О страхе подчиняться, принятии и любви

Было бы счастье, да несчастье помогло. Пока Ло Бинхэ активно соображал, каким образом он будет побеждать всех на своем пути, на этом самом пути ему начали попадаться довольно интересные личности... С не менее интересным содержанием в своей голове. Можно даже сказать, что их дела шли замечательно, пока Ло Бинхэ не привел в их новый дом, расположенный в бамбуковой роще к югу от демонических земель одну личность. — Ло Бинхэ, убей это безобразие вон, — голос беты острым ножом впился в заклинателя за спиной омеги. Ло Бинхэ слегка нахмурился, противясь внутреннему желанию тут же выполнить приказ. Все выплеснулось наружу лишь виноватым вилянием хвоста, вид которого произвел на гостя настоящий ступор. Мужчина вскрикнул и отскочил от омеги, хотя только что цеплялся за него, как за спасательную веревку. Омега облегченно выдохнул. Ло Бинхэ было тошно от этих прикосновений. От Шан Цинхуа несло другим омегой и чувство, что тот является собственностью другой демонической омеги вызывали в нем некую... толерантность. Глубинное уважение к выбору другого, что Бинхэ не мог себе объяснить. И отвращение от его прикосновений. Метка болезненно ныла каждый раз, когда Цинхуа, умоляя отпустить его, хватался за него. Заклинателя окутывал такой устойчивый запах имбиря и холода, что у Бинхэ в какой-то момент закрались сомнения в том, является ли его шишу бетой. С другой стороны это открытие его даже обрадовало: Шэнь Цинцю тоже не станут трогать. От него исходит его запах. Не от метки, к сожалению, но за собой заклинатель оставлял устойчивый шлейф принадлежности одному омеги. Потому что они проводят достаточно времени вместе, чтобы все на заклинателе — от одежды до веера, — пропиталось запахом османтуса и персика насквозь. Омега нервно облизнул губы, тщательно следя за напряжением Шэнь Цинцю. Тот явно хотел убить предателя за его спиной и провоцировал на Бинхэ это желание через метку и запах чернил. Полукровка дернул плечом, не осмеливаясь выдать свое напряжение. Метка зажила, как только к нему вновь вернулась способность контролировать свои силы и регенерацию. Осталось лишь теплое, пульсирующее ощущение в шее, согревающее омегу на расстоянии и небольшой шрам. А еще колющее, словно жало лавовой пчелы лезвие, стоило глубоко обидеть Шэнь Цинцю. Когда потребность не отходить ни на шаг из-за нее, прошла, омега получил больше свободы, но также и не меньше зависимости от него. Однако даже это все равно не могло не радовать Ло Бинхэ! Он мог оставаться без учителя! И следовать изначальным планам! Мысленно Бинхэ выделил главные плюсы метки: Первое: он перестал больше зависеть от мнения Шэнь Цинцю(но, конечно, оно все еще значимее, чем его глупые советы) Второе: его больше не пугали внезапные всплески злости( Что не значит, что он не продолжает виновато скулить и извиняться, потому что ему больно это ощущать. Он должен помочь учителю расслабиться) А третье, самое главное : не было жгучего стыда за то, что он в этом виноват (всего то истинная вина, что гложет иногда посильнее стыда за то, что Шэнь Цинцю вообще приходится его отчитывать.) Омега бросил быстрый взгляд в глаза Шэнь Цинцю и внутренне улыбнулся. Шея жгла неимоверно, но он удачно мог это игнорировать. Это метка на нем, черт возьми! Это о многом говорит. — Бинхэ... ладно. Ты не собираешься его убивать, но зачем ты привел его сюда?— искренне возмутился Шэнь Цинцю, раздраженно взмахнув веером. Все размышления омеги его не трогали. — Прости, это случайно произошло... мне нужно было договориться кое с кем, а мне помешали и... — Бинхэ повернулся в сторону замеревшего беты, его голос исказился в ласковой улыбке, — и чего же вы молчите, шишу Шан? Неужели так не рады нас видеть? «А когда влезал в мои дела, казался таким самоуверенным, — недовольно подумал Ло Бинхэ, — ну чтож, раз я притащил его сюда, придется разбираться с последствиями…» — Шисюн Шэнь! Я рад, что ты живой! — искренне воскликнул Шан Цинхуа, вымученно улыбнувшись. Он и правда был рад увидеть Шэнь Цинцю живым и здоровым. Можно сказать, что лорд Андин очень волновался за него. Иногда ему даже снились кошмары, что из-за его поступка где-то в Бездне лежат два трупа, которые доедают монстры. А он и так плохо спал. Однако встретившись с взглядом ледяных зеленых глаз, улыбка Шан Цинхуа медленно сползла с лица вместе с любыми остатками красок. Его хотят убить. Беззаговорочно. *** — Не надо! — Шан Цинхуа забился в угол, прикрывая лицо руками, явно привыкший к побоям и знающий, как реагировать, — шисюн Шэнь! Шисюн Шэнь, у меня не было выбора! — Я убью тебя, ублюдок! — шипел Шэнь Цинцю, его грозная фигура надвигалась на заклинателя, как цунами, сметающее все на своем пути. Все, кроме одного. — Цинцю, успокойся! Я не приводил его сюда, чтобы ты тут вершил месть! Он нужен нам как источник информации! — затараторив, воскликнул Бинхэ, вставая между лордами. Он почти вжался в черные одеяния учителя, останавливая его своим телом. Хвост нервно дергался из стороны в стороны, едва подсвечиваясь. Шэнь Цинцю застыл, сжав веер в руке так, что побелели костяшки пальцев, но не двинулся с места и не ударил. Он не мог даже в приступе злости и ненависти выпустить все это на Ло Бинхэ. Этот раздражающий его комочек был слишком мил для того, чтобы превратить его в грушу для битья. Это время прошло. Особенно когда за ним находится тот, из-за кого вся его жизнь была превращена в ад. «Зачем нам этот предатель? Его убить мало, а он предлагает сотрудничество!? Ни за что!»— холодный гнев перекосил изящные черты беты. Воздух вокруг густо пропитался гарью и горечью разъяренного сандала. Ло Бинхэ вздрогнул — запах был резким, почти физически толкающим прочь. «Так сильно он злится... из-за меня?» — мелькнула странно сладкая мысль. Но ноги не сдвинулись с места. Он лишь подавил где-то в груди страх, и, поджав хвост, продолжил смотреть на Шэнь Цинцю преданным, виноватым взглядом. В такой момент стала идеально заметна их небольшая, но все еще разница в росте. Шэнь Цинцю нахмурился еще сильнее, недовольный, что ему надо поднимать взгляд, чтобы посмотреть в глаза Бинхэ. Чертов ствол бамбука, не иначе! — Ц-цинцю... пожалуйста, успокойся, я все объясню! — выпалил омега, сопровождая слова едва слышным скулежом. Образ настолько не вязался с недовольством Шэня, что складывалось ощущение, что будь Ло Бинхэ высоко в воздухе, а бета на земле — омега все равно умудрился бы выглядеть ниже в его глазах. Шэнь вздрогнул и выпрямился, резко отвернувшись. Взгляд упал на столик, за которым он только недавно пил чай, ожидая возращения омеги. Прошло уже две недели после течки и казалось, что даже в этом одиночестве есть своя собственная свобода. Свобода, от которой сейчас, в пылу ярости, стало немного тошно. Веер сжали еще крепче. В обычные дни, на самом деле, совсем не свободно, а скучно. Он позволил запереть себя в клетке, но... Ло Бинхэ где-то далеко разведывает территории, чтобы потом, радостно, как щенок, рассказывать ему о том, что он обнаружил и что будет делать. Все настроение от гениальных планов у Бинхэ зависело от него. Шэнь Цинцю и правда не стоит соваться к демонам без разведки и какой-то власти. Пусть этим занимается Бинхэ. Ох, как часто за эти быстротекущие дни он убеждал себя в этом. И вот он, виновник сего торжества перед ним — предатель Цинхуа! Злость вновь вспыхнула в нем великим пожаром. Гневный взгляд вернулся на Ло Бинхэ и готовый было уже обругать омегу, бета вздрогнул. Пальцы, почти сломавшие веер, разжались сами собой. Сандал потерял половину своей горечи, внезапно ослабнув до простой, ничего не значащей злости. Чертово влияние омеги, даже отомстить нормально не дает! Заклинатель тяжело выдохнул. «Почему я так размяк, что этот жалобный взгляд работает на мне?, — с обидой на альфу внутри, подумал Шэнь Цинцю, — почему единственным способом его наказать является кровать?» Он слишком часто об этом думал в последнее время, чтобы стыдится этих мыслей. Тем временем, ободрившись, Бинхэ, чувствуя силу своего влияния, закрепил результат жалобным скулежом. Волчьи уши слегка покраснели, выдавая весь спектр скрываемых эмоций. От стыда? От волнения? Или попросту от того, что идет против приказа своего партнера? Неизвестно. Но какая ж псина, а! «Но он даже не прячет демонические знаки перед этим предателем. Значит, в его планах использовать его, как демон. Ладно, это интригует», — думает Шэнь Цинцю, все еще злой, но сумевший взять себя в руки. — Пушистая псина, дай хотя бы его пнуть, — бестрастно бросил он, но омега четко уловил оскорбленную ноту в голосе заклинателя. Он сдался. — Я бы сам его пнул, но из-за того, что он принадлежит другому омеге, нет желания, — пробурчал Бинхэ, облегченно выдохнув и расслабив плечи, лениво махнув рукой, — только не убивай. Он меня тоже бесит, но он нам нужен. — Из-за этого... мы с тобой упали в бездну, его мало пнуть, — холодно бросил Шэнь Цинцю, со всей яростью, на которую был способен, ударил ногой Шан Цинхуа в живот, — Его необходимо четвертовать или подвергнуть казни линчи за то, что стало с нами там. — Ай! Шэнь Цинцю, смилуйся! Ай! — вскрикнул Шан Цинхуа, хватаясь за живот и глотая от боли воздух. В конце концов он смог прохрипеть: — Мне... кха кха... пришлось... я объясню, только не бей пожалуйста... у меня и так, живого места на мне нету. Бинхэ фыркнул, с интересом осматривая мужчину. Не сказать, чтобы шишу выглядел побитым внешне. Он просто выглядел жалко. «Мобэй настолько жесток, что избивает его днями напролёт чтоли? Или в этом мире у его клана те же методы ухаживания?»