О страхе подчиняться, принятии и любви

Ло Бинхэ был во сне. Он знал это с самого начала. Все же это его подсознание и он вполне контролировал происходящее. Он понял это еще тогда, когда оказался на площади в городе Цзиньлан, полной народу, заклинателей и связанных сеятелей по центру. Это... на самом деле не входило в его планы. Сбоку от него стояли адепты дворца Хуаньхуа, да и он сам видимо относился к ним — так близко он находился с ними только в этом случае. Небо над городом было таким безоблачным, словно сами небожители наблюдали за ними свысока. Ло Бинхэ невольно нахмурился. Почему он в таком сне? Он сам создал его? Просто видит сноведение? Он считал, что это событие не очень хороший для расслабляющего сна выбор. Однако решил его досмотреть, не желая вмешиваться и разрушать иллюзию подсознания. «Но это все равно странно...» Бинхэ лишь попытался вспомнить, что он делал ранее, но голова была ватной и неожиданно пустой, словно из него выжали все силы или связали вервием бессмертных. Видимо, в реальности его напоили успокаивающим отваром, чтобы он спал, а не бредил. «Ладно, не отравили, уже хорошо... да и Цинь Се бы не позволил...» — подумал омега спокойно. Полукровка не стал дергаться, разрушать созданный, видимо, самим собой в какой-то горячке мир — и огляделся. Знакомая картина. До дрожи знакомая. Вот Шэнь Цинцю стоит в центре, в своих одеждах цвета цин, с веером в руке. Он был спокойный, отстранённый, с высокомерным выражением лица, направленным на него. Будто перед этим они не встречались ночью на крыше. Ло Бинхэ не видел такого учителя уже давно. Кажется, что он даже и не должен был этого помнить. Тот был отстраненным. Словно всё происходящее его не касается. Когда-то его высокомерие очень бесило юного Ло Бинхэ. Да что сказать, и сейчас иногда хотелось закатить глаза на недовольный, волнующийся взгляд его альфы. Тем временем, сеятели кричат, обвиняют, тычут пальцами в Шэнь Цинцю. Вот Цю Хайтан выступает, вещает про доброту и предательство, про сожжённый особняк, раскрывая всему миру, что Шэнь Цинцю был рабом. Бинхэ смотрел на это и чувствовал... ничего. Ни злорадства, которое должно было быть, ни удовлетворения, ни даже интереса. Это уже было — и прошло. И это не про его учителя, а про того, кто издевался над ним и желал убить его, сбрасывая в Бездну. Только усталость. Ло Бинхэ чувствовал, что даже во сне ему хотелось спать. — Скучно, — сказал он вслух сам себе, оглядываясь на бледный мир вокруг. Дальше площади ничего не было кроме пустоты, а само зрелище не впечатляло ни капли. И в этот момент Шэнь Цинцю в центре площади перестал обмахиваться веером. Опустил руку. Повернул голову. И посмотрел прямо на Ло Бинхэ. — Скучно, говоришь? — произнес он глухим голосом, от которого по телу пробежали мурашки. Полукровка вздрогнул и удивленно уставился на заклинателя. Сердце внезапно ухнуло вниз и тут же забилось в горле. Он невольно сделал шаг назад. Это... не по сценарию. Такого не было в прошлом! — Что? — голос вышел слегка осипшим, будто он не разговаривал очень долгое время. Он уставился на учителя слегка удивленно, неловко кашлянув в кулак, давая себе время вернуть самообладание. И с чего это он так позорно реагирует!? Это же его сон, место, где он может творить что вздумается. — Да, совершенно ничего. — Шэнь Цинцю захлопнул веер, смотря на демона в упор с таким укором, что Бинхэ невольно сделал еще один шаг назад. — Учитель? — Бинхэ так давно не видел этого жестокого, злого взгляда, будто Шэнь Цинцю хочет его задушить, обнять и притянуть к себе ближе одновременно. Кулаки заклинателя сжали веер сильнее. Нет, все таки задушить хотят. Это Шэнь Цинцю? Цинь Се? В любом случае, этот кто-то — пробравшийся в его сон чужак. — Что учитель!? — прошипел Шэнь Цинцю, подходя почти в плотную и со всей силы стукая Ло Бинхэ по лбу веером, — ты третий день без сознания лежишь! Ты хоть понимаешь, сколько проблем ты мне доставил!? Бинхэ ойкнул, прижимая ладони ко лбу и тихо заскулил в привычной попытке задабривания. Но, когда до него дошло, что ему сказали, все его действия прервались и он удивленно посмотрел на Шэнь Цинцю. — Подожди... что? Бинхэ замер, пытаясь осмыслить услышанное. — Третий день? — переспросил он слегка повышенным голосом,— так много? — Да. — Шэнь Цинцю сложил руки на груди. В его взгляде всё ещё горела злость — но сквозь неё уже пробивалось что-то другое. Усталость. Облегчение. И страх, который он так и не смог спрятать до конца. Альфа в теле, придуманном Бинхэ тяжело дышал и сдерживал внутреннюю злость, чтобы не искусать этого подлого демона! Заставил его волноваться! — Почему? — глупо спросил Бинхэ, заставляя Шэнь Цинцю закатить глаза. Хуже не тот Бинхэ, который притворяется придурком, а тот, кто тупит по настоящему. У Шэнь Цинцю не был моральных сил сейчас объяснять ему все с самого начала. — Я что, знаю? Му Цинфан сказал, от переутомления. — Му Цинфан? От переутомления!?— Ло Бинхэ запутался еще больше. Разве они забирали лекаря? Как он, ОН!!! Может быть без сознания от перегрузки? Это не укладывалось у омеги в голове. Что, блять, происходит? Внезапно он почувствовал себя очень глупо, понимая, что совершенно ничего не понимает. Он же... Ло Бинхэ виновато вздохнул. — Цинь Се, прости, я... я ничего не понимаю... если тебе не трудно... объясни этому глупому ученику все с самого начала. Шэнь Цинцю, пусть его взгляд все еще метал молнии в сторону Бинхэ, недовольно поджал губы. Он значит тут отчитывает его, а он... — Бинхэ, ты издеваешься!?