О страхе подчиняться, принятии и любви

Ло Бинхэ на удивление был тише воды, ниже травы и после такого сумбурного, но богатого на события дня никто не возмущался. Цели сменили свой ход. Палочки благовоний догорели, а в не юных умах зрели свои собственные планы и демоны. К слову, о демонах. Меч помалкивал, пока что. Либо это Ло Бинхэ настолько задумался, что даже новый настойчивый интерес Синьмэнмо к его личной жизни не воспринимался всерьез, либо же и у него зрел хитроумный план, как захватывать разум изменённого хозяина тихо и без лишнего шума. Пустыня вокруг все еще оставалась пустынной и безликой — заклинатели еще не вышли за пределы территории храма и единственное, что можно было найти, это скалы, выросшие будто бы прямо из под земли. Шэнь предложил, что здесь никого не было из-за волков. «Вот бы и от Ло Бинхэ так же за тысячу ли держались...»— подумал Шэнь Цинцю, медленно поворачивая голову в сторону тихого партнера, — «Нет. Тогда бы он беспокоился, не боюсь ли его и я. Еще проблем с этим не хватало.» Шэнь Цинцю невольно сжал рукоять Сюя крепче. Бинхэ такой тихий. Чересчур. Бету волновало то, что с ним происходит. Борется с Синьмэнмо или всего лишь думает о чем-то? Стыдится? Нет, запах спокойный, интересующийся. С мечом тот только ссорится, значит, все нормально. Шэнь Цинцю резко от него отвернулся, поймав ответный взгляд. Черт. Эта псина явно сосредоточилась именно на нем, так ведь? Он уже успел пожалеть, что дал Бинхэ такую яркую и заметную тему для размышлений. Что же сразу не укусил для достоверности!? Бета был прав. Думал омега... действительно о многом. О том, что будет с ними дальше и уже планировал, на кого первым пойдет с завоеванием. Но больше всего занимал его мысли, оттесняя все насущнее — сам Шэнь Цинцю. Мысль, что бета на самом деле не бета, а альфа, будоражила мозг от радости и ставила в ступор одновременно. Как так? Разве это возможно? Значит, все те реакции, что он не должен был испытывать... теперь имеют значение. Сущность омеги подсознательно чувствовала альфу и требовала подчиняться, искать снисхождения и любви! И запах чувствовал только он, омега был в этом уверен. Подождите. Значит, Шэнь Цинцю умеет не только урчать, как показал вчера? «Когда он иногда рычал на меня, это было не просто подражание, чтобы запугать меня?»— осенило Ло Бинхэ,—« и он точно имеет еще больше других вещей, что есть только у альф!» Вопрос заключался лишь в том, что именно тот мог, а чего нет. В мыслях мгновенно всплывали образы, когда Шэнь Цинцю иногда терял контроль: когда целовал его на Цинцзин, когда иногда сжимал руку на плече крепче, если омега заговаривал о ком-то другом; когда он просто был рядом... Больше Бинхэ не мог сказать, ведь попросту не был в курсе об особенностях альф, о чем сейчас глубоко жалел. Он всегда воспринимал Шэнь Цинцю как обычного человека, того, кто схож с Шэнь Цинцю из его мира и всего лишь добрее. А теперь, понятно, почему. И все же... Ло Бинхэ не стерпел неизвестности. — Учитель, я хотел спросить... Шэнь Цинцю со скрытым интересом скосил на него взгляд и едва дернул плечом. С какого-то момента чужой запах вдруг стал еще сильнее, что Бинхэ полностью устраивало. — А ты... — мужчина не желал и искренне не хотел ранить своего партнера тяжёлыми вопросами и не знал, за что уцепиться, — умеешь... — Не неси ерунды, — отрезал Шэнь Цинцю, не дав договорить,показывая, что не хочет продолжать тему. Но омега был непреклонен. — Ну учите-ель, ну Цинцю... ладно, а ты можешь... создавать ауру?— это было единственное, что он знал. Он ощущал её, когда Мин Фань или другой альфа был зол, отчего ноги сами собой подкашивались. Он не сомневался, что у учителя она есть, ведь у него всегда была на бету такая реакция. — Аура есть когда есть железы. Выводы делай сам. — слова вырвались, словно ножи. Бинхэ мгновенно понял, что шагнул за линию запретного и отступил. Блять! Они думали не о об одном и том же! Шэнь Цинцю как всегда ухватился за самое больное. — Прости... — Просто иди уже, — от холодного тона по телу побежали ледяные мурашки. Нет, нет, нет, что он наделал! Омега мгновенно осунулся и виновато прижал уши. Слишком наглый вопрос, слишком явный интерес! Ло Бинхэ приблизился к нему и ткнулся носом в щеку, как щенок, просящий прощения. Бета холодно его отстранил от своего лица, но он не обиделся. — Прости, я не буду спрашивать такое. Я не хотел. Прости прости прости. — Глупая псина. — Хорошо, эта глупая псина признает свою вину! — скулил он, пытаясь хоть как-то успокоить поднимающуюся панику в Шэнь Цинцю своим послушанием. Он тронул за слишком больную рану, настольно огромную, что ладони Шэнь Цинцю побелели от напряжения, а шел он так прямо, словно идет на суд. Привычный метод не помогал. Ло Бинхэ сделал вдох, выдох, успокаивая себя. Ладно, значит, надо быть спокойнее. Может, Цинцю это тоже поможет. — Шэнь Цинцю. Я был не прав, я не буду трогать тебя. Я... отойду, прости.— Бинхэ отстранился от напряжённого мужчины, но тут же был схвачен за запястье. Шэнь Цинцю холодно пронзил его взглядом, не давая сделать шаг в сторону. — Никуда ты не уйдешь. — сказал он так, словно выносил приговор, из обвиняемого внезапно превратившись в судью. — Учитель... — Бинхэ виновато улыбнулся. Даже несмотря на свою панику, бета больше боится, что омега решит уйти от него насовсем. Это было даже мило, если бы не столько же больно. — Цинцю, ты же знаешь, что я не уйду без твоего приказа. Ло Бинхэ перехватил ладонь и неловко переплел пальцы. Шэнь Цинцю не стал противиться, лишь бы псина рядом шла. — Заткнись, — бросил Шэнь Цинцю безэмоционально. Ему вдруг... становилось намного хуже, только Бинхэ заговорил об уходе. Все внутри сжималось от недовольства и страха. И хотя он понимал, что тот не это имел в виду... Ло Бинхэ никогда не уйдет по настоящему, если Шэнь не прогонит, однако объяснить это самому себе не получалось. Прошлый день оставил слишком сильное впечатление и очень горькое послевкусие. Ужас, который захватил его, когда он почувствовал состояние омеги, тот запах... Он въелся в память и преследовал его. Альфа внутри боялась почуять его снова и он сам... тоже. Заклинатель так сильно погрузился в это чувство, что каким-то образом успокоился и выдохнул. Ло Бинхэ в порядке. Он все осознает и понимает, что никуда не сбежит. Он смог добиться затишья. Осталось надеяться, что Бинхэ не поймет эту новую слабость и не будет ей пользоваться. Шэнь Цинцю мысленно фыркнул. «Пожалуй, это слишком глупо. Бинхэ слишком озабочен моим состоянием и своим благополучием рядом, чтобы осознанно манипулировать этим.»— уверил себя бета, иронично фыркая, — «Он не умеет.» Все, что делал Бинхэ и что было связанно с ним, кардинально лишало омегу возможности солгать или обмануть. То, что тот был способен на такую полуправду, как "сны", очень похвально для его воли. Ло Бинхэ озадаченно смотрел на учителя. Ему было интересно, о чем думает бета, что пахнет так настороженно. Он думает о нем, так ведь? Что будет с ними дальше, когда Шэнь Цинцю знает правду? Насколько изменится его отношение позже, на свободе? Ло Бинхэ чувствовал себя виноватым за страх учителя. А еще за то, что все еще хранил очень много болезненных тайн. В нем словно заговорил маленький ребенок сирота, который хочет обо всем рассказать тому, кто отнесся к нему чуточку лучше, чем остальные. — Шэнь Цинцю... ты не хочешь, спросить меня о чем-нибудь?