— задумался невольно Ло Бинхэ, которого дела шишу на самом деле не интересовали. Главное, чтобы по случайности, они не призвали сюда самого Мобэя, иначе будет разнесена вся хижина, которую Ло Бинхэ так усердно приводил в порядок с того дня, как обнаружил ее. — Тебе придется постараться объясниться, шиди Шан, — раскрывая веер, произнес Шэнь Цинцю. Его трясло изнутри от гнева, но он успокаивал себя, мысленно вспоминая жалобный образ Ло Бинхэ. Пока работало не хуже сутры. — Я сделаю чай? Шэнь Цинцю, всё ещё дыша неровно и сжимая кулаки, перевёл взгляд на Ло Бинхэ. Тот стоял, напряжённый и готовый снова броситься между ними, но в его глазах была не просьба, а деловое предложение. Перемирие ради их общего плана. Заклинатель выдохнул, почувствовав, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя пустоту и... сухость в горле. — Я сделаю чай? — осторожно повторил Бинхэ. — Жасминовый, — буркнул Шэнь Цинцю, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. *** — Ну ты пойми меня, Шисюн Шэнь, как я мог оставить тебя? Я испугался, я не видел, что твой ученик — демон! Да даже так, останься шисюн, каждый раз, когда этот шиди замечал тебя, ему было бы стыдно за то, что Шисюн Шэнь потерял своего личного ученика! Я испугался, что Ло Бинхэ умрет в Бездне один! А из-за носорога питона казалось, что шисюн Шэнь виноват в смертях! — А за других тебе, видимо, не стыдно, — бросил Шэнь Цинцю, делая глоток чая и не отрываясь наблюдая за Шан Цинхуа, — в удобный же момент первым обвинил бы меня. Для верности, заклинателю связали руки и забрали меч. Да бета и не сопротивлялся, лишь бы его не били. — Это не я виноват! Честно! Меня не предупреждали о том, что произойдет на Собрании Союза Бессмертных! Этот же уже сказал! — Врешь, это благодаря тебе купол вокруг ущелья был поврежден. В тот день "умер" не только я или учитель. Там было много других учеников, что не справились с демоническими тварями, — спокойно прервал его Ло Бинхэ. Он сидел рядом с Шэнь Цинцю напротив заключенного, и тоже пил чай. Лорду Андин в такой услуге отказали. Шан Цинхуа побледнел и отвел взгляд в сторону, видимо, пойманный с поличным. Десятки детей… остались один на один с тварями, для которых их совершенствование было бесполезно. Да даже если и были сильные, не все смогли быстро соориентироваться. Ло Бинхэ лишь с надеждой надеялся, что Лю Миньянь была жива. В конце концов, она его друг и шицзе. — Но я правда испытываю за это вину. Шан Цинхуа не врал. Будь он настоящим Шан Цинхуа или попросту не вспомни о прошлой жизни, возможно, он бы и не испытывал угрызений совести. Но зная, что это он сам придумал эту сцену… В любом случае, ему нельзя было отказаться от этой миссии, ведь Система, что и так дала ему втык за смерть оригинального Ло Бинхэ, больше не прощала ему отклонений от миссии. Шан Цинхуа осталось лишь замереть в ожидании следующего вопроса. Внезапно Ло Бинхэ хмыкнул, снова ощутив этот странный запах на Шан Цинхуа. Толи метка, толи просто пропитался запахом. Было сложно понять. Омега тихо хмыкнул, вспомнив, как Шэнь жаловался на его запах, что все думали что... кхм. Бинхэ тут же вернулся к главному, вздрогнув от тычка в бок и неловко передернув плечами. Шея резко потеплела, сладко заныв. Он озадаченно бросил взгляд на Шэнь Цинцю, но тот как будто не обращал на него внимания. Сандал тоже был теплым и приятным, несмотря на злость. Они явно были поглощены друг другом, не успев поставить грань заботы и флирта перед лишними глазами. Они слишком долго пробыли в одиночестве, отвыкнув от людей. В тоже время Шан Цинхуа остался один на один с поглощаемой его собственной паникой. «Черт, черт, черт! И что теперь делать, как выкручиваться!?»— лихорадочно соображал Шан Цинхуа, трясясь от страха перед Ло Бинхэ и не меньше — перед Шэнь Цинцю. У него до сих пор ребра болят, вы о чем!? Если бы он знал, что простая прогулка по лесу подальше от ледяных покоев Мобэя так обернется, он бы сидел там дальше! И чего только поперся выполнять дурацкое задание от Системы на набор шагов... Уж лучше отмороженная задница, чем гнев главного героя! Те 30 баллов того не стоили! И ведь раньше система была не такой. Давала более существенные задания. Выполнить работу пика, донести все поставленные на Андин ящики самому или, например, просила его помочь маленькому ученику Ло Бинхэ на пике Цинцзин, потому что тот, будучи омегой, получает слишком много угнетения и побоев. А он, как главный трудяга Андин этого не сделал, времени не было. Откуда он мог знать, к чему это приведет! У него и мысли не возникало, что главный герой с аурой непобедимости мог взять и самоубиться! Это стало для него настоящим шоком. На его практике писательства не было, чтобы главный герой романа умирал в самом начале. Это не его жанр! И Цинхуа искренне не понимал, почему это произошло? В его истории ведь не было этого! Он для чего так эпично прописывал его детство? Это должна была быть история о том, как ломаются шаблоны мира, где омега самый сильный, хитрый и умный, прогибающий под себя даже самых упрямых альф не только мира демонов, но и людей. Несмотря на несостыковки, роман был довольно популярен. Главное, что деньги такие рассказы приносили! Омегам нравилось ставить себя на место Ло Бинхэ. Сам Сян Фэй считал свое произведение хорошим подарком для угнетенных современного мира. Однако умирать и попадать туда, он, конечно же, не планировал. Но судьба с ним жестока. По телу мурашки бежали, стоило только вспомнить о наказании, которым ему пригрозила система. Обещала изуродовать его до неузнаваемости, а потом вдруг... прекратила обратный отсчёт. И замолчала. И ближайшие 2 года почему-то не подавала никаких ответов и признаков жизни. Шан Цинхуа, как дурачок, обрадовался, подумал, что наконец-то эта садистка случайно самоуничтожилась. Теперь этот мир просто принадлежит сам себе, а не крутится вокруг марти сью. Но, несомненно, Ло Бинхэ было жалко. Очень. Каково же было удивление Лорда Андин, когда он увидел злого, недовольного жизнью, а главное живого Ло Бинхэ собственными глазами, когда он возвращался с пика Цянцяо по поручению шисюнов. Именно в тот момент, к Сян Фэю снова вернулась чертова Система! [Хост, поздравляю вас с моим возвращением!] [БОНУС: Не пугайтесь! Вы будете жить! (￣^￣)] От воспоминания Шан Цинхуа передернуло. Его все еще гложил страх. Кто этот новый Ло Бинхэ!? Он переселенец, такой же, как и он или совершенно новая копия главного героя? Его что-то воскресило? Врядли Мэнмо был способен на это. Тогда кем же является этот Ло Бинхэ перед ним, как не переселенцем? Точно! Поэтому система и уходила! Она просто уведомляла нового игрока о его судьбе. Решив, что этой несовершенной версии он и будет придерживаться, Шан Цинхуа быстро забыл о своем страхе, сосредоточившись на своих насущных делах. Ребра вновь заныли от долгой неудобной позы и Шан Цинхуа слегка сдвинулся подальше от стола. Почему ему так не везет... или все же судьба на его стороне? Ведь его пока не убили. Он затих, напряженно наблюдая. Но тут до него начало доходить нечто странное. На него... совсем не обращали внимания. Где грозные вопросы? Где угрозы расправы? Где тот самый «страшный допрос», к которому он мысленно готовился, прокручивая в голове все возможные оправдания? Вместо этого Шан Цинхуа стал свидетелем очень... специфической картины. Ло Бинхэ, секунду назад такой собранный и хладнокровный, вдруг издал странное, сдавленное кряхтение и дёрнул плечом, будто отгоняя назойливую муху. Его уши дёрнулись и прижались к голове. А Шэнь Цинцю... Шэнь Цинцю сидел, невозмутимо попивая чай, но его рука под столом явно не находилась в состоянии покоя. По тому, как напряглась и слегка покраснела шея Бинхэ, Шан Цинхуа мог сделать определённые выводы. «Ч-что… — медленно проползла в голове мысль, от которой кровь отхлынула от лица. — Они... они прямо сейчас… ПЕРЕДО МНОЙ!?» «Да... конечно, так ведь легко сделать вид, что я не вижу того, что происходит под столом, — лихорадочно подумал Шан Цинхуа, резко уставившись в трещинку на полу, — господи, если бы я знал, что прописываю главного злодея извращенцем, я бы не писал в его истории о том, что он был альфой. Все слухи о нем не были не безосновательными. Но он слишком трагично флиртует. Интересно, а у него образуется узел после оргазма? Они уже спали? А метили друг друга?» Мысль была настолько абсурдной и неуместной, что ее даже не удалось выгнать из сознания. Она застряла там, как заноза. Он, автор, сидит связанный на полу, а его главный антагонист, который по канону должен быть далеким от этих дел из-за травмы занимается... этим. Под столом. С протагонистом. Что он делает? Гладит? Трогает там, где не положено? Каким бы не был интерес Шан Цинхуа, он не осмеливался смотреть на это прямо, а его нос не был способен учуять главные ответы. Это в любом случае не вязалось с тем, каким был Шэнь Цинцю в представлении Цинхуа: холодным, циничным, не отвлекающимся от возможности свершить месть и делающий это даже спустя года. Он заимствовал похожие качества и для Ло Бинхэ. Оставалось лишь сделать очаровательное личико и накинуть вуаль бедного омеги. А потом можно было и забыть об этом, углубившись в бесконечные постельные сцены, интриги и завоевания. Шан Цинхуа обнаружил, что дышать как-то слишком тяжело. «Боже, как хорошо, что я ни одного запаха не чувствую, — с внезапным облегчением подумал он. А потом с завистью возмутился, — а с другой стороны, чертовски обидно, что из всей этой химии в воздухе я лишь задыхаюсь... Эх.» Он краем глаза увидел, как ухо Ло Бинхэ дёрнулось, а плечи напряглись от очередного скрытого прикосновения. Шэнь Цинцю сидел невозмутимо, лишь уголок его губ дрогнул в едва уловимой, опасной усмешке. Он что, нарочно это делал? Прямо во время... ну, всего этого? «Каков же я гений, а? — с внезапной иронией продолжил внутренний монолог Шан Цинхуа, для которого старенькие стены показались верхом древнекитайского искусства, — омега, который должен даже в постели доминировать, теряет остатки лица от поглаживаний по коленке от одного травмированного беты. Надо же, оказался подходящим человеком для демона. Да если б я знал о таком развитии сюжета, я бы назвал историю "Путешествие гордого Бессмертного демона и невозмутимого заклинателя". Свел бы сразу с Шэнь Цинцю. Наверно, это продавалось бы ещё лучше. О, чёрт, система, ты это слышишь? Это не моя вина, что сюжет пошёл под откос! Я тут ни при чём!» Внешне же он старался изобразить из себя бездушный камень, мечтая лишь об одном: чтобы этот сюрреалистичный кошмар поскорее закончился, и чтобы его не прикончили просто за то, что он стал невольным свидетелем... этого. Но судьба, казалось, решила над ним посмеяться. Потому что «это» только начиналось. Ему осталось лишь задаться вопросом, за что ему это все. [В любом случае, вы давно уже не являетесь двигателем сюжета. И это отсроченное наказание.] Сообщение всплыло перед его внутренним взором сияющими иероглифами и голосом гугл переводчика. «Ах, вот как ты со мной, да?!» — мысленно возмутился Цинхуа, сжимая связанные за спиной руки. Его взгляд снова метнулся к паре за столиком. Ло Бинхэ теперь почти что ныл, прикусив губу, а Шэнь Цинцю делал вид, что с величайшим вниманием рассматривает узор на своей пиале. «Но что я сделал, что передо мной такая возмутительная картина?! Я же должен быть на допросе, а не на... на съёмках несанкционированного спин-оффа!» — подумал Цинхуа, прикрыв глаза. Но от ответов Системы он сбежать не смог. [За ваше отвратительное писательство. Вы не находите, что это на кое что похоже?