— зарычали на него в ответ демон виновато сжался, потупив взгляд. — Цинцю... Цинь Се! — сдавленно прошептал он, — прости пожалуйста меня. Я... не помню. Я что-то сделал? — Что-то сделал... Бинхэ, ты хоть понимаешь, как я волновался? — Шэнь Цинцю закрыл глаза, прикладывая сложенный веер ко лбу. Послышался тяжелый вздох, под которым Бинхэ съежился еще больше. — Прости... — Молчи, комочек. Ло Бинхэ шмыгнул носом, опуская голову. Отчасти потому что чувствовал себя виноватым. И отчасти от того, что он был в своем прошлом теле и выше себя омеги на цунь. Разница небольшая, но для него ощущалась колоссальной. Шэнь Цинцю очень низко. А он привык, когда учитель смотрит на него свысока, как в постели. Особенно в постели. В нем не осталось ни капли того доминантного демона с гаремом из сотен жен, поэтому ему было неуютно находиться в теле, которое доказывало ему это так наглядно. Против воли Бинхэ покраснел и неловко поерзал на месте, пытаясь унять так невовремя всплывшие непотребные мысли. Шэнь Цинцю замер. Его тирада оборвалась на полуслове, и он уставился на Ло Бинхэ. Веко предательски дрогнуло. Какого черта омега думает о неподобающем в тот момент, когда он его отчитывает! — Ни стыда, ни совести! — веер снова пришелся омеге в лоб, — хотя бы сделал вид что тебе стыдно! Бинхэ послушно заскулил. Альфа прекрасно понимал, что Бинхэ и так сейчас не знает куда себя деть, но не мог остановить свою злость. Ему казалось, что тот уже никогда не... Неважно. Но когда он случайно уснул, а проснулся лицом к лицу с Бинхэ, то его охватила такая смесь облегчения, злости и счастья, что он еле мог сдержать себя в руках. Шэнь Цинцю нахмурился, заставляя себя сжать веер в руках, чтобы не ударить полукровку еще раз. Хватит с него, все равно ничего не понимает. «И не поймет, если я не объясню», — мужчина посмотрел на демона нечитаемым взглядом. Если бы Бинхэ понял, как сильно он перепугал его своим внезапным "отдыхом"... И внезапно обратил внимание на то, что это... не его омега. Лицо у него было более выраженное, скулы острее, да и выглядел он шире в плечах, старше и больше похожим на вежливого альфу, чем на хладнокровную омегу. Не было у него той омежьей плавности линий, что придавала ему нежности и грации. Не было той привычной талии, которую Шэнь Цинцю привык сжимать в своих руках во время... Шэнь Цинцю мотнул головой, с раздражением прогоняя идиотские мысли, за которые секунду назад ругал Бинхэ. Хоть и выглядел он не менее элегантно. Только виноватый взгляд выдавал в нем его мао туаня. Темные глаза, скрытые от мира ресницами, да слегка поджатые губы. Его влюбленные глаза не давали накричать на него или по-настоящему избить. — Бинхэ, это... — Мое прошлое тело, — Бинхэ отвел взгляд в сторону и покраснел пуще прежнего. Даже в такой обстановке, в середине сна, их вело в сторону самого очевидного вида соединения. Блять. Шэнь уставился на него еще пристальнее, движимый любопытством и попыткой взять ситуацию под контроль — взял его за подбородок, не слушая слабых пререканий мужчины. Пальцы альфы сжимались крепче, чем следовало — но Бинхэ не жаловался. Только смотрел куда-то в сторону, пытаясь спрятаться от этого изучающего взгляда. Бесполезно. Шэнь Цинцю держал его крепко, разглядывая так, будто видел впервые. Бинхэ боялся, что такое может произойти. Что Шэнь Цинцю увидит его таким и больше никогда не сможет воспринимать его нормально. Как привык. Этот страх заставлял метаться его от идеи позволить себя разглядеть или же разрушить сон к чертям. В груди Шэнь Цинцю же вспыхнуло давно забытое чувство. То самое, что когда-то терзало его в Бездне, когда Бинхэ бормотал о том, как во снах он разделывал добычу, о том, каким он там был и что делал. Глупая, иррациональная ревность к призраку. К идеалу, который существовал только в голове омеги. К тому, кем Бинхэ себя уже не считал. И вот он — этот призрак. Живой. Настоящий. Смотрит на него родными глазами и краснеет так знакомо, что сердце пропускает удар. — Значит, вот ты какой был, — сказал Шэнь тихо, и в голосе его смешалось всё: ревность, любопытство и что-то ещё, чего Бинхэ не мог распознать. — Был, — буркнул Бинхэ, дёрнув подбородком, но высвободиться не пытался, — а что? Сейчас я другой. Ты же знаешь. — Знаю. Шэнь Цинцю провёл большим пальцем по его скуле — чужой, непривычной. Кожа под пальцами была та же. Запах тот же. Но черты... черты были словно у незнакомца. — Ты всегда говорил, что в том теле был лучше, — продолжил он всё так же тихо, — сильнее. Выносливее. Настоящий повелитель. Бинхэ дёрнулся, как от пощёчины. — Я... это было давно. Я больше так не думаю. Ты же знаешь! — Знаю. Шэнь приблизился. Теперь их разделял разве что один цунь. Сандал — тяжёлый, собственнический — окутывал Бинхэ плотным коконом, смешиваясь с растерянным, смущённым османтусом. Даже во сне запахи остались. Бинхэ захотел их ощущать и воссоздал. Внезапно альфа приблизился, стал еще ближе, обжигая дыханием. На самом деле Шэнь Цинцю был весьма удивлен тем, какие реалистичные сны в подсознании омеги. Он даже подумал, что наказание можно исполнить и не дожидаясь пробуждения Бинхэ. Шэнь Цинцю фыркнул, делая еще шаг и приобнимая Бинхэ за талию. Демон вздрогнул, краснее и зажмуриваясь. — Но сейчас ты здесь, — выдохнул Шэнь ему в губы, — ...и выглядишь ты все равно как омега, которого недотрахали. Бинхэ замер. Секунду смотрел на Шэнь Цинцю распахнутыми глазами — и вдруг вся кровь прилила к лицу так стремительно, что даже уши, кажется, проявились и сгорели. — Ч-что?! — То, — Шэнь Цинцю отпустил его подбородок и отошёл ровно на полшага, скрещивая руки на груди с видом человека, который только что вынес окончательный вердикт, — взгляд голодный. Весь вид такой, будто тебя лет сто никто как следует не... — Цинь Се! — Что «Цинь Се»? Бинхэ открывал и закрывал рот, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы от света. Османтус метался между возмущением, смущением и чем-то очень подозрительно похожим на довольство. Сам для себя он невольно выдохнул. «Это... да как... как я могу быть недотраханным, когда я в тот же день с кем-то делил ложе!?»