— омега сжал чужую ладонь сильнее, словно пытаясь придать себе уверенности. Если бета не может рассказать о себе, может, захочет узнать больше о нем? — Зачем? — со скепсисом спросил бета, что смутило мужчину еще больше. — Я...— замялся он, бросая полный затаенной надежды и любви взгляд на бету, — может, тебе интересно узнать обо мне? —... — бета задумался. Он получил ответ на главный вопрос: чувства Бинхэ настоящие, а все это не является частью манипуляции. Он и не думал узнавать об омеге больше, — Ты большую часть рассказал в своих "снах". — Это... было лишь о бездне. — пробормотал Бинхэ в ответ, уверенность которого внезапно сдулась от вины, — но, дальше было много чего еще. — Вот оно что, но не будет ли тебе неуютно рассказывать о том Ло Бинхэ, который умеет держать серьезное лицо? — усмехнулся Шэнь Цинцю, делая выпад в самое больное. Бинхэ мотнул головой, одновременно с этим отгоняя наваждение Синьмэнмо случайной битвы из прошлого. — Есть много других причин, почему мне может быть больно рассказывать про себя того, — ответил он. И все же ему было легче говорить об этом, чем Шэнь Цинцю о том, почему он больше не альфа. Омега хотел компенсировать их тишину своим рассказом. Он давно уже перекроен и перестроен, остается только с грустью вспоминать, кем он был. «И за это только Шэнь Цинцю говорить и надо»,— с нежностью подумал Бинхэ, едва улыбнувшись. Обычно он убегал в это, когда ненависть к себе достигала апогея — течки. А в бездне он думал об этом только тогда, когда внезапно становился слишком слабым перед Шэнь Цинцю. Стыд захватывал с головой, не давая нормально принять себя до конца. Но он не считал этой какой-то проблемой, достойной быть озвученной вслух. — Что тебе нравилось? — внезапно спросил Шэнь Цинцю, посмотрев на него. В его глазах читалось скрытое любопытство и явная возможность дать Бинхэ заговорить, раз тот так хочет. — Нравилось? — переспрашивает омега и задумавшись, отворачивается в сторону. «Что я люблю? Точнее, что любил тогда? Да ничего особенного ведь, готовить и сексом заниматься...»— подумал он совершенно спокойно, но внезапно понял, что сказать это Цинцю он не может, а честность уже так и прет изнутри. А вместе с ней в голову полезли слишком откровенные воспоминания о наложницах, женщинах, девушках, что отдавались добровольно или в качестве награды его сильному, мужественному телу. «Вот видишь, как ты низок.. Что, от стыда сейчас ниже Бездны провалишься? Хихи»— виновник мерзко хихикнул в голове полукровки. «Заткнись!»— мысленно огрызнулся Бинхэ, отчего на его лице появилось судорожное выражение, будто он спорил с невидимым собеседником. Щеки залились густым румянцем. Он потупил взгляд, сжимая и разжимая кулаки. Шэнь Цинцю смотрел на него с редким, неприкрытым любопытством. Он задал простой вопрос, а в ответ получил целое представление. Сначала Бинхэ замер с глупым, отсутствующим лицом, словно в его памяти провалилась целая пропасть. Потом — что было особенно занятно — по его щекам пополз предательский румянец. Но самым пикантным штрихом стало то, как лицо омеги исказила внезапная, беззвучная злость. Его брови нахмурились, губы подрагивали, и он с таким немым остервенением уставился на Синьмэнмо на поясе, будто пытался взглядом расплавить его черный металл. «Интересно, о чём можно вспомнить с таким выражением лица?» — пронеслось в голове у Шэнь Цинцю, — «сначала смутился, а теперь злится? Меч, значит, опять своё мнение высказывает. Наверняка какие-нибудь похабные воспоминания лезет доставать, а этот дурак пытается его заткнуть. Хах, хоть какое-то развлечение в этой унылой пустыне». Он собирался с ехидцей поинтересоваться, не нужна ли Бинхэ помощь в споре с его же собственным оружием. Но что-то его остановило. Какое-то... Нехорошее предчувствие. Полукровка же продолжал вести ожесточенный спор с мечом. «Ну давай, расскажи, как разложил по пьяне невинную деву прямо в баре, хех.» «Мне пришлось. Она тоже была пьяна и отравлена афродизиаком», — парировал Бинхэ. «Оо, а может тогда о том, как унизил одного из генералов, трахнув его дочь перед ним! Думаю, он оценит, я вижу, этот Шэнь Цинцю ценитель власти и искусства!»— не останавливался Синьмэнмо в размышлениях, что Бинхэ даже не нашел слов, чтобы оправдать себя в ответ. Вот что значит, быть оговоренным собственным оружием настолько, что единственный способ почувствовать, что он тебя услышит — сказать вслух. Бинхэ, не глядя на оружие, сдавленно и сердито прошипел в пустоту, явно обращаясь к Синьмэнмо: —Заткнись... Я не стану это обсуждать! Ни с тобой, ни с... Он резко обрезал себя на полуслове и с испуганными глазами посмотрел на Шэнь Цинцю, поняв, что случайно взаправду произнёс это вслух. «О-о-у...»— пронеслось в опустевшей от испуга голове омеги, — «Знаешь, думаю, на этом я пас.» Меч умолк так же быстро, как и явился. Свою роль он выполнил, а вот как с последствиями справляться, так он оставил это на Бинхэ. Нашёлся меч помощник блять! Омега замер, с каждым мгновением видя, как меняется в лице бета. Он остановился и высвободил свою руку, с изучающим взглядом уставившись на Ло Бинхэ. В этот момент, в голове у Шэнь Цинцю что-то щёлкнуло. Всё складывалось в единую, ясную и совершенно невыносимую картину. «"Не стану это обсуждать". "Это". Значит, есть что-то конкретное. Что-то, о чём этот меч знает, а я — нет. Что-то, что заставляет Бинхэ краснеть и злиться одновременно. Что-то... из его прошлого. Из той жизни, где у него были другие... "удовольствия"». Лёгкая, почти что развлекательная усмешка медленно сошла с его губ. Взгляд стал тяжёлым и пристальным. Воздух вокруг будто сгустился. — ...Ни с кем? — тихо, почти без интонации, повторил Шэнь Цинцю его же оборванную фразу. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Бинхэ, — а с кем ты готов это обсуждать, Ло Бинхэ? Со своим мечом? С тем призраком из прошлого, что сидит в твоей голове? Его голос был низким и ровным, но в нём закипала та самая, знакомая Бинхэ ядовитая сталь. Только теперь она была направлена не на него, а на невидимого соперника, который скрылся и исподтишка наблюдал все с первых рядов, наверняка радостно подхихикивая. Только сейчас не злость на меч была приоритетом. Бета бил точно в цель. Омега сглотнул и еще сильнее покраснел. Его уши ярко засветились и плотно прижались к голове. — Он ведь знает, да? — Шэнь Цинцю склонился ближе, и его дыхание коснулось уха омеги, заставив того вздрогнуть, — знает, что тебе там "нравилось". Знает все эти... радости. А я, выходит, должен довольствоваться лишь тем, что ты покраснеешь и потупишься, когда я спрошу? Это была уже не ревность к людям. Это была ревность к знанию. К той части жизни Бинхэ, которая навсегда останется для него закрытой, но будет доступна какому-то демоническому артефакту. К этим общим шуткам и спорам, которые велись у него прямо в голове, в самом интимном пространстве, куда Шэнь Цинцю доступ был заказан. И самое противное было в том, что он понимал — вся эта злость пуста. Ему не на кого злиться. Это иррационально. Но это знание лишь подливало масла в огонь, била по самолюбию и ревностному альфе внутри. — Отвечай.