( ￣ー￣)ﾉ] Фраза Системы была настолько полна сарказма, что Шан Цинхуа почувствовал, что бездушная садистка вдобавок закатывает глаза. Как она смеет припоминать его собственные, давно написанные и проданные за деньги любовные сцены! И... о, нет. О нет. «Ах, так! Ты мне тут не язви! — мысленно завопил он, чувствуя, как горит лицо уже не только от страха, — я не настолько плохо писал такие сцены! В любом случае, в них Бинхэ был на вершине! Он доводил альф до белого каления своей холодностью и хитрой игрой, а потом милостиво позволял им... А...» Мысль оборвалась. Пазл сложился. Унизительная правда ударила его с силой кулака Мобэя. «...А, я понял. Я понял твоё "наказание". Тварь. Бессердечная, злобная, тупая тварь!» — Шан Цинхуа опустил голову, тихо выдохнув. [ -50 баллов за неуважение к Системе. Продолжайте в том же духе. Вы приближаетесь к достижению: «Смерть от рук разъярённого главного героя, которого вы так "прекрасно" прописали». (◕‿◕)] Шан Цинхуа чуть не подавился собственным языком. «УЖЕ ДЫШАТЬ НЕЛЬЗЯ!?» Балов он лишался со скоростью света, смерть маячила на горизонте, а он сидел связанный и вынужденный наблюдать, как каноничный главный герой его романа(будь он оригиналом или переселенцем, неважно) тихо сходит с ума от приставаний под столом со стороны злодея, которого он сам когда-то описал как «холодного, расчетливого и лишенного низменных страстей». Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом. Он почувствовал себя одновременно и режиссёром провалившегося спектакля, и самым несчастным статистом в нём. А в это время спектакль набирал обороты. — Ну что, будущий правитель демонов, — голос Шэнь Цинцю прозвучал сладко, как мёд, и ядовито, как демонические лозы. Он наконец-то убрал свою руку из-под стола и повернулся к Бинхэ, полностью игнорируя дрожащего на полу «источника информации», — ты собираешься нам всё-таки изложить свой гениальный план? Или мы будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не... кхм... сосредоточишься? Ло Бинхэ поднял голову. Его лицо было пунцовым, глаза блестели от унижения, подавленного возбуждения и чистой, немой ярости. Он выглядел абсолютно развратно и при этом бесконечно мило — именно так, как, возможно, описывал бы его сам Шан Цинхуа в одном из своих «топовых» моментов, но с одной ключевой разницей: власть была не в его руках. — План... — он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над голосом. — План... заключался в т-том, чтобы победить Мобэй цзюня в сражении, — выдавил Ло Бинхэ, его голос сорвался на высокой ноте, когда пальцы под столом вернулись к нему и вновь совершили особенно коварный манёвр, — А Цинхуа нужен лишь... чтобы узнать о мире... Я не могу больше! И с этим воплем, полным ярости, стыда и полной потери самообладания, он вскочил, разбив пиалу и выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что в хижине задребезжали стены. Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Шан Цинхуа и тихими взмахами веера. Цинхуа с невероятным облегчением выдохнул, обмякнув. Двигатель сюжета уехал! Система, хоть и с чудовищной переплатой в 200 баллов, милостиво позволила активировать спасительный троп «Герой убегает, чтобы справиться со своими чувствами». Ура, ура! Но эйфория длилась ровно до того момента, как он осознал новую реальность. Он остался в комнате. Наедине с Шэнь Цинцю. Тот не двинулся с места. Медленно, с непроницаемым лицом, он поправил рукав своего ханьфу, затем поднял пиалу и отхлебнул чая. Звук был невероятно громким в тишине. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, наконец опустился на Шан Цинхуа. Шэнь Цинцю был слегка напряженным, но бета не стал обращать на причину этого. Шан Цинхуа почувствовал, как его снова прошибает холодный пот. Все 200 баллов испарились в никуда. Стоило ли это кратковременное избавление от Ло Бинхэ того, чтобы оказаться один на один с его ледяной, непредсказуемой яростью? — Как думаешь, — голос Шэнь Цинцю прозвучал непривычно отстранённо, будто он спрашивал о погоде, — кто из них победит? Если дело дойдёт до того самого... сражения. Вопрос был настолько неожиданным, что Шан Цинхуа на секунду завис, переваривая. Это не было обвинением. Не было угрозой, а как будто они были на одной стороне. Это вводило в ступор и заставило бету поерзать. Пусть и к предателю, но к нему проявили милосердие. «Он спрашивает моё мнение?» — пронеслось в голове. Привычка подсказывала лебезить и юлить. Но что-то другое — может, остатки профессиональной гордости автора, знающего силу своих персонажей, или просто отчаяние лорда Андин — заставило его ответить прямо, без уверток. — Твой ученик, — тихо, но чётко сказал Шан Цинхуа. Он даже приподнял голову, встречая взгляд Шэнь Цинцю. — Хм? — всего один звук, но в нём прозвучал и интерес, и лёгкое давление: «Обоснуй». — Полукровки обычно сильнее чистых демонов, — Шан Цинхуа заговорил быстрее, чтобы не успели задать лишние вопросы, — поэтому они так редки и... нежелательны для кланов. Да и не все выживают. А мой к... а Мобэй Цзюнь... ему ещё только предстоит вступить в полное наследие своего рода. Пока что он силён, но его мощь не раскрыта, — бета сделал паузу, глотнув воздуха, — А раз вы оба выжили в Бездне... в силе твоего ученика я не сомневаюсь. Там выживают только самые сильные. Я правда рад, что вы выбрались. Если не секрет, то как? Он замолчал, боясь, что сказал слишком много. — Это неважно. Шан Цинхуа сидел, боясь пошевелиться, пока Шэнь Цинцю медленно, с непроницаемым лицом, поправлял рукав. Он не спрашивал лишнего, кажется, удовлетворившись ответом младшего собрата. Интересно, слушали ли его вообще. Мысли Шэнь Цинцю явно были там, за дверью, где его омега накручивал себя в бамбуковой чаще, но его холодный гнев всё ещё нуждался в цели. И цель сидела перед ним напротив. — И всё же, — голос Шэнь Цинцю прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено из льда, — ты тоже не был на Цанцюн после... происшествия? Вопрос был не о будущих битвах. Он был о прошлом предательстве. О том, что болело. — Нет, — Шан Цинхуа сглотнул, почувствовав, как подступает знакомая волна стыда. Его бледность, всегдашняя, стала ещё заметнее в тусклом свете хижины. Он явно не жил в роскоши, — Все шишки полетели на меня. За распространение слухов... я не брался. Мне... не до того было. Нужно было хоть где-то обосноваться. Последняя фраза вышла шёпотом. В ней была горечь изгоя, которого вышвырнули, как мусор, использовав в самой грязной части плана. Шэнь Цинцю смотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Ярость в нём не утихла, но её острие слегка притупилось, наткнувшись на это жалкое, искреннее подтверждение собственного падения предателя. Он видел следы не просто страха, а долгой, унизительной жизни в тени. — Ладно, — наконец произнёс он, и в его голосе появилась усталая, почти бытовая нота. Он отставил пиалу. — Благодаря Бинхэ... и его внезапному приступу... деликатности, ты пощажён. Пока что. Он вздохнул, раздражённо, будто делая что-то против воли. —Этот мастер, — он кивнул сам себе, — давно ни с кем, кроме одной назойливой псины, не общался. Поэтому, к сожалению, будет не прочь выпить с тобой чаю. Чтобы узнать новости. Не радуйся. — Шисюн очень подозрителен, — тихо ответил Шан Цинхуа, но в его голосе пробилась слабая, почти неуловимая тень былой, привычной ему роли младшего брата по пику. Он даже слегка покачал головой, едва улыбнувшись, — но кто этот ничтожный такой, чтобы отказаться от чая с шисюном? В его словах не было лести. Лишь слабая попытка нащупать хоть какую-то привычную почву в этом кошмаре. Он и сам давно не разговаривал ни с кем нормально. Шэнь Цинцю фыркнул, но не стал его бить. Вместо этого он позволил Шан Цинхуа подсесть ближе и нормально сесть. Он чувствовал себя невероятно глупо. — Шисюн Шэнь... не мог бы ты развязать меня? Шэнь Цинцю налил ему чаю и фыркнул. Одним движением веревки ослабли и Цинхуа со стоном расправил руки, разминая запястья. «Спасибо, — мысленно ответил он, — лучшего и не придумаешь, теперь еще и следы на руках останутся.» —Ты как вездесущий в нашей секте, — начал Шэнь Цинцю, делая вид, что разглядывает чаинки в своей пиале. Его тон был деловым, но под ним явно сквозило напряжение, — Что там происходит сейчас вообще? С Цанцюн. У тебя ведь есть доступ к информации. Шан Цинхуа сделал осторожный глоток горячего чая. Жидкость обожгла язык, но согрела изнутри. —Да ничего... особенного, — начал он, чувствуя, как его всё ещё сканирует взгляд, полный скрытой угрозы. Но дышать действительно стало чуть проще. И видеть своего шисюна, настоящего, живого, даже в роли своего пленителя и потенциального убийцы... было странно облегчающе. «Бедный мой антагонист», — мелькнула безумная мысль. — Хуаньхуа... ну, они расследуют все беды в поисках шисюна Шэня. Демоны дерутся за территории, хаос, как обычно. А Цанцюн... — он сделал паузу, — Цанцюн пока держится. Вроде бы. Тише воды, ниже травы. Без своего лорда Цинцзин и... после всего того. Возможно, поэтому шисюн Шэнь не нашел какой-то существенной информации о Цанцюн. Он держит траур. Он не стал уточнять, что это включало потерю двух лордов и главного стратега, обвинения в предательстве Шан Цинхуа и тень позора, нависшую над всем хребтом. Шэнь