— возмущенно подумал он, боясь задумываться об этом. — Я... это... ты не имеешь права! Я в этом теле... я был повелителем! Я мститель... — Ага, — согласился Шэнь Цинцю кивком, — а вид такой, будто последний раз нормально ел и спал неизвестно когда... Гордость Ло Бинхэ была ущемлена. — Ну может не ел и не спал — правда! Но меня никто... потому что я других! Это под меня ложились! — Ах. А быть взятым ты и не пробовал, верно? — Цинь Се!! — Что? Разве я неправ? Ты не был чей-то, ты... удовлетворял свой гарем, — Шэнь недовольно махнул рукой в воздухе, и в этом жесте было столько ревности, сколько Бинхэ не видел в нём никогда, — а сам? Пришёл в другой мир за мной. — Я не знал, что мне придется под тебя ложиться! — А ты против? — Ни в коем случае!.. — выпалил Бинхэ раньше, чем успел подумать. И замер, осознав, что сказал. Тишина. Османтус взорвался такой сладостью, что даже во сне, наверное, можно было захлебнуться. Бинхэ стоял, пылая с головы до пят, и отчаянно пытался придумать, как оправдаться, что он искренне счастлив в том состоянии, в котором он есть сейчас. — Нет, я... это другое! — Другое? — Шэнь Цинцю приподнял бровь. В его глазах плясали черти, — Интересно, что именно? — Ты специально! — Я просто слушаю. — Ты провоцируешь! — Я задаю вопросы. Бинхэ задохнулся от возмущения. В его прошлой жизни никто, НИКТО не смел загонять его в такие углы. Он был повелителем! Он внушал страх одним взглядом! А сейчас стоял посреди собственного сна и краснел, как нецелованный адепт, перед человеком, который смотрел на него с этой своей невозможной, тёплой, убийственной усмешкой. Впрочем, как всегда с этим невозможным человеком, который даже его страшное прошлое умудрился обесценить одним словом. — Ты... — начал он и осекся. Потому что Шэнь Цинцю шагнул ближе. Опять. — Что — я? — Ты... ты нечестно играешь, — Бинхэ сглотнул. — Я вообще не играю. — Ещё как играешь! — Бинхэ. Голос Шэня упал до низкого, мурлыкающего тона, от которого у омеги сердце пропустило удар. Даже в этом теле. Даже во сне. — Я просто хочу, чтобы ты понял одну вещь. — Какую? Шэнь взял его за руку. Поднёс к своим губам — и поцеловал костяшки. Медленно. Не отводя взгляда. Такой нежный жест после избиения веером заставил омегу задуматься, а не сниться ли ему это, в самом деле. — Что мне плевать, в каком ты теле, — сказал он тихо, — ты мой. Был моим с той самой секунды, как я на тебя посмотрел в Бездне по-настоящему. И будешь моим всегда. Хоть альфа, хоть омега, хоть кто угодно. Только не смей умирать. Бинхэ моргнул. Османтус дрогнул — и вдруг стал таким сладким, что, казалось, сам воздух вокруг загустел. — Цинь Се... — Молчи, — Шэнь нахмурился, отведя взгляд и прижимая его ладонь к своей щеке, — просто запомни. И, если хочешь знать моё мнение... — Да? — В этом теле ты даже интереснее. Более... опасный вид. Но с теми же глазами, которые выдают тебя с головой. — Какими глазами? — Влюблёнными. Бинхэ открыл и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. — Я... ты... это... — голос сорвался на писк, — ты не можешь просто так это говорить! — Почему? — Потому что я... потому что у меня сердце останавливается! Шэнь Цинцю усмехнулся. Провёл большим пальцем по его губам. — Значит, будешь знать, как заставлять меня волноваться. Бинхэ всхлипнул — то ли от смеха, то ли от нахлынувших чувств. Уткнулся лбом ему в плечо и замер, слушая, как бьётся сердце альфы. — Я люблю тебя, — выдохнул он в ткань одежды, — даже не представляешь, как. — Представляю, — Шэнь обнял его в ответ, прижимая крепче, — примерно так же, как я тебя. Они стояли так посреди пустого сна, вдвоём в мире, который Бинхэ создал для себя. Где-то там, за пределами этой иллюзии, ждала реальность. Бинхэ стоял, уткнувшись в ткань плеча Шэнь Цинцю и думал о том, как альфа его назвал. — Я и правда... выгляжу так? — Как? — с интересом спросил Шэнь Цинцю, прижимая его ближе к себе. Мужчина немного отстранился, чтобы видеть лицо альфы. — Не... недолюбленным? Я же... у меня было много женщин... омег, для тебя как лучше сказать... Хотя там такого вообще не было, ладно. Меня окружало много любви. — И? — спросил Шэнь, словно заставляя Бинхэ самому дать правильный ответ, смотря на него пристальным, чуть насмешливым взглядом. Под ним Бинхэ смутился, не зная, куда себя деть. Пальцы сжали руки альфы. — Ну не любил я их! И что это меняет? И увидел, как Шэнь Цинцю становится довольным, как кот. — Всё, — просто сказал он. Бинхэ моргнул. — Что — всё? — Всё меняет. — Шэнь Цинцю провёл рукой по его волосам — непривычно длинным в этом теле, но такими же мягкими. — Ты можешь иметь хоть тысячу тел в гареме, Бинхэ. Но если ты никого не любил — ты был один. Бинхэ замер. — А сейчас? — А сейчас, — Шэнь чуть наклонил голову, и в его глазах блеснула та самая теплота, от которой у омеги всегда подкашивались ноги, — сейчас ты выглядишь как тот, кого любят. Даже в этом теле. К тому же, когда ты был рядом со мной, но был отвергаем, разве был ты счастлив? Османтус дрогнул — стал слаще, теплее, растекаясь вокруг них тягучим сиропом. Бинхэ тут же мотнул головой, игнорируя то, что он в принципе был рад любой возможности дышать с учителем одним воздухом, но да! Он был ужасно несчастен! — Но ты сказал «недотраханный»! — возмутился Бинхэ, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Но делая это уже скорее для виду. Его очень трогули слова Шэнь Цинцю. — Это другое. — Чем?! — Тем, что я