на.вопрос. — Шэнь Цинцю довольно давно осознал, что если он сейчас отстранился или просто промолчит, Бинхэ загоняется до новой истерики, а он сам, снедаемый любопытством и недоверием, отлично этому поможет. Значит, придется решать все здесь и сейчас, а потом решать последствия. — Прости... мне просто... очень стыдно это говорить!— виновато произнес омега, разрывая зрительный контакт и опуская голову. — А с мечом, значит, обсужда- — И с ним я ничего не говорил! Он сам ко мне в голову лезет! — пробормотал Ло Бинхэ, в совершенно детской манере перекладывая вину на третьего, — и вообще, мне нравится готовка еды! — Я не верю. — тут же ответил бета, пальцами заставляя омегу вновь посмотреть на него. Его уши вновь выпрямились от упрямства доказать свои слова. — Что же это были тогда за кулинарные шедевры, о которых даже рассказывать стыдно? — ... — Встретившись с ним взглядом, Бинхэ прижал свои волчьи уши обратно и щеки вспыхнули еще сильнее. Он отвёл глаза в сторону, не в силах держать такого пронзительного взгляда Шэнь Цинцю. Стыд поглощал с головы до ног, но все же правда вырвалась наружу в виноватой, оправдывающей себя манере: —... Ну не было у меня постоянного спутника по жизни! Мне что, навсегда одному оставаться надо было!? Повисла напряжённая пауза. Шэнь Цинцю смотрел на него, и разочарование на миг сменилось привычной усталостью от понимания этой псины. «Не было у него постоянно спутника. Значит так, да?» — Ах... вот оно что, — заклинатель произнёс это тихо, и в его голосе внезапно появились новые, опасные нотки — уже не ревности, а чего-то более острого и язвительного, — постоянного не было. Значит, временные... были. И их было так много, что даже перечислить стыдно? Настолько много, что проще про кулинарные подвиги рассказывать? Бинхэ издал звук, похожий на писк затравленного зверька. Он был пойман с поличным, и единственным желанием было провалиться еще ниже бездны, как и предлагал Синьмэнмо, но единственное, что ему оставалось — это стоять и молча краснеть, подтверждая самые худшие подозрения Шэнь Цинцю. А бета в этот момент испытывал странную смесь чувств. Глупое, такое же детское, как и поведение омеги, возмущение, едва заметную щемящую боль от осознания, что для Бинхэ он — не первый, не особенный, а просто... следующий и... дикое, неконтролируемое желание посмеяться. Потому что ситуация была до абсурда комичной: он, Лорд Цинцзин, стоял в глубинах Бездны и ревновал своего ученика-омегу к его же собственному призрачному, многолетней давности, гарему. Но именно поэтому бета был здесь и делал именно это. Потому что все, принадлежащее ему, должно быть его полностью. И он не будет это делить с кем-то другим, даже если это будет обычный меч, а ценой будут самые постыдные воспоминания его омеги. Он хочет их знать. Назло. — Так, — он сделал шаг вперёд, заставляя Бинхэ инстинктивно отступить, — давай по порядку. Готовка еды. Это мы записали. Что ещё из... безобидных увлечений твоего блестящего прошлого ты готов озвучить, прежде чем твой меч выдаст мне всё самое интересное? По тону было ясно — это был допрос. И Шэнь Цинцю не отстанет, пока не выудит всё, до последней пикантной подробности. В голосе прорвался не только язвительный тон, но и доля вновь проснувшегося любопыства. Нехорошего. — Не надо спрашивать меч! — испуганно дёрнулся Бинхэ, пытаясь схватить Шэнь Цинцю за рукав, начав перечислять тихим тоном,— у меня не много увлечений. Готовка и совершенствование одни из них... — А я спрошу его, — бета произнёс это с наигранным, почти удивленным голосом, словно ему только что подкинули идеальную идею. Тихое блеяние омеги ни чуть его не убедило. Его взгляд изучающе скользнул в сторону Синьмэнмо. — Не надо... — голос Бинхэ сорвался на жалобную, визгливую ноту. Он отлично понимал: стоит Шэнь Цинцю проявить интерес, и этот чёртов клинок с радостью выдаст все подробности(и приукрасит) о похабном императоре, который умудрялся заниматься развратом буквально везде — и на троне, и под троном, и бог знает где ещё. Шэнь Цинцю медленно посмотрел на него. В его изумрудных глазах не было гнева. Там была куда более страшная вещь — настоящая обида. — Тогда сам скажи, — его голос был тихим и ровным, будто он вёл очередной урок на пике Цинцзин, — я, видимо до сих пор, недостаточно... постоянный для тебя, чтобы это услышать. Так? В этих словах была такая концентрация уязвлённой гордости и боли, что Бинхэ почувствовал, как у него подкашиваются ноги. От стыда, от горя, от неудачной попытки все объяснить. Нет ничего страшнее для Ло Бинхэ, чем его оскорбленный учитель. Кроме... этих самых воспоминаний. — Н-нет... — он вновь потянулся к нему, но не смея прикоснуться, опустил руку. Его уши беспомощно прижались к голове. — Мне просто... стыдно перед тобой...очень... я не... не в состоянии это рассказать. Как, как Ло Бинхэ мог спокойно раскрыть все свои интриги и сексуальную жизнь? Для него это осталось в прошлом, а настоящее такое другое и значительно лучше, важнее, глубиннее, что все его ночные(и не ночные) путешествия выглядят, как жалкая попытка заполнить пустоту и развеять скуку. Как он может очернить то, что есть сейчас? Шэнь Цинцю молча наблюдал за его мучениями. И внезапно его собственная обида начала медленно отступать, уступая место чему-то другому — странному, но знакомому рядом с этим проблемным существом чувству. Нет, не жалости или принятия, простой усталости от попыток разгадать, чего Бинхэ может бояться на этот раз. «Он не скрывает это из гордости или потому, что хочет сохранить это для кого-то другого. Он стыдится передо мной?», — пронеслось в его голове и Шэнь Цинцю мысленно закатил глаза, — «Начинается.» Ревность отступила. Бинхэ, который когда-то не стеснялся заниматься развратом и войной, теперь дрожал от мысли, что это грязное прошлое может хоть как-то запятнать того, кого он считал... лучше этого. — Дурак, — наконец выдохнул Шэнь Цинцю. В его голосе не осталось ни льда, ни яда. Только усталая, почти невыносимая нежность. — Я же не святой. И не собираюсь судить тебя за то, кем ты был до меня. Он сделал шаг вперёд и грубо, почти по-хозяйски, провёл пальцами по его горячей щеке, заставляя того поднять взгляд. Несмотря на страх, омега инстинктивно прижался к его ладони. — Но если ты и вправду предпочитаешь, чтобы мне это рассказал твой многословный меч, а не ты сам... — Нет! — тут же взмолился Бинхэ, не осмеливаясь поднять голос выше — они все еще в бездне и даже не в укрытии, — я все сам расскажу! — Хм, — Шэнь Цинцю одобрительно хлопнул его по щеке, слегка приводя в чувство, — молодец. Бинхэ вздрогнул и против воли фыркнул от этого поистине наглого жеста. Он не ребенок. Бета молчал, ожидая продолжения и обещанного только что рассказа. Когда омега почувствовал, что учитель больше не давит на него, ему стало чуточку легче продолжить. Однако он все равно невольно прикусил губу и отвёл взгляд. Проще было говорить, смотря на источник его похоти и ярости — на меч. — Я захватил и подчинил себе все три царства. Правил ими. Сначала было весело захватывать новые земли, а потом... всё закончилось, наскучило, — Бинхэ схватил его за рукав, пытаясь удержаться; правда жгла глаза, вставая поперек горла, — а внутри всегда оставалось пусто. Я ведь... не понимал своих чувств к учителю, а с мечом всё было затянуто ненавистью. Ну и... женщины, очень много... женщин. Не альф, не бет. Можешь считать их всех... как омег. Он выдохнул это последнее слово с таким стыдом, будто признавался в убийстве, а не в плотских утехах. Его пальцы бессильно сжали ткань рукава Шэнь Цинцю. — В том мире, я не был... вот таким, — продолжил Ло Бинхэ, рукой показав на себя с некой долей отвращения, — я рассказывал, каким. — Сильным, великолепным, грациозным и внушающим страх, — презрительно фыркнул Шэнь Цинцю, показывая, как он к этому относится. Бинхэ не понимающе замер. Заклинатель освободился их рук омеги и скрестил собственные на груди, всем своим видом показывая свое напряжение и отстранённость, что только больше сбивало полукровку с толку. «С чего он вдруг так... я же просто описывал сильного заклинателя и...»