Цинцю и так всё понимал. — Ты довольно близок к Мобэю, — внезапно констатировал Шэнь Цинцю, его взгляд скользнул по нервно сжатым пальцам Шан Цинхуа. Видимо из-за крови Бинхэ, стало возможным учуять на бете запах имбиря и холода. Шэнь предполагал, что возможно, он способен почувствовать только запахи небесных демонов, поэтому не обольщался надеждой начать чувствовать все чужие феромоны. Вопрос прозвучал ровно, без особой эмоции, но за ним явно стояло что-то важное: — Это его план — скинуть Бинхэ в Бездну? Чтобы избавиться от потенциального соперника? Шан Цинхуа вздрогнул, будто его ударили, чуть не подавившись чаем. —А? Нет! — он замотал головой так энергично, что чай чуть не расплескался. — Клянусь, это ни у кого в планы не входило! Вообще... я никого не знаю в любом случае, кроме Мобэя. И демонов с его земель. Больше никого. Он говорил правду. Его мир за последние полтора года сузился до ледяного дворца одного конкретного демона и рутинных обязанностей изгоя. Шэнь Цинцю медленно кивнул, оценивая искренность этого испуга. Он отпил чаю. —Понятно. Значит, сидишь, запертый на его территории? — Его взгляд скользнул по скромной, хоть и чистой одежде Шан Цинхуа, по его худобе, по этой общей ауре «неоттуда», — Выглядит... похоже. Фраза была произнесена без сочувствия. Скорее как констатация факта, который лишь укреплял его подозрения о роли Мобэя в судьбе этого беты. Шан Цинхуа смущённо опустил глаза. Жаловаться Шэнь Цинцю на свою судьбу? На то, что он, по сути, трофей, слуга и иногда объект для вымещения плохого настроения могущественного омеги? Это было не просто страшно. Это было... неприлично. Как будто он предавал единственную хрупкую связь, которая у него осталась, пусть и болезненную. Учитывая, что несмотря на это все, Мобэй ему до одури нравился. —Я... я всего лишь его слуга, — пробормотал он в итоге, и в этих словах была не только покорность, но и какая-то обречённая защита своего положения. Не трогай эту тему. Это моё. Даже если оно ужасно. И в этот самый момент, когда неловкость достигла пика, перед его внутренним взором вспыхнули яркие, праздничные иероглифы. [ПОЗДРАВЛЯЕМ! ВЫ ОТКРЫЛИ СКРЫТЫЙ КВЕСТ: «РАЗГОВОР ПО ДУШАМ»!] [ЦЕЛЬ: Поделиться с Шэнь Цинцю своими истинными чувствами о жизни с Мобэй Цзюнем!] [НАГРАДА: 50 баллов (или смягчение следующего наказания)!] [ШТРАФ ЗА ОТКАЗ: -200 баллов и случайный дебафф «Несварение желудка» на 48 часов.] [Напоминаю ваш БАЛАНС: 450 баллов] «СУКА!» — мысленный вопль вырвался у Шан Цинхуа с такой силой, что он чуть не упал на спину. Этому бессердечному ИИ было мало того, что он был связан и допрашивается! Ему ещё нужно было выносить сор из избы перед самым опасным человеком в комнате! И получать за это жалкие 50 баллов, в то время как штраф... [Предупреждение: Нецензурная лексика в адрес Системы зафиксирована. С вас будет списано 200 баллов за неуважение.] [( ｀д´)] Иероглифы вспыхнули красным. Шан Цинхуа почувствовал, как у него замирает сердце. НЕТ! Он только недавно вышел из минуса! «Милая! Прекрасная! Самая справедливая Система в мире, не надо! — завопил бета мысленно, тут же переходя на лесть и самоуничижение, — Я пошутил! Это было слово любви и преданности! Я всё сделаю! Квест! Квест же! Я сейчас... я сейчас начну!» [Таймер: 05:56] [05:55] Система включила еще и таймер. Замечательно. Шикарно просто. Он поднял взгляд на Шэнь Цинцю, который наблюдал за его внезапной бледностью и подрагиванием век с холодным любопытством. — Шисюн... — голос Шан Цинхуа сорвался. Он откашлялся, пытаясь собраться. Квест. Надо выполнить квест «Истинные чувства», о господи... — Вы спрашивали... про жизнь на его территории. [05:43] Шэнь Цинцю приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота после уклончивого «всего лишь слуга». —Да? — произнёс он, давая понять, что слушает, но не обещая понимания. — Она... — Шан Цинхуа закрыл глаза, собираясь с духом. Система не ждала, терпеливо отсчитывая секунды. Штраф висел дамокловым мечом над его бедной душой, — она... холодная. В прямом и переносном смысле. И тихая. И... одинокая. Даже когда он рядом. Я там один человек и я сам конечно виноват, что связался с ними, но... Он выпалил это и тут же уставился в чашку, чувствуя, как горит лицо. Он только что сказал это. Выдал свою глупую, жалкую тоску. Шэнь Цинцю наверняка сейчас рассмеётся или прикончит его за слабость. Но вместо этого наступила тишина. Долгая. Потом Шэнь Цинцю тихо поставил свою пиалу на стол. —Хм, — произнёс он. В этом звуке не было насмешки. Было... что-то вроде усталого понимания. Потому что он сам знал, что такое быть в заточении, даже если стены этого заточения были из бамбука и назойливой заботы одной псины. Даже если он заточен всего неделю. Он ничего больше не сказал. Просто сидел. И, может быть, в этой молчаливой реакции было больше «разговора по душам», чем Система могла бы когда-либо оценить своими дурацкими баллами. А Шан Цинхуа, сидя с опущенной головой, мысленно лихорадочно тыкал в интерфейс: «Ну? Я сказал! Истинные чувства! Где мои баллы?!» [Квест «Разговор по душам» выполнен на 15%. Обнаружена попытка манипуляции. Награда уменьшена до 5 баллов. Продолжайте. :>] «...Тварь.», — беззвучно прошептал Шан Цинхуа, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза отчаяния, стыда и абсолютной, всепоглощающей ненависти к своей судьбе, своей системе и всему этому безумному миру в целом. Подстегнутый годами унижений и издевательств от Системы, бета не выдержал: — Он вечно избивает меня! — вырвалось у Шан Цинхуа. Слова потекли потоком, горькие и сбивчивые. — Во всём! Сделал всё хорошо — ударил за то, что «выглядел слишком довольным», наверно... Сделал плохо — избил ещё сильнее! Я... я даже не помню, когда у меня последний раз не болело что-нибудь. Хорошо хоть не замораживает до состояния ледышки, а то бы я... Я больше не могу... я устал от этого. Он замолчал, задыхаясь, и тут же ужаснулся своей откровенности. Он только что признался в своей абсолютной беспомощности и унижении перед Шэнь Цинцю, чьё уважение (или хотя бы отсутствие презрения) он, по какому-то воспитанию, всё ещё жаждал. Шэнь Цинцю слушал, не прерывая. Его лицо оставалось непроницаемым. Когда поток жалоб иссяк, он отхлебнул чаю, поставил пиалу и вынес вердикт: —Ну, сам виноват, видимо. Что слабак. Это не было оскорблением в привычном смысле. Это была констатация факта, с точки зрения мира, где сила — единственная валюта. — Я не слабак! — взвизгнул Шан Цинхуа, и в его голосе прорвалась та самая, давно затоптанная искорка чего-то, что когда-то могло быть достоинством, — просто... кто я такой, чтобы ослушаться демона?! Ты, с твоей силой и положением лорда пика, можешь рассуждать о гордости! А я? Я — бета с пиком, который никто не воспринимает всерьез! У меня не было выбора! «Неважно, что сейчас им очень тяжело с новым лордом Андин. Это их наказание.»— мельком подумал Цинхуа. — Был, — парировал Шэнь Цинцю, и в его зелёных глазах мелькнула та самая, леденящая железная воля, что заставляла трепетать учеников Цинцзин, — гордо умереть за свой пик. Как минимум, попытаться. Это тоже выбор. Идеализм, выкованный в аристократической жестокости Цанцюн и закалённый в аду Бездны. Для Шэнь Цинцю капитуляция без боя всегда была худшим из грехов, хуже самого предательства. Была бы, не знай Цинхуа, какого персонажа задумывал. Бета задохнулся от возмущения, смешанного с горьким, истерическим смехом. —От кого я это слышу! — его голос дрожал, — В момент смерти все будут пытаться отстрочить её хоть на секунду! Цепляться за жизнь когтями и зубами, даже если это жизнь в дерьме! Это инстинкт! У меня... так получилось. Просто последствия... немного плохи. — Говорит этому мастеру тот, кто лишен инстинктов. — Пф. В этих словах не было оправдания. Было жёсткое признание правды собственной натуры. Он не герой. Он не гордый воин. Он — выживальщик. И он выжил. Ценой своего достоинства, своего покоя и, возможно, части своей души. Наступила тяжёлая пауза. Шэнь Цинцю смотрел на этого жалкого, трясущегося, но в чём-то отчаянно честного человека. И в глубине его холодного взгляда что-то дрогнуло. Не одобрение. Не жалость. Признание того, что не все могут быть Ло Бинхэ, готовым сгореть в пламени своей ярости и преданности. Кто-то просто тлеет в вечном холоде, чтобы не замерзнуть окончательно. — «Немного», — наконец повторил он, и в его голосе вдруг пропала язвительность — осталась только пустая усталость, — Ты выжил. Поздравляю. Теперь сидишь здесь и жалуешься тому, кого выбрал выкинуть в Бездну, вместо того чтобы «гордо умереть» самому. Забавная ирония, не правда ли? Я не похож на того, кто цеплялся за жизнь? Он не стал развивать эту мысль дальше. Просто налил себе ещё чаю. Диалог исчерпал себя. Квест, должно быть, был выполнен на какие-то жалкие проценты, но Шан Цинхуа уже не было до этого дела. Он сидел, потупившись, чувствуя себя одновременно опустошённым и... странно облегчённым. Как будто гнойник прокололи. Больно, стыдно, но дышать стало чуть легче. А Шэнь Цинцю смотрел в окно, туда, где, по его расчётам, его пушистая псина должен был уже заканчивать свою истерику в бамбуках. И думал о том, насколько разные бывают виды ада. И о том, что, возможно, его собственный ад с одним комочком был не таким уж и плохим вариантом. [Квест «Разговор по душам» выполнен на 72%. Награда: 36 баллов. Дебафф «Стыд и саморазрушение» снят (временно). Поздравляем с умеренным успехом! (*￣∇￣)ノ] Система сообщила об этом с непроницаемым лицемерием. Шан Цинхуа лишь слабо всхлипнул в ответ, не в силах даже порадоваться жалкой подачке. [Мини задание: поинтересуйтесь о судьбе Ло Бинхэ. q(^-^q)] — Как Ло Бинхэ? — спросил Шан Цинхуа после долгой паузы, искоса глянув на дверь. Он даже не стал сопротивляться системе. Сегодня она явно в выигрыше. Да и спросить о чём-то более безопасном, как Ло Бинхэ и ему показалось хорошей идеей. О другом несчастном в этом доме тоже хотелось послушать. Шэнь Цинцю, не отрываясь от созерцания узора на своём веере, едва заметно фыркнул. В уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, но лишённое злорадства. Скорее усталое, почти... нежное