имел в виду исключительно последние три дня, — Шэнь Цинцю усмехнулся уголком губ, — а не всю твою жизнь. Бинхэ открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... ты... — Я знаю. — Я люблю тебя. — Тихо. — И я всё ещё злюсь. — Неправда. Твой хвост тебя выдаёт. Бинхэ рефлекторно обернулся — и только потом понял, что в этом теле у него нет хвоста. — Цинь Се!! Шэнь Цинцю рассмеялся — тихо, довольно. Его смех Бинхэ готов был слушать вечно. Притянул его обратно в объятия. — Глупый, — выдохнул он ему в ухо, — в каком бы теле ты ни был, ты мой. И я никому тебя не отдам. Даже тебе самому из прошлого. Бинхэ уткнулся носом ему в плечо, и замер, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда... тогда я, наверное, готов проснуться. — Вот и славно, — Шэнь погладил его по спине. — Только... — Что? — Сделай что-нибудь, чтобы я поверил, что это не мне снится. Что в твоём сне. Бинхэ фыркнул, но послушно потянулся к его губам. Поцелуй вышел нежный — совсем не похожий на ту бурю, что обычно между ними случалась. Просто тепло. Просто близость. Просто обещание. — Я скоро, — выдохнул Бинхэ, отстраняясь. — Я подожду. *** Ло Бинхэ проснулся не сразу. Прежде чем он смог наконец очнуться, прошло еще более трех суток сна. Однако это был спокойный сон. Ему почти ничего не снилось, и он по настоящему отдохнул. Однако залежавшееся тело не слушалось его и было ватным. Омега попытался поднять руку — и тут же выдохся, бессильно роняя её обратно на кровать. Несмотря на то, что разумом он был готов вновь покорять горы, омега в нем будто противился даже мысли о том, чтобы встать. Что с ним случилось? Почему такое чувство, будто его избили? В голове была муть. Перед глазами всё плыло. Единственное, что ему удалось уловить — запах. Сандал. Рядом. Тяжёлый, уставший, но родной. — Цинь... Се... — прохрипел он, даже не зная, есть ли кто в комнате. Тишина. Секунда. Две. И вдруг — движение. Кто-то резко наклонился к нему, и перед глазами возникло лицо Шэнь Цинцю. — Бинхэ? Голос альфы звучал так, будто его только что ударили. Хрипло. Сорванно. С такой надеждой, от которой у омеги защипало в глазах и сжало сердце. И его сразу охватила слабая тревога. Почему Шэнь Цинцю так волнуется? С ним же все хорошо, он чувствует свое тело, пусть и тяжело двигаться, да и внутри все в порядке... — Я здесь, — выдохнул Бинхэ, даже не зная, слышит ли его Шэнь — таким тихим был его голос, что он сам удивился, — я... я тут. Пальцы Шэнь Цинцю сжали его ладонь — крепко, до боли, будто боялись, что он исчезнет. И тут же расжали, когда омега сморщился, нежно поглаживая кожу. — Ты четыре дня... — голос оборвался. Шэнь отвернулся, но Бинхэ успел заметить, как дрогнули его ресницы, — четыре, Бинхэ. — Ой... а я... — Обещал проснуться вчера, да, — Шэнь облегчённо выдохнул, его плечи опустились, — ладно, неважно. Ты очнулся, это главное. Пусть и с запозданием. Бинхэ хмыкнул, пытаясь сесть на койке. Альфа аккуратно направил его плечи обратно, насильно укладывая его снова. — Не вставай, — нежно произнёс он, — лежи. — Шисюн Шэнь, он очнулся? Слово «он» прозвучало так, будто речь шла о таракане, которого забыли прихлопнуть. Бинхэ дёрнулся — не от слов, а от осознания, ЧЕЙ это голос. Му Цинфан. Бинхэ резко повернул голову, уставившись на лекаря широко раскрытыми глазами. Белые стены. Запах лекарств. Комната с одной кроватью, какие бывают, когда нужно принять пациента без лишних глаз. Они на Цанцяо. Он даже ухом не повёл на оскорбление — просто смотрел на Му Цинфана, потом на Шэнь Цинцю, потом снова на стены. Осознание приходило медленно, тягуче, как патока. Шэнь Цинцю даже не обернулся на голос. Выдержал полный недоумения и ужаса взгляд омеги абсолютно спокойно, испуская свой успокаивающий сандал. Продолжал смотреть на Бинхэ, и в этом взгляде было столько всего, что у того внутри всё сжималось в тугой узел разрастающейся тревоги. — Очнулся, — ответил он коротко. И добавил, чуть тише, для Бинхэ: — Воды? — Угу, — ошарашенный Бинхэ даже забыл возмутиться. Просто кивнул, продолжая таращиться на лекаря, как на что-то невозможное. Шэнь Цинцю помог ему принять более-менее сидячее положение. К омеге начали понемногу возвращаться силы, благодаря чему он сам смог взять протянутую пиалу. Правда, руки слегка дрожали и Шэнь Цинцю был наготове, если ему понадобиться помощь. Щеки омеги позорно вспыхнули. Он сделал глоток. Потом ещё один. Пока он пил, он думал: «Это ловушка? Учитель все же предал меня?» — но тут же отогонял эти дурные мысли. И только после этого медленно повернул голову к Шэнь Цинцю. — Цинь Се, — голос звучал подозрительно ровно, — мы где? — На Цанцяо, — спокойно ответил альфа. — На Цанцяо, — эхом повторил Бинхэ, — пик лекарей. — Да. — Где меня все ненавидят. — Не все, — поправил Шэнь, — некоторые просто боятся. Бинхэ закрыл рот, опустив взгляд в покрывало, осмысливая информацию, которая отказывалась складываться в рациональное объяснение. Его разум все еще был слегка туманен. Что не мешало ему возмутиться. — Ты... — начал он и задохнулся, — ты притащил меня... сюда?! — Ты не просыпался два дня, — Шэнь говорил всё тем же спокойным тоном, — Му Цинфан на юге отказался лечить тебя без своих инструментов. У меня не было выбора. — Выбора не было?! — Бинхэ дёрнулся, пытаясь сесть ровнее, и тут же обмяк, потому что сил хватило ровно на один эмоциональный всплеск, — совсем?! Ты — Шэнь Цинцю — и у тебя не было выбора?! Это звучало даже смешно при свидетеле, который видел и слышал обратное. Му Цинфан фыркнул про себя, делая вид, что он часть интерьера. — Идиот, — Шэнь взял его за руку, сжимая пальцы, — оставить тебя умирать или спасти? Разве выбор неочевиден? Бинхэ замер. В голове