— Ло Бинхэ внезапно осенило и он побледнел, — «точно... он же альфа, так ведь? Получается... я описал ему идеального соперника?» Омега еще сильнее вспыхнул от смущения и вины. Как он мог так глупо нахваливать прошлую версию себя, не замечая, как бета зол? Для него, он скорее всего показывал того, что было идеальнее. Может он думал, что именно это Бинхэ принимает за настоящую силу и мужественность? Но ведь бета почти никогда не показывал этого! «Черт! Он же только вчера про это узнал... и признался сам. Я идиот! »— Бинхэ мысленно отвесил себе оплеуху. — Шэнь Цинцю... это же осталось в прошлом. Я перед тобой и у меня нет настоящих причин скучать по моему прошлому. — пробормотал омега. — Ты врешь. Ты всегда умудряешься скучать по... этому. — холодно отрезал Шэнь Цинцю, не смотря на него, — потому что ты так и не принял свои слабости. На что я вообще тогда стараюсь... — Учитель! Я правда не... боюсь себя такого... просто... — Я тебя понимаю. Не принимать свою слабость, нормально. Но надо же иметь себе цену, а не измерять воображаемым идеалом свою низость, — не слушая лепет омеги, ответил Шэнь Цинцю. Он пытался вновь пробить новую волну непонимания и самоуничижения у Ло Бинхэ. Но как всегда, это оказывалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Полукровка застыл, искренне запутавшись. И Шэнь Цинцю, видя это, тяжело вздохнул. Он уже заставил Бинхэ понять, что важен, что его природа не противна. Но к ему внезапно закралась ранее казавшаяся идиотской мысль, что Ло Бинхэ, скорее всего, попросту не знает о том, каково это — быть демоном омегой. Он же не просто ученик Цинцзин. Он из другого мира. Он тяжело принимал то, что было перед носом, его обычную, человеческую природу и Шэнь Цинцю наивно полагал, что разговаривает просто с само униженным ребенком. Каким же он был идиотом, что не понял это с самого начала. Все это время он обучал Бинхэ не тому искусству, так еще и дал ему неправильное учение. С одной стороны, это давало результат, но недостаточный, омега продолжал не понимать самого себя и ненавидеть. Шэнь Цинцю медленно подошёл ближе к паникующей полукровке. Хватит с него этого. — Бинхэ, ты, тупая псина, демон, — его голос звучал устало, но в нем нет злости. Есть утомление от необходимости объяснять очевидное, — Ты не стал альфой демоном. Ты омега демон, именно поэтому ты все еще сильный и опасный. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь панику полукровки. Ло Бинхэ широко раскрыл глаза, невольно замирая. — Ты хоть понимаешь, что по своей природе ведёшь себя, как слабак, именно со мной? — бета не упрекал, а констатировал то, что полукровка должен был понять давно, — это не твоя выдумка. Пусть это не твой характер, но и одновременно его часть. Но в самую первую очередь — это инстинкт. Примитивный, древний, как сама Бездна. Сильные магически, слабые физически... и жестокие со всеми, пока не найдут того, перед кем эта жестокость бессмысленна. Того, кто компенсирует их физическую уязвимость не силой мускулов, а... чем-то иным. То, что ты становишься слабым подле меня, не является угрозой. И то, как ты прячешься за моей спиной при виде... некоторых тварей, тоже. Шэнь Цинцю стал еще ближе, и его взгляд становился пронзительным, учительским, что разительно отличалось от того, как близко он оказался к омеге. — Ты упал сюда, не успев осознать, что с тобой происходит. Ты не прошел путь омеги-демона в одиночестве, как мог бы сделать, останься один. Ты не научился носить свою новую природу как доспехи, прежде чем встретил того, перед кем эти доспехи должны растаять. Ты пропустил этап становления и сразу рухнул на финишную прямую. В меня. Еще будучи на Цинцзин. Ты не нашел разницы между человеком и демоном, и, даже будучи в одиночестве, этого не понял бы. Потому что ты не из этого мира. Чужой. И тебе должен был кто-то это объяснить. «Нетрудно понять, что никто да и некому было это сделать.» — успокаивающе подумал Шэнь Цинцю, запахом не давая омеге почувствовать унижение. Его голос смягчился, но в нем все так же была слышна сталь. — И теперь твое естество, твоя демоническая сущность, требует от тебя одного: показать мне свою уязвимость. Потому что я — твой выбор. И этот инстинкт для тебя в новинку, поэтому ты интерпретируешь его как слабость. Ты видишь в этом падение, потому что не знаешь, что для твоего вида это — кульминация силы. Доверить свою «слабость» тому, кто не воспользуется ею, а станет ее щитом. Шэнь цинцю наклонился ближе, и его слова звучали как откровение, выстраданное годами наблюдений и изучения этих самых демонических текстов и его собственного омеги. — Я не прошу тебя перестать быть омегой. Я пытаюсь тебе объяснить, тупая ты псина, что ты делаешь это неправильно. Ты воспринимаешь свой инстинкт как нечто постыдное. А он — твоя сила. Ты силен не вопреки тому, что ползаешь у моих ног, а потому что можешь себе это позволить. Потому что твоя магическая мощь так велика, что ты можешь себе позволить роскошь быть «слабым» физически рядом со мной. Настоящий слабак пытался бы это скрыть. А ты... ты просто не знаешь, что с этим делать. Шэнь Цинцю тяжело вздохнул, не в силах смотреть на этот шокированный взгляд на себе. — Ты не слабак. Ты — омега-демон, который нашел своего партнера и теперь, слепо следуя зову крови, не понимает, что эта его «слабость» передо мной и есть величайшее доказательство его силы. Сильный демон не боится быть уязвимым. Слабый — прячется за маской человека альфы, как ты пытаешься делать в своих воспоминаниях. Так кто из вас двоих на самом деле сильнее, а? Повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь ветром и шумом перекатывающегося красного песка. Ло Бинхэ все еще был в оцепенении, его разум, всего секунду назад кипевший от стыда и паники, теперь был абсолютно пуст. Он всё слышал. Каждое слово врезалось в сознание с ясностью горного хрусталя. И одновременно с этим он не мог понять ровным счетом ничего. «О чем он... говорит?» — беспомощно пронеслось в его голове, — «Мы же... мы же только что ссорились. Из-за моего прошлого. За что на меня сейчас свалилась эта... эта учебная тирада?» Он даже представить не мог, что для учителя он одновременно со всем происходящим был объектом... изучения, загадкой, которую беты пытался понять еще на Цинцзин. И