. Он потупился, сжимая рукав учителя. —Ни на что! — тут же запищал он, но потом, не выдержав, тихо, словно делая признание самому себе, пробормотал: — Но вообще... на много чего... но без злого умысла и не специально... Он сказал это так искренне, так по-детски смущенно, что даже у Шэнь Цинцю не повернулся язык всерьез его ругать. Это признание было одновременно и наглым, и невинным. Шэнь Цинцю лишь покачал головой, снова пряча лицо в книге, но его плечо, к которому был прижат Бинхэ, расслабилось. Уголок губ дрогнул в едва уловимой усмешке. Этот наглый, бессовестный, совершенно невозможный звереныш... — Чтобы в течку я тебя не видел, — буркнул Шэнь Цинцю, делая вид, что его совершенно поглотила какая-то невероятно важная цитата. — Ученику жаль, что он вызывает дискомфорт, — тут же, с искренним раскаянием, ответил Бинхэ, готовый уже отползти в свой угол и затихнуть. — Не в этом дел... — начал было Шэнь Цинцю, и тут же заткнулся, осознав, что сейчас скажет что-то вроде: «Не в этом дело, а в том, что я не уверен, что смогу себя контролировать» или «...что выдержу и не наброшусь на тебя». Он резко оборвал себя на полуслове, отворачиваясь еще больше и практически панически принимая безразличное лицо, словно надеясь, что это не выдаст его оплошности. Кончики его ушей пылали багрянцем. Бинхэ застыл на секунду, его мозг, всегда настроенный на расшифровку истинных посланий Шэнь Цинцю, сработал мгновенно. Он проанализировал обрывок фразы, панику, смущение... И потом омега медленно, как восходящее солнце, расплылся в самой блаженной, сияющей и до ушей смущенной улыбке. Его щеки вспыхнули румянцем, но на этот раз — от счастья и внезапного осознания. Конечно. Кто бы устоял перед ним? Особенно такой... сдержанный и контролирующий, как Шэнь Цинцю. Его страх был не в дискомфорте, а в потере контроля. В желании. — Ученик понимаеееет, — пропел он, растягивая слова, его голос звенел безудержной радостью и легкой, счастливой насмешкой. Он не стал теребить учителя дальше. Он просто прижался к его плечу еще сильнее, издавая тихое, довольное урчание, всем своим видом показывая, что он не только понял, но и полностью одобряет эту причину для своего изгнания. Шэнь Цинцю не ответил. Он просто сильнее сжал свиток в пальцах, всем видом показывая, что он молит всех богов, чтобы пол под ним разверзся и поглотил его прямо сейчас вместе с этим донельзя довольным, урчащим омегой у его плеча(смысл ада без навязчивой омеги?). Но он не отталкивал его. Потому что даже его паника была сейчас слаще, чем любое одиночество. — Ло Бинхэ, иди, уже поздно. Тебе нужно выспаться, — голос Шэнь Цинцю прозвучал устало, но без привычной резкости. Это было почти мягко. Почти. Он старался спровадить Бинхэ как можно быстрее. Пусть тот и отлип от него, наблюдая издалека, но никак не уходил. — Учитель, можно вас поцеловать? — выпалил Бинхэ, поднимая на него полные надежды глаза. Он сидел на полу, обняв колени, и выглядел таким юным и уязвимым. — Нет, — ответил Шэнь Цинцю, не отрываясь от книги. Отказ был спокоен и безапелляционен. — Но пожалуйста! — в голосе Бинхэ послышалась отчаянная мольба. — Этот ученик ничего больше не просит, я... всего лишь... чтобы легче было пережить. — Словно ты там умираешь, — фыркнул Шэнь Цинцю, все еще не глядя на него, его тон был слегка насмешливым, отстраненным. Он не подумал. Это была просто механически колкая фраза. Оглушительная тишина, воцарившаяся в хижине и мгновенно скисший запах фруктов заставило его усомниться, не задел ли он чего-то лишнего. Он медленно опустил книгу. Бинхэ сидел, не двигаясь. Его лицо побледнело, а в глазах, широко распахнутых от боли, читалось такое глубокое потрясение и обида, что Шэнь Цинцю на мгновение застыл. Омега понимал, что не должен злиться. Однако затуманенный гормонами и подавленный сердцем разум заставил его грудь сбиться. Признание слабости, того, в чем казалось, он не признается даже под знаменем смерти вырвалось оглушающим, обиженным вердиктом. — Этот ученик проводит все время с учителем, — голос Бинхэ дрогнул, став тихим и прерывистым. — Естественно, в течку мое тело будет думать, что вы придете... что вы... захотите меня. Оно будет ждать. И когда этого не случится... да. Это будет похоже на маленькую смерть. Каждый раз. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел на него, обнажая самую суть своего страха — быть брошенным в самый нужный момент, быть нежеланным для того, кого он сам выбрал своим единственным. Шэнь Цинцю замер. Его собственная колкость обернулась против него. Он видел это — не манипуляцию, а искреннюю, животную боль от его слов. Он молчал несколько томительных секунд, его пальцы сжимали край стола. Он не умел утешать. Не умел извиняться. Вместо этого он тяжело вздохнул и, отведя взгляд, произнес сдавленно, прикрываясь веером. —Иди спать, Бинхэ. Завтра... завтра утром приготовь тот чай, что делаешь обычно. Пока будешь греть воду... можешь поцеловать меня в щеку. Одного раза достаточно. Это не было разрешением на страсть. Это было... возможностью. Небольшая уступка. Ритуал. Знак того, что он помнит. Что он не бросит его полностью на произвол судьбы и инстинктов. Бинхэ смотрел на него, все еще не веря. Потом медленно кивнул, поднялся и, не говоря больше ни слова, вышел, оставив Шэнь Цинцю наедине с гнетущей тишиной и осознанием того, какую огромную власть он имеет над этим существом и какую страшную ответственность это за собой влечет. «Блять...» На следующий день Шэнь Цинцю в итоге поцеловал его. Не в щеку. И не как хотел. Омега на грани течки, его запах, густой, сладкий и невероятно настойчивый, возможно, смогли немного сместить мозги горному лорду. Разум, обычно такой острый и холодный, затуманился животным инстинктом. Ощущение не было полностью захватывающим, как если бы он был настоящей альфой, но достаточным, чтобы свалить собственное желание на природу. Его поцелуй был не уступкой. Он был захватом. С требовательным языком, с глухим, голодным стоном, вырвавшимся в награду из груди омеги. Он даже облапал его — его руки, обычно такие сдержанные, грубо скользнули по бокам, вцепились в бедра, прижимая Бинхэ к себе так, что тому перехватило дыхание. И он оставил несколько засосов на его шее — темных, ярких меток на бледной коже возле желез. Это было неосознанно, примитивно. «Мое.» Бинхэ, кажется, был готов отдаться прямо сейчас, тут же, на полу бамбуковой хижины. Его тело обмякло, стало податливым и плавищимся от желания, в глазах стояли слезы переполняющего его счастья. Но этого не случилось. Шэнь Цинцю опомнился. Он резко отстранился, его собственное дыхание было сдавленным, взгляд — диким и испуганным самим собой. Он провел рукой по лицу, отшатнулся назад, к своему столу, как к спасительному якорю. — Иди, — его голос прозвучал хрипло. — Иди. Сейчас же. Но Бинхэ не обижался. Он не выглядел отвергнутым. Он стоял, пошатываясь, касаясь пальцами свежих, пылающих меток на своей шее. Его губы были распухшими от поцелуев, глаза сияли как два озера, полных лунного света. Ему дали намного больше, чем он просил. Гораздо больше, чем он мог пожелать. Он медленно, словно в трансе, кивнул и вышел, не споря. И теперь, лежа в своем гнезде, пахнущем сандалом и им, он чувствовал, как кожа на шее приятно тянется и ноет под засосами. Каждое движение головы напоминало о грубости учителя, о его потере контроля, о его желании. Может быть, его фантазий на эту течку и правда будет достаточно. Потому что теперь у него были не просто мечты. У него были воспоминания. Яркие, реальные, осязаемые. Воспоминания о том, как кожу на шее возле желез приятно тянет от чужих, жадных губ. И о том, что эти губы принадлежали Шэнь Цинцю. *** Бинхэ переборщил с амбициями. Течка выжала из него все. От постыдных криков до тихих всхлипов и мольбы прийти Шэнь Цинцю. Он не мог смотреть на учителя, не мог даже обижаться. Ему это не понравилось. Шэнь Цинцю это претило еще больше. Да, Ло Бинхэ выглядел так, каким обычно являлся после течки. Истощенным, тихим и безэмоциональным. Но через две недели уже Собрание Союза Бессмертных, и он не мог позволить ученику, что был выбран для этого терять время. Так, по крайней мере он убедил себя в том, что втащить Бинхэ вечером из пристройки к себе на колени не является его эгоистичным желанием и попыткой извиниться. Но он правда... не мог быть рядом с Бинхэ в ... таком смысле. Ло Бинхэ благодарно прижимался к нему. Он здесь. Он не исчез. Учитель все еще рядом и не бросил его, как говорил он сам себе в течном состоянии. И это правда помогло. Он восстановился легко и быстро, в скором времени вновь приступив к тренировкам. Он доводил себя до изнеможения, сражался со всеми, кто был на вид сильнее него и радостно улыбался при победе, когда замечал Шэнь Цинцю, прикрывающего лицо веером и едва кивая омеге в ответ. В такие моменты Ло Бинхэ был уверен в том, что его никто не победит. Альфы с Байчжань, что не осмеливались вновь совершать набеги на Цинцзин уже как четыре года, отчего Бинхэ был даже недоволен. Хотелось... проверить свои силы с адептами боевого пика. А сам на горе Цинцзин был прозван не просто "неправильным" омегой, но еще и бешеным. Впрочем, Ло Бинхэ явно было не до этого, когда как вечером учитель, если был в хорошем настроении позволял себе поцеловать Бинхэ. Это было лучшей наградой. А переломный и самый опасный момент двух жизней Ло Бинхэ неумолимо приближался...