у него пролетело несколько мыслей о том, что он, кажется, готов умереть прямо сейчас , иначе не может такого быть, что Шэнь Цинцю нарушил изначальный план и привел его на Цанцюн лишь потому, что омега упал в обморок. В этом была более серьезная причина. — Учитель... — спросил омега тихо, боясь задумываться и тем больше боясь возможного ответа, — я... мне и правда было так плохо? На глазах омеги навернулись слезы. Он всхлипнул, готовый разрыдаться. — Бинхэ... — Я не знал! — голос дрогнул, срываясь на высокие, почти детские ноты, — я же думал, ну устал, ну тошнит, ну подумаешь... я столько выдерживал... а тут... Он зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, но они уже текли по щекам — противные, горячие, унизительные. Ему еще ничего не сказали, но он мгновенно вышел из себя, теряя самообладание. — Я ребёнка мог потерять, да? — выдохнул он сквозь всхлипы, — я тебя мог потерять? Потому что ты бы... ты бы... Мысли в голове неслись вскачь, натыкаясь друг на друга, как обезумевшие кони. Шэнь Цинцю привёл его сюда. На Цанцюн. К заклинателям, которые мечтают его убить. Значит, выбора действительно не было. Значит, он действительно был при смерти. Значит, всё, что он делал последние дни, месяц, — все эти подвиги, вся эта «я справлюсь, я же повелитель» — было идиотизмом чистой воды. А если бы не справился? Если бы умер? Шэнь Цинцю остался бы один. Среди тех, кто ненавидит и его, с одной лишь памятью о нём и возможном ребенке. Стал бы посмешищем — альфа, не уберёгший свою семью. Или хуже — пошёл бы за ним. В Бездну. Насовсем. Потому что он бы мог выжить и жить. Су Сиянь ведь смогла. Но был бы это все тот же Шэнь Цинцю? Не стала бы его смерть тем, что окончательно бы сломала этого стойкого человека? От этой мысли внутри всё оборвалось. — Я... я мог вас обоих... — голос сорвался в хрип. Он сжался, втягивая голову в плечи, и зажмурился ещё крепче, но слёзы всё равно находили дорогу сквозь ресницы. Духовная энергия всколыхнулась, давя на окружение, но не контролировал этого. — Цинь Се, прости... я дурак... я не думал... я просто хотел как лучше... а получилось... Всхлип. Ещё один. Дыхание сбилось, застревая где-то в горле. Уши прижались к голове, а затем и вовсе потускнели, став еле заметными. — Ты меня ненавидишь теперь, да? — выдохнул он, не поднимая глаз. — Я чуть не угробил наше... чуть не... Шэнь Цинцю потянулся к нему, уже открыл рот, чтобы ответить — И в этот момент сзади раздался тяжёлый вздох. — Господин Ло. Му Цинфан подошёл быстро — и прежде чем Бинхэ успел сообразить, что происходит, его запястье перехватили, а в какую-то точку на шее сзади вонзилась игла. — Шиди Му?! — Ш-ш-ш, — Му Цинфан даже не взглянул на Шэня, сосредоточенно вдавливая иглу глубже. — Дышите, господин Ло. Просто дышите. Бинхэ дёрнулся, пытаясь вырваться — и вдруг понял, что... в груди отпустило, дыхание выровнялось само собой, без усилий. Он судорожно вздохнул, будто ему впервые пустили воздух в легкие и ощутил, как лекарь давит на еще несколько точек. Он не успел возмутиться — его держал Шэнь Цинцю, — предатель. Омега снова провалился в темноту сна, из которого его так усердно пытались вызволить. Его тело обмякло, повиснув на Шэнь Цинцю. Альфа сел удобнее на койке и уложил Ло Бинхэ себе на грудь, слушая, как дыхание омеги выравнивается, пусть и прерывается остаточными всхлипами. Бинхэ даже без сознания вцепился в него мертвой хваткой, словно он мог исчезнуть. «Глупыш... — обречённо подумал Шэнь Цинцю, поглаживая его по спине, — вечно у тебя есть силы на бесполезные страхи. А чтобы волноваться о ребёнке, так «ничего страшного». — Четыре дня значит? — спокойно спросил Му Цинфан. В его голосе слышалось искреннее недоумение. Он невозмутимо убрал иглу, поворачиваясь к столику с бутылочками. Шэнь Цинцю опасливо прищурился, но взгляда от спящего Бинхэ не отвёл. Рука продолжала гладить того по спине — медленно, успокаивающе, даже зная, что омега сейчас ничего не чувствует. Но ведь жмется к нему, значит не так уж и беспамятствует. — Он и так считает себя ослабевшим, — тихо ответил Шэнь, беспокоясь, что омега может услышать, — скажи этот мастер ему, что он проспал неделю, не стало бы его состоянию хуже? — Вы правы, шисюн Шэнь,— Му Цинфан сложил руки в рукава, наблюдая за этой картиной — демонический повелитель, жмущийся к груди своего альфы, и этот альфа, который смотрит на него так, будто держит в руках всё мироздание, — но он всё равно узнает. — Потом, — Шэнь чуть поправил одеяло, укутывая Бинхэ плотнее, — когда успокоится. Тогда и можно будет сказать. Му Цинфан хмыкнул. — Ты изменился, шисюн. — Этот в курсе. — Раньше ты бы ни за что не признал привязанность, не заботясь о последствиях. — Раньше у меня не было того, о ком стоило бы заботиться, — ровно ответил Шэнь. — Но Ло Бинхэ и раньше... — Этот мастер не будет это обсуждать, — холодно отрезал Шэнь Цинцю, ясно давая понять, что разговор окончен. Он уже наговорился с Му Цинфаном на ближайшее столетие. Му Цинфан смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул сам себе, будто подтверждая какую-то мысль. Он решил не настаивать на ответах. — Я пришлю укрепляющий отвар. И снотворное — для тебя. — Мне не надо. — Надо, — отрезал Му Цинфан тоном, не терпящим возражений, — шисюн Шэнь, в отличии от него, ты больше шести суток не спал. Как бы не улучшилось твое совершенствование, но организм имеет пределы. Если свалишься ты — кто его будет держать? Он проснулся и почти сразу впал в истерику, еще немного и шисюн Шэнь сам не выдержит. Ты еще слишком мало времени провел с вторичным полом альфы, каков шанс что ты не впадешь в безумие? Твой шиди Му скажет тебе — шанс нормально пережить