лишь выяснив правду, до того наконец дошло осознание, что именно с Ло Бинхэ было не так. Ло Бинхэ же механически перебирал в уме ключевые фразы, но они отскакивали, как горох от стены. «Я же знаю, что я сильный...» «Я всегда понимал, что моя сила больше, чем я показываю...» «При чем тут моя демоническая природа и... слабость?» Его мыслительный процесс, напоминавший попытку сложить пазл с недостающими и лишними деталями, был грубо прерван. «Он прав. Ты идиот!» — яростно просипел в его сознании Синьмэнмо, чей голос был полон такого неподдельного возмущения, будто его оскорбили лично, —«ТЕБЕ ПРЯМЫМ ТЕКСТОМ, ПОНЯТНЫМ ДАЖЕ КУСКУ ЖЕЛЕЗА ВРОДЕ МЕНЯ, СКАЗАЛИ! Что ты не просто омега, черт возьми, что бы это ни значило! Что ты все еще сильный, опасный, и что твое вот это вот всё — твое слюнявое, виляющее хвостом поведение — это не дефект, а блять НОРМА! Раз ты все еще СИЛЬНЫЙ, так прекрати ныть!» Даже мечу это настолько надоело, а он, между прочим, с этой компанией всего второй день, что вместо того, чтобы путать разум хозяина, он предпочел для начала вернуть ему самообладание. Эта мысленная взбучка от его же собственного меча подействовала подобно ушат ледяной воды. Оцепенение начало медленно отступать, уступая место первому, робкому проблеску понимания. Не полного осознания — нет, до этого было еще далеко. Но того, что в словах Шэнь Цинцю была не упрекающая абстракция, а... констатация некоего нового, невероятного закона мироздания, написанного специально для него. Он медленно, очень медленно поднял взгляд на Шэнь Цинцю. Его губы дрогнули, пытаясь сформировать вопрос, просьбу о повторении, что-либо. Но из горла вырвался лишь сдавленный, беспомощный звук. Шэнь Цинцю терпеливо ждал. Чего угодно. Возможно, по взгляду омеги понятно, ему придется все повторить заново, а может, сейчас его спросят о чем-нибудь еще. Даже простое "Правда?" он сейчас примет с радостью. Это будет значит, что он донес новую информацию правильно. Ло Бинхэ продолжал смотреть на него и медленно, очень тихо, начинал плакать. Влага потекла из глаз так же быстро и стремительно, как и неразборчивый лепет омеги из его уст. — Я... Я... Я знал, что омеги-демоны очень сильные, — слова вырывались у Бинхэ рывками, перемежаясь сдавленными всхлипами. Его плечи затряслись, а уши беспомощно прижались к голове, — Я... д-думал, что мое поведение — следствие... человеческой части моей сущности... Он поднял на Шэнь Цинцю полный отчаяния взгляд, в котором плескалась целая бездна стыда и непонимания. — Я д-думал, ч...что человеческая часть омеги внутри сильнее, чем демоническая. Что она подавляет её, заставляет так себя вести... — он замолк, сглотнув ком в горле, а его голос сорвался на визгливый, детский шёпот, полный настоящей паники, — Я ведь даже... не знал, что демоны гнездо строят. Это тоже первым спросил ты. О-откуда мне знать, что д-демоны-омеги так себя ведут! Последняя фраза прозвучала как оглушительное признание в полном, тотальном невежестве. Это был крик существа, которое не понимало языка собственного тела. Он изучал демонов, как источник силы и могущества, искал в них то, что позволит ему перестать быть для самого себя слабаком. Омега лишь запомнил, что став демоном, сможет наконец вернуть себе прошлую силу. Кто же знал, что вместо этого он год будет мучить и себя и Шэнь Цинцю тотальным недопониманием своих проблем — он не знал их быта. Их интимной жизни. Их ритуалов ухаживания и создания семьи. Строить гнездо в течку — для него это было вообще открытием, он ведь тогда решил, что так делают все. Все, что проявлялось в нем, он не мог разделить на что-то большее. «Я был не прав. Надо было... позволить Мэнмо этого мира учить меня. Он предупреждал, а я не поверил.»— промелькнуло в его голове, на что Синьмэнмо пусть и ревниво, но одобрительно загудел. И в этот момент для Шэнь Цинцю всё окончательно встало на свои места. Он видел перед собой не слабака, а ученика. Заблудившегося, напуганного ученика, который пытался решить уравнение с двумя неизвестными, не зная базовой арифметики. Вся злость Шэнь Цинцю испарилась, оставив после себя лишь густую, усталую тяжесть. Он медленно, почти механически, поднял руку и провёл пальцами по влажной от слёз щеке Бинхэ. — Дурак, — прошептал он, и в этом слове не было ни капли прежнего яда,— ты не человек. И не демон. Ты — нечто третье. Полукровка. И твоя человеческая омежья натура не подавляет демоническую. Они... сплавились. Создали нечто новое. То, чего раньше не было. Твоя наглость сквозь подчинение, это больше человеческая часть, чем демона. Его палец проследил линию дрожащего подбородка Бинхэ. — Ты плачешь не потому, что ты слабый человек. Ты плачешь, потому что твоя демоническая сущность, нашедшая своего партнера, требует от тебя полного подчинения и доверия, а твой человеческий разум, не понимая этого языка, интерпретирует это как унижение. Ты разрываешься сам с собой, идиот. И винишь в этом не тех, кого следует. Бинхэ, и ты так думал с того дня, как попал в этот мир? Ло Бинхэ, пойманный с поличным, виновато кивнул. Шэнь Цинцю тяжко вздохнул. Он смотрел на этого потерянного, сильного, опасного и до смешного уязвимого гибрида и понимал, что их спасение из Бездны — это лишь первый, самый простой шаг. Впереди — долгий и мучительный путь обучения Ло Бинхэ... быть самим собой. Все старания ранее... были лишь подготовкой. — Ладно, — его голос стал тихим и ровным, каким он бывал на уединённых уроках в бамбуковой роще, — хватит. Констатируем факт: ты — невежда в вопросах собственной природы. Значит, будем восполнять пробелы. Считай это... новым разделом обучения. Если бы ты мне признался, что попросту без понятия, как ведет себя омега, все было бы проще с самого начала. — Учитель... — Но уже поздно. Значит, имеем дело с тем, что получилось. Он не обнял его. Не приласкал. Но его рука осталась на щеке Бинхэ, твёрдая и прохладная, как яшмовая дощечка для письма, впервые врученая сироте, только недавно ставший адептом. Якорь в бушующем море инстинктов и стыда. — Первый урок: твоё «слабое» поведение — не слабость. Это — ритуал. Сильный не боится показаться уязвимым перед тем, кого он выбрал. Понял, тупая псина? И в этих словах, произнесённых тоном Пикового Лорда, читающего лекцию, было больше принятия и обещания, чем в любой нежности. Это был не приговор. Это был план действий. Шэнь Цинцю, как всегда, нашёл выход — он превратил личную драму в академическую проблему, которую можно было решить изучением, практикой и своим безжалостным, терпеливым руководством. — П-понял. — ответил Ло Бинхэ, тускло вспыхивая своими ушами. Слова Шэнь Цинцю прорастали прорастали, с уверенностью бамбука. Ло Бинхэ понял, что все это время понимал себя неправильно. В прошлой жизни его гордость и ненависть не позволили ему получить настоящую любовь Шэнь Цинцю (даже если это не так, он может позволить себе так думать), а в этом он самостоятельно загубил собственное чувство ценности, что Шэнь Цинцю приходится смиряться и учить его заново. Ло Бинхэ стало так стыдно за очевидность, которую он выкинул за ворота, что омега физически не смог смотреть на бету. — Прости меня, я такой идиот. — Я знаю, — тяжело вздохнул в ответ Шэнь Цинцю, — но не будь ты таким