раздражение. —Не знаю. Но он явно очень сильно смущён. До степени бегства в лес и, вероятно, попыток вырыть себе нору головой. В его голосе не было ни капли беспокойства. Была спокойная, почти собственническая уверенность. Как у хозяина, который знает, что его разыгравшийся пёс обязательно вернётся к миске. — Нашёл себе личного демона, надо же, — пробормотал Шан Цинхуа, больше для себя, глядя в потухшую жаровню. В его тоне не было осуждения. Была какая-то усталая, почти профессиональная констатация: «вот так бывает. Кто-то страдает, а кому то палку в руки без приказа приносят». — От кого слышу, — тут же, с лёгкой, оскорблённой ноткой, парировал Шэнь Цинцю. Его веер на мгновение замер. Его «комочек», его псина, его... что бы там ни было не может зваться демоном. Этот полукровка псина, комочек, но не демон. Какое вульгарное и неточное слово. Оно не передавало ни мягкости ушей, ни виляния хвоста, ни этого абсурдного сочетания ярости и ранимости. Шан Цинхуа слабо улыбнулся, и в этой улыбке была целая пропасть понимания. —Я всего лишь слуга, шисюн, — тихо сказал он, опуская взгляд на свои связанные запястья, — Демоны так не ведут себя перед своим выбором. Он произнёс это слово — «выбор» — с такой горькой, невысказанной ясностью, что воздух в хижине будто стал гуще. Он знал, о чём говорил. Он жил по соседству с этим знанием каждый день. Демоны не избивают свой выбор. Они смотрят на него, как на драгоценность, упавшую с неба. Они нежнеют и тают перед ним, неловко, порой грубо, но отчаянно пытаясь завоевать, угодить, привязать к себе. Прямо как Ло Бинхэ, который вышел из себя и сбежал, хотя к нему почти и не домогались на деле — достаточно было намёка, взгляда, прикосновения. Его реакция была реакцией того, над кем власть была столь велика, что даже намёк на отказ сводит последнего с ума. И наоборот. Такая маленькая ласка. Шан Цинхуа же, как бы ни хотел, не получал той самой нежности от своего демона. Его «выбор» был другим. Более практичным. Менее романтичным. Более... демоническим, в самом худшем смысле слова. Он был слугой, трофеем, иногда — громоотводом для плохого настроения. И хорошего, тоже. Но не сокровищем. Не центром вселенной. В этом была разница. Большая. А как хотелось… Кто бы мог подумать, что написав такого омегу, Шан Цинхуа умудрится на собственной шкуре познать его жестокость. Тяжело. В ответ на эту невысказанную, но висящую в воздухе правду Шэнь Цинцю лишь медленно пожал плечами. Неодобрительно. Без сочувствия. Но и без возражений. Он не стал спорить. Потому что, возможно, в глубине души бета и сам это понимал. Он отложил веер и снова взялся за чайник, чтобы долить в остывшие пиалы. —Ну что ж, — произнёс он, и его голос снова стал ровным, деловым, отрезая путь к дальнейшим душевным излияниям, — раз уж шиди Шан здесь, можешь быть полезен ещё кое в чём, помимо роли пленника. Расскажи, что ещё говорят об этом мастере наверху. Какие слухи, кроме очевидных. Кто их пускает. И разговор снова соскользнул в более безопасное, знакомое обоим русло — в мир сплетен, интриг и холодного расчёта. Туда, где не было места ни для «выборов», ни для «нежности», ни для стыда, жгущего щёки. Туда, где оба они, каждый по-своему, чувствовали себя чуть более на своём месте. А за окном, в бамбуковой роще, личный демон Шэнь Цинцю и «двигатель сюжета» потихоньку приходил в себя, не подозревая, что стал предметом такого краткого, но убийственно точного сравнительного анализа. Но будет неинтересно, если не рассказать о том, что проиходило с Ло Бинхэ в эти долгие минуты... *** — Блять. Блять, блять! — Бинхэ, тяжело дыша, осел на землю, упираясь спиной в большой кедр, на который случайно наткнулся, убегая. От чего? От стыда? Позора? Разачарования за собственную несдержанность? Сердце билось в горле, не давая спокойно дышать. Омега со стоном спрятал лицо в ладонях и беспомощно заскулил. Кровь била по ушам, глуша остальные звуки. Сомнений не осталось. Стояло намертво, а влагу на бедрах уже нельзя было игнорировать. — Ну почему ты решил проявить такую нежность именно сейчаааас, — слова срывались с губ едва слышными мольбами, — все же было хорошо! Возможно, Ло Бинхэ смог бы сдержаться, насладиться таким вниманием. Ведь Шэнь Цинцю и правда не делал ничего возмутительного. Всего лишь поглаживал его за бедро. Если бы он так ярко не реагировал, бета не стал бы издеваться над ним дальше. Но омеге... была просто необходима близость своего партнера. Две недели... это ведь достаточно долго, чтобы Шэнь Цинцю не отказался от предложения вновь переспать, верно? «Он может, если решит меня наказать за Цинхуа...»— Бинхэ обиженно скривился, совершенно недовольный этой мыслью. Омега огляделся. Вокруг было на удивление тихо, только певчие птицы пели издалека. Виновник тишины сейчас пыхтел, развязывая пояс. «Он почувствует. Поймет, что я нуждался, может, он откликнется нижним местом быстрее, чем решит наказать меня.» Ладонь предательски дрогнула, прежде чем опуститься вниз. Бинхэ тяжело вздохнул. Он давно этого не делал. Каждый такой редкий момент был наполнен стыдом и ожиданием Шэнь Цинцю. Потребностью, чтобы он был рядом. Теперь, когда он уже не сопротивлялся своим низменным желаниям и принял, что он что-то по типу щенка, ждущего приказа хозяина, было немного... жутковато. Он быстро обхватил горячую плоть, резкими движениями вырывая из себя томные вздохи. Не позволяя думать об этом слишком долго, Бинхэ приподнялся, упираясь второй рукой в дерево. Но этого было недостаточно, почему же недостаточно! Тело разгорячилось, внизу все горело. «Как всегда, мне нужно что-то в заднице, чтобы кончить», — с грустью подумал Ло Бинхэ, с досадой ослабляя хватку, уже более нежно проведя по члену, судорожно выдохнув. Что ж, избежать этого не получилось. Блять. Ло Бинхэ на самом деле уже не было стыдно за это. Потому что он точно был уверен — он готовит себя для Шэнь Цинцю, — и это не было обманом. Раз учитель укусил его, пусть несет ответственность за подавленные желания! Пальцы резко проникли внутрь и омега невольно защипел. — Б-больно... ладно, потихоньку, — выдохнул он, перестав торопиться. Встав на колени стало проще двигаться внутри себя. Тугие стенки легко поддавались, словно только и ждали этого момента. Омега игнорировал приятность от ощущения собственного растяжения. Это было так... странно, что невольно возбуждало лишь сильнее. То, как пальцы двигались внутри, без чувства стыда не казались палачом его гордости. Что мог сделать тот, от чьей бывшей сути практически ничего не осталось? Верно, лишь принять все вытекающие, в прямом смысле, последствия. «Цинь Се не имеет права не взять меня, когда я так усердно готовлюсь, — хмыкнул про себя омега, тихо застонав, — черт, эта блядская точка...» От резкого ощущения спина выгнулась сама собой. Совсем как тогда. Будто не его пальцы там копошатся, а те пальцы — грубые, уверенные, знающие куда давить. Бинхэ всхлипнул и тут же закусил губу. Чёрт, черт, черт. В голове пронеслось не воспоминание даже, а скорее ощущение жара. Он вспомнил вес чужого тела, хриплый голос прямо в ухе: «Смотри, как ты меня принимаешь». И ведь смотрел. Принимал. Как последняя шлюха. От этой мысли должно было стать стыдно, а стало... горячо. Ещё горячее. Пальцы внутри пошли увереннее, нащупывая то самое место, от которого темнело в глазах. Бинхэ потерялся в резких вздохах. Нашел. Тело дёрнулось, выгнулось дугой, издав звук, от которого уши залились огнём. «Унизительно, — тупо констатировал он про себя, ускоряя движения. — Ага, очень унизительно. Особенно вот это... ах... особенно когда сам себя насквозь... нгх... пропихиваешь, чтобы хоть как-то дойти обратно». Ноги действительно подкашивались. Не из-за слабости. Из-за этой дурацкой, растекающейся по всему телу истомы, которая делала все мышцы ватными. Ещё пара движений — и он упал бы на землю, в листву, жалкой куклой с трясущимися коленями совсем не способный ни на что. Его пальцы были плохой заменой. Слишком тонкие, слишком нежные для самого себя. Но тело, разбуженное воспоминаниями и меткой, что была отдельным теплом от этого ада, отзывалось на любые прикосновения. Влажно, жарко, податливо. Как будто само ждало, когда его, наконец, доведут до конца. «Быстрее, — мысленно заворчал он, чувствуя, как низ живота туго сжимается, — кончай уже, псина. А то он там с Цинхуа чай допьёт, а ты тут... а ты...» Мысль оборвалась. Волна накрыла с головой, белая и густая, вымывая из головы и стыд, и мысли, и всё на свете. Он судорожно вдохнул, вжавшись затылком в прохладную кору дерева, и позволил телу сделать то, чего оно так отчаянно хотело. Спустя несколько мгновений, которые, казалось, длились вечность, омега пришел в себя и, наконец чувствуя расползающийся алой краской стыд, подобрался. Несмотря на то, что был день, горячему телу было слишком холодно на воздухе. «Ужас. Никакого самоуважения. Ты демон или что...— выдохнул про себя Ло Бинхэ, заклинанием очищая одежды от грязи... и собственных соков, — Ну конечно, в этом мире я и веду себя как нормальный демон. Но все равно, надо найти себе место, чтобы каждый раз не делать это в какой-то грязи. Как животное какое-то... Может, сделать где-то подальше от Шэнь Цинцю отдельное гнездо.» Но эту мысль он тут же отогнал и нервно потер шею. Кожа под пальцами горела, выдавая недавнюю бурю ощущений и... жажду продолжения. Он вспомнил ощущения, но не то, каким был Шэнь Цинцю в те моменты. Он должен их заполнить. Собственные пальцы не утолили жажду и как он и обещал сам себе, только придя в себя, быстро отправился к бете. В доме уже никого лишнего не было. *** Ло Бинхэ, который был готов открывать двери с ноги, не смог этого сделать, когда дело дошло до настоящего действия. Шэнь ведь будет злиться на шум… и наругает… Неслышно войдя в дом, омега огляделся и принюхался. Пахло недовольным сандалом, видимо, Цинхуа плохо себя вел. Так же в воздухе витали ноты давным давно остывшего чая. Не заметив глазами Шэнь Цинцю, он выдохнул, внутренне расслабляясь. Вся его отвага внезапно растворилась, не найдя выхода в первые минуты. Неужели его правда накажут по-настоящему? Бинхэ досадливо дернул ухом. — Псина пушистая, стоишь на пороге, как загнанный зверь. Ты чего? Голос прозвучал неожиданно и чуть с боку. Бинхэ вздрогнул, подскочив на месте и уставился на вставшего в проеме Шэнь Цинцю, закрывавшего собой вход в спальню. Он все еще был одет(черт, сними с себя одежду, учитель!) и недоволен тем, что комочек от него прячется. Очень недоволен. Это было не к добру. Бинхэ отрицательно мотнул головой и смутился, отведя взгляд. Он нервно поджал пальцы, перебирая слои ткани, и понял, что стоит здесь, посреди комнаты, весь пропахший лесом, грязью и... собой. Он показался себе с ног до головы грязным, пристыженным, невоспитанным. Собравшим все качества, за которые его не любили и хотели одновременно. Хвост, однако, вопреки всему, медленно начинал вилять из стороны в сторону, издавая тихий шорох по полу — предатель, полный надежды. — Я... я вернулся, — выдавил он, уставившись куда-то в район груди Шэнь Цинцю. Смотреть в глаза было невыносимо. В голове сразу же всплывало свое собственное сбитое дыхание и пальцы внутри. Омега покрылся румянцем. — Вижу, — Шэнь Цинцю не двинулся с места. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре на пороге, будто составлял подробный отчёт о состоянии подопечного. Остановился на взъерошенных волосах, на расстёгнутом вороте, на слегка дрожащих руках. — Пахнешь хвоей. И чем-то ещё. Гулял? Вопрос был поставлен так, будто он спрашивал о прогулке в саду. Но в его голосе звучала та самая опасная ровность. Бинхэ почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — ...Да, — пробормотал он, чувствуя, как жар стыда заливает уши. — Гулял. И почему ты делаешь вид, что я беспричинно сбежал? Это ты довел меня! Бинхэ нашел в себе огрызок смелости, откопав его где-то под истомой недавнего облегчения и стыда признаться в том, чем он занимался. Шэнь Цинцю фыркнул, подходя ближе. — Ты сам так среагировал... интересно, — произнес он, прикрывая лицо веером. Однако это не могло скрыть хитрые искры в его глазах. Он наслаждался представлением и не собирался этого скрывать. — Все равно ты виноват, — упрямо вздернул нос Бинхэ. Его уши вспыхнули и встали торчком, а хвост нервно размахивал из стороны в сторону, — ты не трогал меня... очень давно, я просто... с непривычки и... ожидания... — Я понял. Комочек, что без труда за шкирку притащил в дом предателя, не смог попросить меня потрогать его раньше, — в голосе беты отчетливо слышалось и презрение, как и едва заметная нежность, — и не строй из себя невинного, я знаю, в каком состоянии ты выбежал из хижины. Ты ведь не круги наматывал вокруг дома, верно? Шэнь Цинцю подошел еще ближе, заставляя омегу невольно отступить на пару шагов. Но бета был неуклонен и вскоре зажал Ло Бинхэ между собой и стеной, чтобы наконец снять с его волос застрявшие там кедровые иголки. — Весь в лесном мусоре, — недовольно прошептал Шэнь Цинцю, словно сам боялся спугнуть этот момент. Бета методично избавлялся от хвои в волосах, аккуратно прочесывая их и словно специально иногда задевая поглаживающим движением мило дергающиеся уши. От ощущений Бинхэ зажмурился, пораженный происходящим. Шэнь Цинцю молчал. Он просто продолжал своё дело, выискивая в тёмных волосах омеги каждую хвоинку, каждую песчинку. Его движения были методичны, почти ритуальны. В них не было ни капли той грубой страсти, что кипела под столом. Было что-то другое — упрямая, молчаливая забота, которая разоружала сильнее любой ярости. Бинхэ стоял, зажатый между его телом и прохладной стеной, и позволял этому происходить. Каждое прикосновение пальцев к коже головы, каждое расчёсывание прядей заставляло его трепетать. Это было не то возбуждение, что гнало его в лес. Это было что-то глубже, спокойнее и оттого — ещё более опасное. К такому можно было привыкнуть. Привыкнуть к тому, что эта нежность не была временным побочным эффектом метки, а становилось новой, неотъемлемой частью их реальности. И в это было до смешного страшно поверить. — Ты мог просто сказать, — тихо повторил Шэнь Цинцю, уже не глядя на него, сосредоточившись на работе, — или оттолкнуть. Но ты не сделал ни того, ни другого. Ты застыл, как кролик перед удавом, и позволил мне довести тебя до такого состояния. Почему? Вопрос висел в воздухе. Он был не о сегодняшнем дне. Он был обо всём. О течке, о Бездне, о тех двух неделях молчания, которыми они томили друг друга, погруженные в дела. Бинхэ приоткрыл глаза. Ответ был на поверхности, простой и унизительный. — Потому что... мне нравится, —он выдохнул, и слова прозвучали как признание в преступлении, — когда ты так делаешь. Когда трогаешь. Даже если... дразнишь. Мне нравится твоё внимание. Любое. Даже злое. Особенно злое. Мне все от тебя нравится. Потому что, если ты зол… тогда я могу... успокоить тебя и... Рука Шэнь Цинцю на мгновение замерла в его волосах. Потом снова задвигалась, но теперь движения стали чуть медленнее, чуть... целенаправленнее. — Глупая псина, — произнёс Шэнь Цинцю, и в этом слове не было ни презрения, ни насмешки. Была какая-то странная, сдавленная нежность, которую он, казалось, и сам с трудом признавал,— так и будем жить? Ты будешь доводить себя в лесу, а я буду притворяться, что не вижу и не слышу, пока у меня самого терпение не лопнет? — На самом деле был расчет на то, что ты как раз заметишь. — Хах, — Шэнь не сдержал смешка и притянул Бинхэ к себе, положив руки ему на талию, останавливая и фиксируя в одном положении. «Вот же ж хитрый зверек», — подумал Шэнь Цинцю, пытаясь проявить хоть немного строгости, но вся ругань вылетела из головы, оставив эту чертову нежность. Еще и Бинхэ, чувствуя прикосновение, завилял хвостом так, что иголки на полу зашевелились, разлетаясь в стороны. Бета стоял, держа в руках этот тёплый, виляющий комок преданности и хитрости, и понимал — проиграл. Не в стратегии, не в силе. В чём-то гораздо более важном. Его идиот нашёл самый верный ключ. Не угрозы, не сила и даже не мольбы, которые он невольно использовал почти всегда. Просто быть собой. Своим запутанным, нуждающимся, хитрющим омежьим «я». И Шэнь Цинцю, со всей своей циничной натурой, не нашёл против этого никакой защиты. Да, Ло Бинхэ из другого мира, что стал омегой, и в самом деле был очаровательным в своей хитрости и неспособности её правильно использовать. Руки на талии Бинхэ сжались, чтобы почувствовать упругость мышц под тонкой тканью, его лёгкую дрожь и само тепло жизни, которое он, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, получил в свою власть. — Расчет, говоришь, — произнёс он наконец, и голос его был приглушённым, почти примирительным, — наивный расчет. Я мог и не заметить. Мог решить, что ты просто дуешься. Бинхэ, уткнувшийся подбородком тому в плечо, издал нечто среднее между фырканьем и скулёжом. — Врёшь, —пробормотал он почти в ухо, — ты всё замечаешь. Особенно... такое. Ты же унюхал. — Тяжело не ответить на османтусовый вой, в котором так и чувствовался призыв: «Трахни меня, учитель, не дразни». Это даже похвально — то, что ты смог выговорить свой план, прежде чем оставить меня, возбужденного и злого, наедине с тем, кого я хотел убить. Слова, грубые и точные, как удар ножом, повисли в воздухе. Бинхэ вздрогнул, и дрожь пробежала по всему его телу от того, что его разоблачили до самой сути. Он попытался отстраниться, но руки Шэнь Цинцю на его талии были железными. Шэнь Цинцю почувствовал эту дрожь. И улыбнулся. Той самой, опасной, кривой усмешкой учителя, который поймал ученика на самой наглой шалости и теперь наслаждается моментом перед «наказанием». Особенно, когда это Ло Бинхэ. — Что, — прошептал он, и его губы почти коснулись раскалённого уха омеги, — не ожидал, что я скажу это вслух? Думал, я буду играть с тобой в благородного недотрогу, который делает вид, что не понимает, чего от него хотят? Бинхэ издал сдавленный звук. Его хвост, секунду назад вилявший, замер, прижался к ноге. Это было слишком. Слишком прямо. Слишком... правдиво. — Я... я не... — он попытался выкрутиться, но слова застревали в горле. — Не врал? — Шэнь Цинцю закончил за него. Его рука сдвинулась с талии, скользнула вверх по спине, зацепилась за ворот ханьфу и потянула, — твой запах все сказал за тебя, комочек. Он кричал. Очень громко. И я... — он сделал паузу, втянув воздух носом прямо у его шеи, — ...я прекрасно расслышал. Бинхэ обмяк в его руках, сдаваясь под тяжестью этой правды и этого тона. Вся его хитрость, весь расчёт испарились. Осталась только голая, дрожащая потребность, выставленная напоказ и наконец-то увиденная, наконец-то принятая к сведению. «Как горячо. Очень горячо, аааа», — беспомощно крутились мысли в голове омеги, неспособные собраться в ряд. — Ну так что? — Шэнь Цинцю отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его зелёных глазах горел тот самый, знакомый Бинхэ огонь — ледяной, властный и безошибочно возбуждённый, — ты получил мое внимание. Ты добился, чтобы я заметил. Я заметил. И... завёлся. Что дальше, стратег? Каков твой гениальный план? Он ждал. Смотрел. И Бинхэ, под этим взглядом, понял, что проиграл последний раунд. Что никакого плана больше нет. Есть только правда, которую Шэнь Цинцю вытащил из него на свет, как занозу. Тогда он перестал пытаться быть умным и хитрить. Он просто... сделал то, что просил его запах. Он тихо заскулил, прижавшись к Шэнь Цинцю всем телом и попросил: — Цинцю... возьми меня, пожалуйста. Мне мало тебя, Цинь Се... я... хотел тебя уже через три дня после течки, но не осмелился попросить... Шэнь Цинцю замер. Не потому что просьба была неожиданной — он сам довёл псину до этого состояния, сам спровоцировал этот взрыв. Нет. Он замер от тона. Не было в этом голосе прежней истерики течки, наигранной слабости. Была тихая, усталая правда, высказанная так просто, как констатируют факт: «трава зелёная, вода мокрая, а я хочу тебя уже две недели». И в этой простоте было что-то, что срезало под корень всю его циничную игру, все построенные им же самим баррикады из сарказма и ложного безразличия. Комочек в его руках не «терял лицо». Он клал это к его ногам как последний, самый ценный дар. Воздух в хижине, ещё секунду назад натянутый, как