мал. Очень мал. Шэнь Цинцю недовольно фыркнул, стиснув зубы. Опять это начинается. Доказывать людям, что он не сломан, что он может больше, чем когда либо. Альфа не хотел говорить больше, чем нужно. А еще он до сих пор не до конца доверял лекарю. Пусть тот и принял из несмотря ни на что. — Я знаю, как обращаться со своими инстинктами, — прорычал он тихо, крепче прижимая к себе Бинхэ, испуская слабый, как можно более спокойный сандал. Омега во сне вздрогнул и обмяк еще сильнее, издав стонущий звук. Вроде бы облегчения. — Уверены? — спросил Му Цинфан, с опаской наблюдая за происходящим, — вмешательство в изначальную природу таким способом может привести к отторжению. Рано или поздно это должно к этому привести, как бы не уверяли те лекари, которые делают подобные операции. Даже этот шиди не осмелиться сказать, что прививка желез возможна без осложнений. — Я был альфой и раньше, — криво усмехнулся Шэнь Цинцю, поглаживая Ло Бинхэ по волосам. Уши омеги доверчиво прижимались к его ладони и вновь начинали сиять мерным, спокойным светом. Шэнь Цинцю выдохнул с облегчением, расслабляясь. — Что? — Не твое дело, — буднично произнес Шэнь Цинцю. Му Цинфан замер. Секунду назад он просто предлагал снотворное, просто пытался помочь — и вдруг одна мысль прорезалась в сознание. "Красные пионы". Почему он вообще вспомнил о них? Наверное, потому что других объяснений не было. Потому что Шэнь Цинцю, этот холодный, расчётливый человек, который всегда держал всех на расстоянии, вдруг сидит здесь с демоном на руках и смотрит на него так, будто держит всё мироздание. Потому что он альфа — а этого не может быть, если только... Если только он не пошёл к тем, кто умеет "исправлять" природу. Му Цинфан не знал подробностей. Никто на Цанцюн не знал. Для них "Красные пионы" были просто слухом, тенью, историей о подпольных лекарях, которые за деньги могли сделать из кого угодно омегу — или, говорят, даже альфу. Незаконно. Опасно. Чаще всего — с летальным исходом. Но Шэнь Цинцю никогда не славился приверженностью праведным методам. Он был тем, кто выживал любой ценой. Тем, кто не брезговал ядом, ударом в спину, сомнительными союзами. За полтора года кем его только не назвали. Если ему нужно было стать альфой — почему бы не пойти к тем, кто это умеет? А потом он вспомнил их встречу неделю назад. Тот разговор на границе демонических земель с Юэ Цинъюанем и Лю Цингэ. Как Ло Бинхэ держал Шэнь Цинцю за подбородок и хвастался, что «сделал его альфой», как демонстрировал зависимость, привязанность, сломанную волю. Тогда это казалось просто угрозой, просто демонстрацией силы. Но если соединить это с запахом, с ушами, с этим невозможным превращением… Му Цинфан вдруг понял. Ло Бинхэ не просто «сделал» Шэнь Цинцю альфой. Он отвёл его к тем, кто это умеет. К «Красным пионам». Заплатил, договорился, приказал — неважно. Важно то, что Шэнь Цинцю, лорд Цинцзин, гордый, неприступный, ненавидящий любую слабость, позволил этому случиться. Позволил демону отвести себя в подпольную лечебницу, позволил резать своё тело, позволил вживить себе чужие железы — и всё ради чего? Ради того, чтобы выжить? Ради того, чтобы соответствовать? Ради того, чтобы этот демон был доволен? — Шисюн Шэнь, — голос Му Цинфана прозвучал ровно, но в тишине комнаты он показался оглушительным, — неужели вы прибегли к помощи «Красных пионов»? Шэнь Цинцю чуть не подавился воздухом. Он даже не сразу понял, что сказал Му Цинфан. Слова повисли в воздухе, тяжелые, липкие, и только спустя секунду до него дошёл их смысл. «Красные пионы». Те, кто держал его в подвале, кто смотрел на него как на кусок мяса, кто показывал инструменты и говорил о «новой, сладкой судьбе». Те, чьё поместье он мечтал сжечь собственными руками, чью кровь до сих пор иногда чувствовал на губах в кошмарах. И теперь этот лекарь, который знает его не один год, который только что помогал Бинхэ, видел его уязвимость и не отвернулся — спрашивает, не пошёл ли он к ним добровольно. Сандал полыхнул. Горько, остро, с такой примесью ярости, что даже спящий Бинхэ во сне вздрогнул, почуяв неладное. Шэнь Цинцю стиснул зубы до скрежета, прижимая омегу крепче — не для того, чтобы успокоить, а чтобы не сорваться, не зарычать, не схватиться за меч, который остался где-то в другом месте. — Ты… — начал он, и голос его сел, превратившись в хриплый, сдавленный рык, — ты хоть понимаешь, что говоришь? Му Цинфан не отвёл взгляда. Он смотрел на Шэнь Цинцю с тем спокойным, профессиональным интересом, с которым смотрел на пациентов, отрицающих очевидное. — Я говорю то, что вижу, шисюн Шэнь. Ты стал альфой. Этого не может произойти естественным путём. Ло Бинхэ говорил, что «сделал» тебя таким. А единственные, кто умеет «делать» из беты альфу или омегу — это «Красные пионы»,— он помолчал, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на усталость, — я не осуждаю. Ты всегда делал то, что нужно, чтобы выжить. Я просто… хочу понять. Шэнь Цинцю посмотрел на него и почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, давно похороненное. Не гнев даже — какая-то глухая, безнадёжная усталость от того, что его снова меряют по шаблону. Снова видят в нём того, кто пойдёт на сделку с собственной болью. И ведь не объяснишь. Не скажешь: «Это не они, это он, этот идиот, который сейчас спит у меня на руках; он восстановил мне то, что они украли, он вернул меня себе». Не скажешь, потому что тогда придётся объяснять, что они украли, а это — подвал, холод, инструменты, дни, о которых он никому не рассказывал. Даже Бинхэ не знал подробностей. Самого факта хватало, чтобы омега начинал тревожиться и желать тем отомстить. Поэтому он просто посмотрел на Му