идиотом, такого сумбурного путешествия никогда бы не произошло. Не уверен, является ли это плюсом, но считай это маленьким шагом в твоей миграции. — Не смешно. — Хах, этот мастер считает, что имеет право над тобой смеяться. В этот момент в голове Бинхэ откровенно заржал Синьмэнмо и он почувствовал себя еще глупее. — Вы вдвоем надо мною ржете... Шэнь Цинцю невольно напряг брови и отвернулся, фыркая. Нет, он не должен смеяться, он с этим мечом вообще-то за Ло Бинхэ сражается. — Шэнь Цинцю... не смейся, пожалуйста. Я все понял, я дурак, но только не смейся... — Бинхэ жалобно ухватился за его рукав. Холодная кожа змеи обожгла горячие пальцы. Бета не сдержался, пряча за рукой свое лицо, как за веером. Он никогда не чувствовал себя так, словно именно сейчас ему важно все скрыть, но предательский нервный смех брал свое. Плечи слегка вздрагивали. —Цинцю-ю-ю... — омега опустил взгляд, совершенно поверженный, — предатель. —Я же сказал, что имею право над тобой смеяться, — прозвучало из-за руки, голос был приглушённым, но в нем явственно слышались сдавленные смешки. —И что, что я не понимал свою природу! — искренне возмутился Ло Бинхэ, пытаясь оттянуть руку и увидеть его лицо, — у тебя и ранее хорошо получалось до меня достучаться, я просто не осознавал настоящей проблемы! Шэнь Цинцю наконец опустил руку, и Ло Бинхэ увидел его лицо. Глаза были влажными от смеха, а в уголках губ играла та самая, редкая и такая желанная улыбка, лишённая привычной язвительности. Она была легкой, почти что счастливой. —Вот именно потому я и имею право, — выдохнул Шэнь Цинцю, его взгляд смягчился. — Потому что ты наконец-то начал осознавать. И теперь я могу над этим смеяться, вместо того чтобы злиться. Прогресс налицо, тупая псина. — Мне все равно мое тело не нравится. — А мне — да. Поэтому прекрати возмущаться, — Шэнь Цинцю не повышал голос, но каждый звук был отточен, как клинок. Он ткнул пальцем в его грудь, прямо в область даньтянь, где клокотала демоническая и духовная энергия. — Ты даже не истощен! У тебя сил больше, чем у целого легиона низших демонов, а ты ноешь, как суккуб, которого лишили единственного платья. Твоё тело — это идеально отлаженный инструмент, который позволил тебе выжить здесь и найти меня. А то, что у этого инструмента появились... приятные бонусы, — его взгляд на мгновение скользнул по ушам и ниже, к бедрам,— так это лишь делает его ценнее в моих глазах. Понял? Моих. — Ладно, — слабо улыбнулся Ло Бинхэ и его уши ярко вспыхнули, а щеки залились густым румянцем уже не стыда, а простого смущения. Да, он любим, или по крайней мере, присвоен одним бетой, которому все в нем нравилось. И это было лучшим, что он мог получить за эти страдания, которые он сам себе и причинил. *** Ло Бинхэ тихо шёл рядом с Шэнь Цинцю, погружённый в настоящий рой мыслей. Осознание того, что его «слабость» — это не порок, а некий сакральный демонический ритуал, ещё не улеглось в голове, но уже породило новый, совершенно доселе немыслимый вопрос: «То есть, я... а я могу просто сейчас обнять его?» — пронеслось в голове омеги с таким ощущением, будто он задумал государственный переворот. Его взгляд снова украдкой скользнул по профилю учителя. Тот шёл, бесстрастно глядя вперёд, но по едва заметному напряжению в уголках губ Бинхэ считывал: Шэнь Цинцю всё ещё перемалывает в голове историю с его прошлыми "увлечениями". Бинхэ так робко себя ощущал, что даже спросить напрямую было страшно. «Он примет это как вольность? Или поймёт, что это... что это специально? Что это часть этого... новой... нормы?» — Бинхэ лихорадочно соображал, чувствуя, как его пальцы сами по себе шевелятся, желая потянуться к тёплой спине впереди, — «Он так мило дуется... Наверняка, про мой гарем вспомнил. Ой. ОЙ, ОН ОБЕРНУЛСЯ!» Шэнь Цинцю действительно замедлил шаг и обернулся, его пронзительный взгляд скользнул по застывшему с виноватым видом омеге. — Ты чего там копошишься? — сухо спросил бета. Мозг Ло Бинхэ выдал экстренную команду: «Делай вид, что ты думаешь о своём поведении! Выгляди глубокомысленно и раскаивающе!» Омега тут же нахмурил брови, принял максимально сосредоточенное выражение лица и уставился себе под ноги, словно разглядывал там сложнейшие трактаты по демонологии. Это было бы кстати, чтобы больше не выглядеть идиотом в глазах Шэнь Цинцю. «А не поздно ли, я ведь перед ним всю это жизнь таковым был.»— горько понял Бинхэ, слегка прокашлявшись, заговорил: — Я... размышляю, — с подобающей случаю серьёзностью произнёс он. Шэнь Цинцю прищурился. Он видел этого идиота насквозь: этот панический блеск в глазах, эту неестественную скованность в позе. Он видел, что Бинхэ не «размышляет», а отчаянно решает, имеет ли он право на простейший физический контакт после всего только что сказанного. И вместо того чтобы язвительно прокомментировать это представление, Шэнь Цинцю... просто протянул руку. Не назад, не приглашая, а просто опустил её вдоль тела, ладонью к Бинхэ, в немом, снисходительном разрешении. Он не сказал «да». Он не сказал «иди сюда». Он просто дал возможность, а то, как её использует Бинхэ, уже его дело. «Да невооруженным глазом видно, что чего-то хочешь.» — подумал раздраженно Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ замер на секунду, его уши дёрнулись и слабо вспыхнули. А потом он, словно боясь, что учитель передумает, робко пристроился к нему вплотную, вложив свою ладонь в его прохладную, знакомую руку. — Дурак, — беззлобно бросил Шэнь Цинцю, снова повернувшись вперёд и продолжая путь. Но его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Бинхэ. И для омеги это прозвучало как: «Всё в порядке. Ты понял. Я здесь. Иди». Это был их новый, только что рождённый язык. И Ло Бинхэ начал учить его с жадностью утопающего. Тишина продолжилась, прерываясь лишь звуком неутихающего ветра и шагов заклинателей. Теперь уже Шэнь Цинцю всерьез задумался. «То есть раньше он этого не боялся, недавно же наглым был, что произошло?» — невольно задумался Шэнь Цинцю, чувствуя, как робкие пальцы омеги лежат в его ладони. — «Как мои слова вновь сделали из него неуверенного? Неужели потрясение оказалось слишком сильным?» И тут его осенило. Раньше Ло Бинхэ был наглым, потому что действовал вслепую. Он тыкался, как щенок, не ведая законов правописания, и его наглость была следствием невежества. Он не понимал ни своей природы, ни истинной ценности своих действий, ни того, как его поведение выглядит со стороны. Он просто чувствовал то, что чувствовал и действовал по наитию. «Бинхэ, Бинхэ. Никакой самодостаточности.»