тетива, вдруг нагрелся еще сильнее. Сандал, пахнувший до этого раздражённой игрой и злостью, смягчился окончательно, растекся чем-то глубоким, тёплым и… признательным. Запах омеги в ответ вспыхнул чем-то терпко сладким, отнимая хоть какое-то желание сопротивляться. «Через три дня, — пронеслось в голове Шэнь Цинцю, — дурак. Совершеннейший идиот.» Но ругательство прозвучало где-то очень глубоко и беззвучно. Потому что на поверхность всплыло другое, куда более опасное чувство — щемящее облегчение. Его собственная, тщательно скрываемая напряжённость этих двух недель (а не дай бог признаться — томление) наконец нашла отклик. Не в виде вызова или игры, а в виде этой прямой, честной капитуляции,которая была для него высшей победой. Его руки, лежавшие на талии Бинхэ, не сжались, как ожидал омега. Наоборот, пальцы расслабились, став почти что ласковыми. Большие пальцы начали медленно, с особой нежностью водить по ткани, чувствуя под ней жар кожи. — Идиот, — наконец выдохнул он, и в этом одном слове поместилось всё: и раздражение, и усталость от ожидания вместе с смутным удовлетворением, и нежность, которая прорывалась сквозь все его внутренние заслоны, — такой могучий полукровка, будущий правитель демонов… и боится попросить. Того, кто тебя пометил. Меня, что прошел с тобой Бездну и даже спать нормально без твоего присутствия неспособен. Иногда я задумываюсь, правда ли ты из другого мира, комочек. Он наклонился, и его губы коснулись горячего, дрожащего уха. Бинхэ вздрогнул и виновато прижал уши к голове. Он прав. Ему самому уже кажется, что то и правда было сном. Вот как он мог мстить Шэнь Цинцю? Это даже звучит неправдоподобно. Пальцы омеги нервно сжали ткань ханьфу. Он ведет себя, как жалкая пародия на его плачущую копию... и даже не притворяется. — Мне тоже было мало, — прошептал бета так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Бинхэ всхлипнул. Признание, вырванное силой его собственной, почти детской прямоты заставило его ноги подкоситься. Омега полностью повис на заклинателе. А слова продолжили литься из уст Шэнь Цинцю, которые он бы ни за что не сказал в другой ситуации: — Но я ждал, когда же эта тупая, пушистая псина перестанет строить из себя святого и потребует своего. Но видимо, метка сделала тебя уравновешенней. Затем он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его изумрудных глазах уже не было насмешки. Горел ровный, уверенный, властный огонь хозяина, наконец-то получившего то, чего хотел, и готового действовать. — Просьба принята, — сказал он, и его голос обрёл привычные стальные нотки, но теперь они звучали как обет, — но раз уж ты так долго меня томил… наказание неминуемо. Он резко подхватил обмягшего омегу и в несколько шагов пересек пространство от стены до столика, грубо усадив не него ошарашенного Бинхэ. Сбитая пиала скатилась на пол, огласив комнату звоном разбивающейся посуды. — Ц-цинь Се? —Заткнись, — Шэнь Цинцю заткнул его поцелуем, развязывая и так плохо держащийся пояс на омеге, — псина ёбаная, столько времени потратил впустую на свои планы и ни разу не попросил, когда был рядом. Предатель. Поцелуй не был нежным. Зубы слегка задели губу, язык требовал и отнимал, а руки срывали с омеги одежду с той же методичной яростью, с какой он когда-то убивал щупальца в Бездне, защищая испугавшегося Бинхэ. Он снимал не до конца, а ровно настолько, чтобы обнажить плечи, грудь, живот. Ло Бинхэ вздрогнул, но не сопротивлялся. Его руки беспомощно ухватились за край стола, пальцы впились в дерево. Он был посажен на этот низкий столик, как трофей на пьедестал, а Шэнь Цинцю присел между его раздвинутых коленей, отрезая все пути к отступлению. — Два дня, — шипел Шэнь Цинцю прямо ему в губы, когда ненадолго оторвался, чтобы сбросить свой собственный верхний халат. Он не стал его аккуратно снимать — просто стряхнул с плеч, и ткань с глухим шорохом упала на пол. — Всего чуть чуть, а ты уже хотел. А молчал. Как монах. Как идиот. Каждое слово сопровождалось действием. Пальцы впились в грудь омеги, оставляя белые, а затем мгновенно краснеющие отпечатки. Губы и зубы прошли по линии ключицы, оставив на коже предательскую дорожку жара. Бинхэ ахнул от дикого смущения и грубой хватки. — Я ждал, — признание вырвалось у Шэня сдавленно, почти обиженно, пока он одной рукой откидывал прядь волос с лица Бинхэ, а другой уже скользил ниже, к тому месту, где ткань штанов была отчётливо влажной, — Считал дни. Думал, ну когда же эта псина… Он не договорил. Пальцы нащупали то, что искали — твёрдую, горячую плоть под тонкой тканью, и Бинхэ, потеряв остатки самообладания, громко, с надрывом застонал, запрокинув голову. — Видишь? — голос Шэнь Цинцю прозвучал низко, с торжествующим, почти жестоким удовлетворением. Он не гладил, а сжимал, через ткань, изучая каждой дрожью, каждым прерывистым вздохом омеги степень его распада, — тебе и двух секунд хватило. А ты тянул две недели. Изводил нас обоих. За это ты получишь по заслугам. Он отпустил его, заставив Бинхэ жалобно заныть от внезапной пустоты, и в два резких, грубых движения стащил с него штаны. Они даже не упали на пол — их сбросили куда-то в сторону, в пространство комнаты. Бинхэ сидел на холодном дереве стола, полностью обнажённый, дрожащий от возбуждения и стыда, а Шэнь Цинцю был перед ним, всё ещё частично одетый, и смотрел. Его взгляд был медленным, оценивающим. Он смотрел на покрасневшую кожу, на стоящий колом член, на всю эту картину тотальной уязвимости и готовности. Вздохнув цветочно-фруктовый аромат происходящего, Шэнь Цинцю на мгновение уловил в нем сандал. Это было странно, невозможно, но единственное, что он смог сказать на это: — Всё моё, — буркнул Шэнь больше для себя. И в этом не было вопроса. Раз даже Ло Бинхэ умудрился сделать метку полноценной, то он отдает всего себя полностью, без оговорок. Потом он наклонился, снова поцеловал его — уже не так яростно, но с той же неумолимой властностью — и прошептал прямо в губы, пока его пальцы нашли влажное, пульсирующее отверстие между ягодиц омеги: — Больше не смей терпеть. Ты нужен мне. Таким... сломленным. Моим. Понял, псина? И не дожидаясь ответа, потому что ответом был сдавленный, полный облегчения стон, Шэнь Цинцю, наконец, начал брать то, что так долго ждал. Не с нежностью, а с той самой яростной, бессильной жестокостью, на которую способен только тот, кто и сам долго мучился в ожидании. Ло Бинхэ, обвивая его ногами и впиваясь пальцами в его плечи, думал лишь одно: «Черт возьми, да! Да! Учитель...» — Так и знал, ты готовился, — ухмылка на строгом лице вышла гадкой и насмехающейся, однако ловкие пальцы внутри стали нежнее терзать его внутренности. Омега всхлипнул, выгибаясь дугой и окончательно сползая телом на столик. — Я…ах, не смог бы дойти до дома, нгх, — сглатывая вязкую слюну, прошептал Бинхэ, — ч-черт, да! Т-там! Шэнь с ухмылкой послушался, выдавливая точными движениями новые стоны и всхлипы. Он обнаружил в себе садисткое удовольствие наблюдать, как в эти моменты омега вздрагивал всех телом, а потом со стоном пытался насадиться глубже. И даже неудобная поза на столе не смущала его. Только сильнее возбуждало обоих. — Ну что, стратег? — прошипел Шэнь Цинцю, наклоняясь к его уху, пока его пальцы продолжали свою развратную работу, — где твои планы сейчас? Где твои демонические земли? Всё, что осталось... это вот это. Ты. На этом столе. И моя рука в тебе. Больше ничего не существует. И тебе это нравится. Больше всего на свете. Его слова были ядовиты, унизительны, неоспоримы. Бинхэ, захлёбываясь стонами, мог лишь кивать, бессвязно бормоча что-то вроде :«да... учитель... только так...»,— подтверждая каждое обвинение, каждый саркастический вывод. Он был разобран, до самой сути, до потребности принадлежать, подчиняться, быть взятым. Шэнь Цинцю чувствовал, как его собственное возбуждение, и без того мощное, зашкаливает от полной, абсолютной власти. От вида того, как его воля, его прикосновения перекраивают реальность для другого человека. Он медленно, не торопясь, вынул пальцы, заставив Бинхэ жалобно завыть от пустоты. — Тише, — приказал он коротко, одной рукой фиксируя его бёдра, закидывая ноги себе на талию, поднимая его выше, а другой направляя свой собственный, давно готовый член к влажному, растянутому входу, — И помни, что это наказание. За две недели молчания. Бета вошёл. Не с яростью первого раза, а с той же неумолимой, властной решимостью, с которой делал всё. И когда Шэнь Цинцю сделал это, Ло Бинхэ перестал думать. Мысли, как жалкие, суетливые насекомые, были сметены приливом чистейшего ощущения. Это было не похоже на течку. То было морем огня, которое пожирало его изнутри, смешивало боль и наслаждение в неразделимый коктейль отчаяния. А это... это было иное. Это было... совершенство. Каждый мускул, каждое нервное окончание в его теле взвыло в хоре ликования. Его внутренности, уже подготовленные его же собственными пальцами, а затем и Шэнь Цинцю, сомкнулись вокруг входящего члена без сопротивления, с жадной податливостью. Было тесно. Было жарко. Было плотно. Идеально. «Чёрт, — промелькнуло где-то на задворках сознания, пока Шэнь Цинцю замирал внутри него, обескураженный, наверное, этой немой, физической гармонией, — так... так вот как это должно было быть». Он не помнил течки и той безумной, влажной схватки. Для его разума это было почти первым разом. Впервые, когда он был в сознании, когда омега мог чувствовать и когда его брал Шэнь Цинцю. Все его догадки оказались верны. Он чувствовал всё. Каждый сантиметр, каждый прожилок, пульсирующий внутри него. Форму, вес, жар. Глубину, которой, казалось, нет конца. Чувство заполненности было таким всепоглощающим, что у него перехватило дыхание. Его собственный член, зажатый между их животами, дёрнулся, извергая ещё одну струйку смазки. Он даже не приближался к оргазму. Лишь животный отклик на невероятное удовольствие от простого принятия. А потом Шэнь Цинцю начал двигаться. И мир взорвался. Каждый толчок был точным, неумолимым, безжалостно попадающим туда. Волны наслаждения накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, смывая последние остатки