Цинфана. Долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались ярость, горечь и что-то ещё — может быть, разочарование в том, что даже здесь, даже сейчас, его продолжают мерить по шаблону. — Не твое дело, — сказал он буднично. Ровно. Так, что за этим «не твое дело» встала такая глухая стена, которую не прошибить ни вопросами, ни участием. Его невидимые уши прижались к голове. Он мысленно поблагодарил свою осмотрительность за то, что скрыл их — потому что если бы они сейчас проявились, Му Цинфан увидел бы всё. Всю эту бурю, которую он едва сдерживал. Но силы были на исходе. Шесть суток без сна. Шесть дней на грани. Если он не уснёт — уши проявятся сами, и тогда его эмоции станут как открытая книга. А этого нельзя допустить. Му Цинфан смотрел на него. Что-то в его взгляде изменилось — возможно, он понял, что попал в больное место, но не знал, в какое именно. Хотел ли он извиниться? Задать новый вопрос? Уйти? — Шисюн Шэнь, — сказал он наконец, и голос его звучал тише, осторожнее, — я не хотел… я просто пытаюсь понять, как тебе помочь. Если это были «Красные пионы», последствия могут быть… непредсказуемыми. Отторжение. Искажение ци. Безумие. Ты должен наблюдаться. — Я наблюдаюсь, — ровно ответил Шэнь. — У него. Кивок на спящего Бинхэ. Му Цинфан моргнул. — У… демона? — У того, кто это сделал. Тишина. Му Цинфан смотрел на эту пару — альфа, прижимающий к себе демонического омегу, и этот омега, который даже во сне тянется к его запаху, доверчиво прижимается, обмякает в его руках. И вдруг подумал: а что, если он всё понял неправильно? Что, если Ло Бинхэ не отводил Шэнь Цинцю к «Пионам»? Что, если он сам…? Но это было невозможно. Никто не умеет восстанавливать железы. Не может вернуть человеку то, чего у него никогда не было. — Я пришлю отвар, — сказал Му Цинфан наконец. — И… шисюн Шэнь? Ты правда должен поспать. Даже если боишься, что я увижу лишнее. Твой организм не выдержит. Шэнь Цинцю промолчал. Му Цинфан вздохнул и вышел, осторожно притворив за собой дверь. В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Липкая. Нарушаемая только ровным дыханием омеги, который даже не подозревал, какой разговор прошёл над его головой. Шэнь Цинцю смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как силы покидают его. Му Цинфан ушёл. Бинхэ рядом. Сандал и османтус смешались в один тягучий, успокаивающий запах. Глаза закрылись сами. — Всего на минуту, — прошептал он в макушку Бинхэ. — Я только… Он не договорил. Уши, невидимые, но уже начинающие терять форму под напором усталости, дрогнули и медленно, неохотно проявились — сначала кончики, потом целиком. Они прижались к голове, расслабленные, беззащитные, выдавая всё, что Шэнь Цинцю так тщательно скрывал. Но рядом был только Бинхэ. А Бинхэ видел его уши и без этого. *** Му Цинфан вышел из комнаты и только за дверью позволил себе выдохнуть. Свободно. Глубоко. Впервые за последние часы. Он прислонился спиной к холодной стене коридора и прикрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Внутри всё ещё гудело от того напряжения, что висело в воздухе той комнаты. Он не ощущал феромонов — не дано, бета как-никак, — но это было и не нужно. Шэнь Цинцю излучал силу так явно, что даже у него, лишённого обоняния на чужие запахи, сжималось горло. Не от страха. От понимания. Потому что то, что он только что видел, не укладывалось ни в одну известную ему медицинскую концепцию. Му Цинфан открыл глаза и уставился в белый потолок, прокручивая в голове каждую деталь. Ровный пульс. Чистые меридианы. Спокойная, сильная ци, текущая без малейших искажений. И это после шести суток без сна. После эмоционального истощения. После всего, через что этот человек прошёл за последние недели. Каждый день он приходил к ним и получал тот же результат. Невозможно. Он помнил ту встречу неделю назад. Помнил, как Ло Бинхэ держал Шэнь Цинцю за подбородок, как всем видом хвастался, что сделал его альфой. Тогда это выглядело как угроза, как демонстрация силы, как часть того спектакля, что разыграла эта парочка перед Цанцюн. А Му Цинфан прекрасно понимал, что это мастерски спланированная ложь. Ещё на Цинцзин ему стало понятно, что эта парочка... в общем, будет парой. И даже ледяной взгляд лорда Цинцзин не избавил его от этих мыслей. Но он не ожидал, что они зайдут так далеко... Му Цинфан покачал головой. «Красные пионы». Он сам только что бросил это обвинение Шэнь Цинцю в лицо. И теперь, когда адреналин разговора схлынул, до него начало доходить, насколько это обвинение было... абсурдным. Даже не потому, что у Шэнь Цинцю была ярая брезгливость ко всему уродливому и нет. Он лишь понимал, что не могли «Красные пионы» выполнить такую филигранную работу. Он знал их методы. Изучал, насколько позволяли скудные записи и слухи. Грубые операции. Дилетантские надрезы. Бесконечные осложнения, отторжения, смерти. Эта грубая и жестокая правда ходила лишь среди лекарей. Пионы умели ломать — но не умели создавать. Они могли вырезать железы у омеги и вживить их бету, превращая того в подобие омеги — сломанное, больное, умирающее. Но сделать из беты альфу? Он усмехнулся — горько, безрадостно. Да и кто бы то ни было другой тоже не смог бы. Не потому что это слишком сложно — а потому что это невозможно в принципе. Сама концепция «изменения вторичного пола» была ошибкой, иллюзией, за которой гнались шарлатаны и безумцы. Вырезать железы — да, это было реально. Лишить человека его природы — возможно. Жестоко, но возможно. Получить калеку, что всю жизнь проведет с проблемами со здоровьем, телом и душой. Неважно, кем он был ранее — альфой или омегой. Но восстановить? Вернуть то, чего никогда не было? Не существовало такого лекаря, способного