— мысленно покачал головой Шэнь Цинцю. Своим нравоучением он не только показал омеге, как надо жить, но теперь тот еще и не уверен, а делает ли он это сейчас так, как нужно. Да есть ли у этого полукровки хоть капля собственного мнения!? Шэнь Цинцю крепче сжал его ладонь, словно пытаясь придать уверенности этому ребенку. Никто не может вести себя так, как хотел Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ, перекроенный и нежеланный сам себе растерял всю свою гордость, все свои амбиции и лишь власть беты признавалась как что-то важное и постоянное, что позволяло держаться. Этот сломанный герой идет огромный путь, чтобы найти себя вновь. И за последний год у Шэнь Цинцю получилось помочь сделать это лучше, чем у Ло Бинхэ за пять лет одиночества. Основная беда заключалась в том, что Бинхэ больше не может действовать инстинктивно и бездумно. Теперь каждый его жест, каждое прикосновение он пропускает через новую марлю: «А это правильно? А это соответствует тому, что он мне объяснил? А это часть ритуала? А он не подумает, что я опять за старое?» Бинхэ это явно показывал, даже ничего не говоря и Шэнь Цинцю прекрасно осознавал. Черт, он действительно имеет слишком сильное влияние на этого демона. Так хорошо, что даже страшно. Эта омега действительно будет ему всю жизнь это должен. Бездна хранила их молчание. Даже Синьмэнмо не находил слов. Нынешняя осторожность омеги была его новой осознанностью. Впервые по-настоящему понимая вес и значение своих действий по отношению к Шэнь Цинцю, он не мог действовать легкомысленно. И этот груз ответственности парализовал его больше, чем любое наказание. Шэнь Цинцю сжал его пальцы чуть сильнее, без раздражения, а скорее с чувством досадливого понимания. Он, сам того не желая, заменил простую, животную потребность Бинхэ в близости — сложным учебным заданием. «Надо будет... упростить,» — с некоторым удивлением подумал он,— «Или он так и будет ходить вокруг меня, сверяясь с воображаемым учебником по демоническому этикету». Он украдкой взглянул на сосредоточенное лицо омеги, которое теперь выражало не панику, а глубочайшую умственную работу, и едва сдержал раздраженный вздох. Действительно, как же он его бесит. «Да, определённо, придётся упрощать». — Ло бинхэ, это не урок на Цинцзин. — выдохнул бета, поворачиваясь к нему. Это было единственное, что он сказал. Хватка на руке внезапно стало железной и, заметив ущелье между двух скал, куда они с легкостью могли поместиться, Шэнь Цинцю неожиданно, не давая омеге одуматься, затащил его туда. В тесном пространстве они стукнулись плечами. Ло Бинхэ аж пискнул от неожиданности, его уши замигали, как испуганные светлячки. — Учитель?.. — его вопрос повис в воздухе, полный растерянности. Шэнь Цинцю не стал ничего объяснять. Объяснения завели их в этот тупик. Вместо этого он действовал. Он прижал его к прохладной каменной скале, заглушая тихий лепет своим телом. Руки, до этого бывшие лишь дарителями ласки и утешения, грубо сжали его бедра с такой силой, в которой не имели права проявиться слабость или страх. Это был захват. — Заткнись, — прорычал Шэнь Цинцю ему в губы, прежде чем окончательно разрушить разделяющее их расстояние. Это не была нежность. Это был приговор. Актом безмолвной, но абсолютной власти Шэнь Цинцю выносил вердикт всем сомнениям, всем учебным пособиям и всем воображаемым ритуалам. Он так делал всегда. И ему и омеге всегда нравилось именно это. Сообщение было кристально ясным: «Хватит думать. Хватит анализировать. Ты перегружаешь свой и без того перегруженный мозг. Вот она — моя аура. Вот твоё доказательство. Я не просто принимаю твоё тело. Я требую его. И твоя единственная задача — откликнуться и перестать думать». Для Ло Бинхэ, чей разум застрял в петле «правильно-неправильно», это был шок, разрушение только что возведенных правил. Весь его внутренний диалог разом смолк, сметённый волной простого, животного ощущения. Шэнь Цинцю не объяснял ему больше ничего. Он показал. И в этом был величайший акт милосердия, на который он был способен. Бета дал ему то, в чём омега на самом деле нуждался — не ещё один урок, а разрешение просто быть. И когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша в тесном пространстве между скал, Ло Бинхэ смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых не было ни растерянности, ни страха. Был только ясный, безмолвный вопрос: «Так просто?» Омега замер, слушая, как бешено бьется сердце и ощущая ладони на талии. Он упёрся руками в плечи беты, все еще не в состоянии прийти в себя. «А можно еще...» — проскочила единственная мысль у омеги, который ощущал, как голова идет кругом, а тело наполняется приятной, ленивой тяжестью. Его мысли были пушистыми и простыми, как вата. Весь сложный мир сузился до точки под этой скалой, до вкуса на губах и тепла другого тела. Он не просил, не требовал. Он просто показывал своё новое состояние желания, рождённое не наглостью, а дарованным ему разрешением не думать. Шэнь Цинцю наблюдал за ним: за этими медленными, сонными взмахами ресниц; за легкой оторопью на лице и его собственные мысли текли в том же направлении. Однако они были окрашенные совсем другими красками — владением, удовлетворением и той самой, редкой для него — нежностью. «Так мило реагирует. Хочу еще», — пронеслось у него в голове с лёгким, почти хищным удивлением. Он не просто хотел продолжения. Он хотел постоянно наблюдать эту реакцию. Видеть, как его обычно либо паникующий, либо наглеющий омега превращается в это расслабленное, доверчивое и откровенно опьянённое близостью существо. Это была награда. То, как Бинхэ вел себя перед течкой или тогда он всего лишь боялся вообще не получить близость. Тогда он явно не думал о не любви к себе. Повторение подобного состояния — награда за все его терпение, за все эти дурацкие истерики и за то, что он не сдался и докопался до сути. За то, что наконец видит Бинхэ таким, каким он должен был стать давно. И ничего не сравнить с его новым ощущением гордости за это. И раз уж он был тем, кто начал эту практику, то он же её и продолжит. Не говоря ни слова, Шэнь Цинцю снова наклонился, но на этот раз его поцелуй был не стремительным и властным, а медленным, исследующим, почти ленивым. Он давал Бинхэ возможность прочувствовать каждое мгновение, каждое прикосновение. Он не просто брал — он позволял себя желать, растягивая этот миг и наслаждаясь каждой секундой той самой «милой реакции», которую вызывал. А Ло Бинхэ и не думал сопротивляться. Он просто закрыл глаза и утонул в этом ощущении, в итоге поняв, что самая сложная наука — быть собой, — на практике оказывается до смешного простой. И ничего для этого делать не нужно, когда ты находишься в таких родных и любимых объятьях своего учителя. Спустя несколько минут Шэнь Цинцю отстранился, вытирая тыльной стороной ладони свои губы. В воздухе повисла та особая, звонкая тишина, что наступает после поцелуя. Омега медленно посмотрел на него. Бета смотрел на Ло Бинхэ в ответ, на ещё не пришедшие в себя глаза, и слова вырвались сами, тихо и задумчиво, как будто он всего лишь продолжил вслух свою внутреннюю мысль. Взгляд при этом невольно опустился на распухшие от его любовных терзаний, губы. — Ты знал, что твоя слюна на вкус как... персиковый сок? — признался Шэнь Цинцю. Он хранил эти размышления год, будучи неуверенным, кажется ли это ему или нет, — сейчас особо сильно ощущается. Значит, легенды не врут. Это не было похоже на комплимент. Это звучало как научное наблюдение. Как если бы бета, год изучавший редкий цветок, наконец, решился озвучить главный вывод: «А он, знаете ли, пахнет фруктами». Ло Бинхэ замер. Его уши, которые только начали расслабленно обвисать, снова напряглись и слабо вспыхнули. Весь его внутренний монолог, всё «а можно еще?» — разом испарилось, сметённое этой одной, невероятной фразой. — П-правда? — его голос сорвался на пол-октавы выше, прозвучав как