стыда, гордости, самой личности. Бинхэ не стонал — он рыдал. Тихо, прерывисто, захлёбываясь, потому что дыхания не хватало. Его руки, безвольно упавшие за голову, бессильно цеплялись в воздух, но не от страха упасть со столика. Ему не хватало опоры, он тонул в безумном наслаждении, не способный вцепиться во что-то, чтобы найти связь с реальностью. Да и хотел ли он? Он ничего не делал специально. Не пытался двигаться навстречу, не строил коварных планов по доведению Шэня до края. Он был слишком занят тем, что разваливался на части. Каждое движение внутри него било по нервам, как молот по наковальне, выбивая искры слепого, немого блаженства. Его тело само выгибалось, само сжималось, само искало большего трения, большей глубины, слепо повинуясь древней, животной программе, которую он так долго подавлял. И он даже не осознавал, что этим самым своим полным, бездумным, искренним саморазрушением от наслаждения, Ло Бинхэ дарит Шэнь Цинцю не меньше, чем получает сам. Потому что для Шэня, который помнил течку, который помнил многие позы, эти же стоны, но сквозь призму ярости, досады и необходимости... сейчас это было иное. Сейчас он видел не омегу в истерике, а омегу в экстазе. Он наблюдал из под полуприкрытых ресниц, как идеально его тело принимает его. Замечал, как каждое его движение встречается не сопротивлением, а благодарной, горячей волной ответного сжатия. Чувствовал не просто влажность и жар, а плотную, шелковистую, живую хватку, созданную, казалось, специально для него. Чтобы зажать, обхватить, принять его так, как не принимал ещё никто и никогда. И это осознание, что этот потерявший всякий стыд демон отдаётся ему не из нужды, а от переполняющего, неконтролируемого наслаждения, — было для Шэнь Цинцю сильнее любой магии и любой метки. Оно сжимало ему горло. Оно заставляло его собственные толчки терять расчётливый ритм, становиться глубже, отчаяннее. Он забыл про наказание, про игру. Забыл про всё, кроме этого жгучего, пьянящего, взаимного чувства — они идеально подходят друг другу. Здесь и сейчас. И терпеть эти две недели было не просто глупо. Это было преступление против природы обоих любовников. — Бинхэ... — его имя сорвалось с губ Шэня хрипло, сдавленно, почти как мольба, потерявшая всякую властность. Это был не приказ. Это было признание. Признание поражения. Капитуляция перед этой животной, совершенной правдой их соединённых тел. Ло Бинхэ, услышав своё имя, произнесённое таким тоном, просто зажмурился и разрешил последней, самой мощной волне орагзма накрыть себя с головой, унося его в беззвучную пустоту, где не было ничего, кроме жара, тяжести и тихого, победного звона в ушах, похожего на его собственное имя. Шум комнаты, в которых были слышны звуки сливающихся тел, шлепков и стонов, внезапно стих. Все прервалось хриплыми, судорожными вздохами запыхавшихся, полностью отдавших себя друг другу тел. Бинхэ замер, прикрыв глаза, ощущая, как влажная, горячая влага растекается внутри, обжигая внутренности. Тяжёлое, влажное тепло, которое заливало ту самую пустоту, что ночами сводила его с ума. Пустоту, о которой он боялся даже думать вслух, которая теперь не беспокоила, благодаря его учителю. На него давил весь вес Шэнь Цинцю. Дышащее, потное, полностью расслабленное и тяжелее камня тело. Тот даже не попытался выйти или отодвинуться. Просто рухнул на него, спрятав лицо в изгибе его шеи, прямо у метки, и замер. Его дыхание было горячим, прерывистым, губы чуть касались кожи, вызывая мурашки. Руки Ло Бинхэ дрогнули. Омега медленно приподнялся и обнял бету, чувствуя промокшую от пота одежду на его спине. Наслаждаясь ощущениями принадлежности и полной вымотанности, Бинхэ не сдержался от тихого смешка. «Я как-будто стал слишком стар для долгого секса, — мелькнула по идиотски абсурдная мысль, — так устал, что готов прям так и уснуть.» Это было смешно. Он полукровка. Тот, кто днями на пролет мог сражаться с могущественными монстрами, чтобы потом, по возвращению, ублажить не одну наложницу. Его неспособность быть таким, каким он себя помнил, вызывало странное ликование. Сумей он сдерживать себя, не плача и не теряя все свои чувства к ногам Шэнь Цинцю, история бы... повторилась? И не было бы всей этой абсурдной, но такой счастливой в его принадлежности новой жизни. Бинхэ зажмурился от слегка грубого поцелуя в шею. Волна тёплого, пьянящего облегчения растекалась из точки касания по всему телу, размягчая все, растворяя последние остатки напряжения. Он обмяк ещё сильнее, окончательно и бесповоротно. Любая мысль о том, чтобы пошевелиться, выскользнуть, выбраться из-под этого тяжёлого, приятного веса испарилась. Тело отказалось слушаться. Оно нашло свой покой. Здесь. Под ним. Он повернул голову, уткнувшись носом в волосы Шэнь Цинцю, и на грани безумия подумал, что, возможно, быть «старым», уставшим и полностью принадлежащим другому — это и есть та самая, единственная настоящая свобода, которую он искал обе свои жизни. Прошло еще несколько томительных минут, в которых существовали только тяжёлое дыхание и тепло двух тел, сплавленных воедино. Шэнь Цинцю медленно зашевелился, приходя в себя. Сознание возвращалось обрывками: вес, жар, влажность, запах. Он приподнялся, отстраняясь, и с лёгким, влажным звуком вытащил из омеги свой член. На мгновение замер, слегка нахмурившись, наблюдая, как из растянутого, покрасневшего входа медленно, почти лениво, вытекает густая, белая жидкость, смешиваясь с прозрачной смазкой на внутренней стороне бёдер Бинхэ. Он провёл пальцами по мягкой, бледной коже омеги, собирая вытекающее. Движение было почти оценивающим, совершенно интинктивным. «Хорошо хоть, — пронеслось в голове с облегчением, — не нужно бояться беременности, пока тот не в течке.» Мысль была практичной, циничной и странно успокаивающей в этом море непристойности. — Ц-цинь Се? — слабый, хриплый голос Бинхэ вырвал его из наблюдений. Шэнь Цинцю хмыкнул, не глядя на него. Он развёл измазанные пальцы, наблюдая, как сперма, смешанная с омежьей смазкой, растягивается между ними развратным, липким мостиком. Внезапно он задумался. Он даже в течку не трогал Бинхэ… там… языком. Это было слишком, даже для него. Слишком животно, слишком унизительно (для кого? Для них обоих или его горделивого образа?). Но какая-то тёмная, извращённая часть его души именно этого сейчас и захотела. Захотела... вкусить их смесь. Узнать, каков он на вкус, этот плод их безумия. От такой похабной мысли по лицу и шее Шэнь Цинцю разлился жгучий, предательский румянец. Он попытался сбить это чувство, отогнать его, как назойливую муху. Рука действовала сама. Измазанные пальцы были грубо, почти с яростью, были всунуты Бинхэ в полуоткрытый от усталости рот. Оба замерли. Ло Бинхэ широко раскрыл глаза, шокировано замерев. Уж чего-чего, а именно этого, откровенно развратного, унизительно-интимного жеста от ШЭНЬ ЦИНЦЮ он получить ну никак не ожидал. Никогда. Даже в самых смелых и стыдных фантазиях. Шэнь Цинцю слегка отвел взгляд, словно делал все так, как считает нужным, слегка натягивая губы омеги. Какой-то сокрытый в нем инстинкт сработал быстрее сознания. Губы Ло Бинхэ тут же сомкнулись на пальцах, мягкие и податливые. Вкус ударил в мозг — солёный, со сладковатым послевкусием его собственной жидкости. «Моя смазка тоже имеет вкус? Я десерт какой-то что-ли...»— смутно подумал Ло Бинхэ. Уши ярко светились, а призрачный хвост подметал пыль под столом. Ему было немного стыдно. С ним обошлись так грязно, как он когда-то мог обойтись с какой-нибудь наложницей, желая подчеркнуть её низкое положение, свою власть. Но… это не значило, что ему это не нравилось. Наоборот. Этот жест, дикий и неожиданный, был ещё одной формой обладания. Ещё более глубокой, чем всё предыдущее. «Ты — моё, до последней капли». Ло Бинхэ, не в силах вымолвить ни слова, закрыл глаза и усердно, хоть и слегка неуклюже, облизал пальцы беты. Язык скользил между ними, обвивая, собирая каждый участок их общей плоти, с благоговейной, рабской тщательностью. Шэнь Цинцю наблюдал, застыв. Его дыхание снова участилось. Следуя странному порыву, он позволил себе надавить кончиками пальцев на язык омеги. Бинхэ слабо, сдавленно застонал прямо у него на руке, и этот звук, вибрирующий сквозь кожу, стал последней каплей. Пальцы были выдернуты не резко, но так будто обожглись. Шэнь Цинцю отшатнулся, его лицо пылало. Он смотрел на свои пальцы, чистые и блестящие от слюны, на смущённое, растерянное лицо Бинхэ… И потом, будто подчиняясь последнему, самому безумному импульсу, облизнул их сам, смотря омеге в глаза. Язык зафиксировал вкус. Не спермы или смазки, а сладкого вкуса слюны омеги. Его. Только его. В воздухе повисло оглушительное, звонкое молчание, полное осознания только что произошедшего кошмара-откровения. Шэнь Цинцю стоял, опустив руку, и чувствовал, как по его спине бегут мурашки стыда, шока и абсолютной, бездонной потери себя. Он переступил какую-то черту, о существовании которой даже не подозревал. Зато внутри он был такой довольный, что едва сдерживает урчащий звук. Бинхэ сидел, прикрыв рот ладонью, его глаза были огромными, а в груди бушевала буря из унижения, восторга и нежности. «Он так на меня посмотрел… диким взглядом…— благоговейно подумал омега, сглатывая, — я готов вылизать его всего, только бы увидеть это снова…» Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде не было ни страсти, ни злости. Было лишь ослепительное, парализующее понимание. Они сошли с ума. Окончательно и бесповоротно. И назад пути не было. А потом Шэнь Цинцю, срывающимся голосом, произнёс единственное, что могло прийти в голову после такого: — ...Вставай. Умывайся. И... ни слова об этом. Никогда. Никому. И он развернулся, чтобы уйти, оставляя Бинхэ сидеть на столе в луже их общих следов безумия, с персиковым вкусом на губах и пониманием, что их странная, уродливая, прекрасная связь только что ушла на совершенно новую, пугающе пьянящую глубину. Бинхэ прикрылся собственным ханьфу, неловко замерев. И так... будет каждый раз? От подобной мысли по спине пробежали мурашки предвкушения, а растянутое нутро тут же заныло. «Значит... если попросить...»