сдавленный писк. Он было хотел спросить, что еще за такие легенды, но не смог, Год. Целый год он целовал Шэнь Цинцю, а тот лишь сейчас, когда Бинхэ наконец перестал метаться между стыдом и наглостью, решил, что информация безопасна для оглашения? Это точно... Связанно с демонами, только молчание Шэнь Цинцю не может быть доказательством. Заклинатель, видя это ошеломление, лишь слегка скривил губы. Для него это было логично. Раньше Бинхэ либо паниковал, либо притворялся, и любое замечание о его вкусе могло быть неправильно истолковано. Помнит он истерику с ушами, что бы сделало с ним это откровение, представить страшно. А сейчас... Сейчас омега был просто самим собой. И таким — растерянным, искренним и пахнущим персиком — его можно было наконец-то... заметить всерьёз. — Правда, — подтвердил он с лёгкой точностью ученого, — слабый, но устойчивый оттенок. Демоническая особенность или следствие той дурацкой твари, что ты съел пол года назад, я ещё не выяснил. И в этой его невозмутимости, в этом «научном» подходе к их поцелую, скрывалось самое настоящее, огромное чувство. Потому что это значило: я изучаю тебя. Я знаю тебя на вкус. И мне это нравится ровно настолько, что я готов прятать от тебя это знание, наслаждаясь одному. Он раньше даже задуматься об этом себе не давал, сам поверить не мог, что слюна демонов и правда такая же, как и запах. Вот и молчал. Ло Бинхэ, донельзя смущенный, сжал плечи беты, не находя слов. Как это, чтобы обычный поцелуй превращался во что-то интимное? Особенно с Шэнь Цинцю. Он чувствовал, что это очень важный момент, но не мог подобрать что-то такое же откровенное, чтобы ответить. Все, что можно, навалилось на него разом, лишая любой способности говорить. Начиная от «Он меня любит!», до «Что же ответить?». В конце концов, ответ нашелся сам собой. — А ты...— Бинхэ на мгновение засомневался, стоит ли выдавать великую тайну, позволяющую ему понимать настроение Шэнь Цинцю. Бета же слегка насторожился, напрягаясь и без злого умысла сжав его талию. — Сандалом пахнешь, — благоговейно прошептал Бинхэ, смотря в глаза мгновенно ошеломленному заклинателю, — вот как ты вернулся из уединения, так и начал. Сначала только казалось, а потом... ты пах всегда. Другие не чувствуют, и ты не чувствуешь, а я могу. — Не смешная шутка, — голос Шэнь Цинцю сорвался, дрогнул от внутренней боли. Если Бинхэ хотел пошутить, то он выбрал самую жестокую тему для этого. Но омега был полностью уверен в своих словах. — Я не шучу! — громко заявил он, с нежностью улыбаясь, — когда ты зол, к нему примешиваются чернила, обычно, когда рядом Лю шишу. Он мне тоже не нравится, — прошептал Бинхэ, словно делился самой важной тайной. — Пф..— все еще неверяще фыркнул бета, иронично, что не в состоянии убежать, сам загнавший себя в ловушку между скал. — А когда ты спокоен и тебе хорошо, то пахнешь сандалом и красным чаем. Обычно это было, когда ты был один или когда я подавал тебе что-то, что тебе нравится, потом к этому добавлялись наши вечера вместе... а здесь, в Бездне, когда я на дозоре и урчу, тогда ты крепче спишь и лучше отдыхаешь... — Бинхэ выпалил все на одном дыхании, тяжело дыша. Шэнь Цинцю застыл, завороженный. То есть... у него есть запах? Не смотря даже на то, что он неполноценный и не имеет желез? Как это возможно!? А для Бинхэ он все время пах? К подобному откровению Шэнь Цинцю был не готов. Он отвернулся и, видя это единственным для себя способом отгородиться, язвительно заметил: — Так вот как ты меня — Я не всегда могу тебя прочитать, — тут же потупился Бинхэ, утыкаясь бете носом в шею, приглушенно продолжая с ноткой нытья, — нельзя понять, за что именно ты зол. Ты просто... недоволен, а мне... до ужаса необходимо сделать так, чтобы ты больше этого не испытывал. Полумрак между ними скрыл и смущение, и замешательство, и едва заметную дрожь рук заклинателя. Только чертовы запахи показывали друг другу, что, черт побери, они оба испытывают облегчение от подобного откровения. — Я очень рад, что ты чувствуешь меня тоже, — Бинхэ всхлипнул, а через мгновение Шэнь Цинцю отодвинул его голову от себя, вновь придавливая к стене. Вся его неуверенность, удивление и ужас от подобной правды превратились в один большой, дикий импульс. Он поднял руки, упираясь в камень и оттянул голову Бинхэ за волосы, открывая его шею и грубо поцеловал, чуть ли не укусив. Бинхэ от неожиданности вскрикнул, мгновенно растаяв. — Цинцю! — омега жалобно ухватился за него, одновременно удивленный и восхищенный подобным напором беты. По телу пробежала огненная дрожь. Что на того нашло? Именно в этот момент Бинхэ вдруг учуял... воздух. Это не было нытьём или иллюзией, а тонкое ощущение свободы. Интуиция, привыкшая искать лазейки, мгновенно забила тревогу. Это... выход!? Шэнь Цинцю слегка прикусил его кожу, слишком сосредоточенный глубиной своего порыва. — Ах! Учитель, я чувствую, что можно открыть портал! — со стоном выпалил Бинхэ, его голос прозвучал оглушительно громко в напряжённой тишине их уединения. Бета застыл, его губы всё ещё касались кожи омеги. Мозг, перегруженный, обидой, нежностью и яростью, с трудом переварил эту информацию. Весь его только что построенный хрупкий мир — мир запахов, интимных откровений и властного присвоения — рухнул, сменившись суровой реальностью: поблизости есть выход из этого ада, и этот идиот чуть не упустил этот шанс, потому что ему приятно, когда его кусают за шею. Он отпрянул так резко, будто его ошпарили, больно стукнувшись затылком о камень, зашипел. Его лицо, секунду назад выражавшее томную сосредоточенность, показало вспышку боли, а после все исказила гримаса чистейшего, неподдельного возмущения. — Ты.... ты серьёзно!? — его голос прозвучал не как рык, а как визг натянутой до предела струны. — ПОЧЕМУ СРАЗУ НЕ СКАЗАЛ?! В этом крике читалась вся годовая усталость от Бездны, от постоянной опасности и от невыносимой способности этого омеги подкидывать сенсационные новости в самые неудачные моменты. Их момент высшей близости закончился так же внезапно, как и начался, сменившись привычной рутиной выживания. Но теперь между ними витало нечто новое — обоюдное, ясное понимание: как только они найдут этот чёртов портал и обезопасят тылы, разговор будет продолжен. И на этот раз ничто не помешает им выяснить все окончательно. — Прости... идем! — Бегом. *** Заклинатели вывалились из разрезанного пространства в шумный, хвойный лес. И сделали это так шумно, что все птицы вокруг них разлетелись во все стороны. Оба застыли, пораженные... Звуками. И воздухом. И небом. ОНО СИНЕЕ. А Трава... Зеленая. Не черные камни и красный песок разрушенных скал. Не бесконечное сиреневое небо по ночам. Деревья. Никогда Ло Бинхэ не был так сломлен, даже после пяти лет бездны, выбравшись, он не позволил себе разрыдаться. Но сейчас радость и счастье настолько оглушили его, что полукровка, уткнувшись в плечо Шэнь Цинцю, беззастенчиво рыдал так, как бета еще никогда не видел. И он не мог сказать точно, что будь у него силы и вода в организме, он не сделал бы тоже самое. Они выбрались из ада. И это было всем. Шэнь Цинцю крепко прижал к себе сотрясающегося Бинхэ и закрыл глаза, падая на мягкую траву и землю, пахнущую сыростью. « Неужели... Выбрались...»