на такое. И тут память подбросила картинку — яркую, болезненную, от которой до сих пор холодело внутри. Шуанху. Городок близ Цанцюн, куда его вызвали несколько месяцев назад. Обычный запрос — две девочки-омеги, лет пятнадцати, слегли с температурой, которую не могли сбить местные знахари. Му Цинфан собирался отправить учеников — дежурный вызов, ничего сложного. Но в тот день ему самому нужно было в город по другим делам, и он решил заодно заглянуть лично. Впервые он поблагодарил себя, что не отправил своих юных учеников. Он до сих пор помнил запах, встретивший его в той комнате. Гниль. Сладковатая, приторная, невыносимая. Запах разлагающейся плоти, которую организм отвергал, пытаясь избавиться от чужеродного. Девочки лежали на узких койках, их шеи... Му Цинфан зажмурился, прогоняя видение, но оно не уходило. Красные, воспалённые рубцы там, где должны были быть железы. Кожа, отслаивающаяся лоскутами. Гной, сочащийся из ран, которые не заживали, потому что тело кричало: «Чужое! Убери!» Они умирали. Медленно. Больно. С каждой минутой всё явственнее понимая, что им не выжить. Как бы они не хотели. Му Цинфан сделал тогда всё, что мог. Чистил раны. Вводил укрепляющие отвары. Пытался сбить температуру, которая упрямо ползла вверх, несмотря ни на что. Девушки были слишком слабы, чтобы попытаться удалить разлагающуюся ткань. Поэтому все было бесполезно. Организм отвергал железы так же неумолимо, как огонь пожирает сухую траву. И никакие лекарства не могли это остановить. Позже он узнал историю. Девочек привезли в Шуанхэ заезжие торговцы — вместе с несколькими другими «рабами», которых везли в бордель. Кому-то повезло больше: двое бет и один альфа выжили. Их природа была искалечена, но не изъята, они могли существовать без страха в один день просто... начать разлагаться. А омеги... Му Цинфан открыл глаза. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке слышались шаги учеников. Он смотрел на стену напротив, но видел не её — видел тех двух девушек, которые так и не дожили до утра. Их больше никто не вспомнил. Они были никем — рабынями, товаром, ошибкой, которую быстро списали. В борделе о них даже не спрашивали — какие омеги, если они сгорели заживо? Кажется, они были на попечении у хозяйки. Хоть последние месяцы жизни они прожили в неком подобии заботы. Му Цинфан тогда составил подробный отчёт. Описал каждый симптом, каждую стадию отторжения, каждую бесполезную попытку лечения. Отправил его в библиотеку пика Цанцяо, чтобы будущие поколения лекарей знали: даже если железы приживаются — это лишь иллюзия. Сломанные люди рано или поздно сдадутся. Спустя месяц. Год. Пять лет. Смотря на то, насколько они совместимы. Но люди всё равно продолжали пользоваться услугами «Красных пионов» и им подобных. Потому что о последствиях молчали. Потому что стыдно было признаться, что вообще думали, что природу можно изменить. А теперь перед ним сидел Шэнь Цинцю. Живой. Здоровый. С идеальными меридианами и силой, от которой захватывало дух. И Му Цинфан вдруг понял, что его собственная логика рассыпается в прах. Потому что если бы Шэнь Цинцю прошёл через «Пионов» — он был бы мёртв. Или умирал бы прямо сейчас, сгнивая заживо, как те девочки. Или бы был слаб и немощен, являясь лишь игрушкой в руках демона. А он сидел, прижимал к себе Ло Бинхэ и смотрел на мир с таким видом, будто никакая сила не могла его сломать. Значит, «Пионы» тут ни при чём. Значит, Ло Бинхэ сказал правду, когда хвастался, что «сделал его альфой». Значит, этот демон умеет то, чего не умеет никто в мире. По крайней мере, среди людей. Му Цинфан провёл рукой по лицу, прогоняя усталость. Мысли цеплялись одна за другую, отказываясь складываться в стройную картину. Он вспомнил, как Шэнь Цинцю ворвался на его пик несколько дней назад. Как нёс на руках бессознательного Ло Бинхэ, сжимая его так, будто от этого зависела жизнь вселенной. Как смотрел на Му Цинфана — не прося, требуя. Как рычал, когда тот медлил. Завалился сюда в стиле лучших методов лорда Байчжань. Даже хуже, он прорвался сквозь защитный барьер пика Цянцяо. Благо, что не разгромил по пути всё, что можно и нельзя. Адепты у ворот до сих пор вздрагивали при упоминании его имени. Адепты на пике шушукались, что сам демонический повелитель теперь лежит в лазарете и что лорд Цинцзин, кажется, сошёл с ума. Пока Му Цинфану удалось пресечь слухи. Но еще несколько дней и это обязательно дойдет до Юэ Цинъюаня. И тогда... Его самого могли прозвать предателем. Но Му Цинфан, даже зная это, все равно принял их. Не из жалости. Не из сострадания. И даже не из чувства долга перед бывшим шисюном. Он принял их потому, что ещё тогда, при той первой встрече на границе, глядя на то, как Шэнь Цинцю сражается с Лю Цингэ, наблюдая за тем, как тот держался, ровно дышал и спокойно после боя, в котором должен был проиграть... ему захотелось понять. Как может человек, которого все вокруг сразу же сочли за «переделанного бету», мог стать настолько сильным? Настолько цельным? Настолько... настоящим? И сейчас, стоя в пустом коридоре, Му Цинфан вдруг осознал, что ответа у него нет до сих пор. Но появился вопрос, который пугал сильнее любого ответа. Что, если это не «Красные пионы»? Что, если никто ничего не «вживлял» и не «пересаживал»? Что, если Шэнь Цинцю всегда был альфой? Что, если его просто... вернули? Он ведь так и сказал, что был альфой раньше. Если его новая гипотеза верна, то тогда все проблемы, что возникали с Шэнь Цинцю на протяжении всей жизни, были не от поздного совершенствования, хотя и это тоже, а потому что он и был тем калекой, что остаются после удаления вторичного пола. Му Цинфан замер. Эта мысль была настолько дикой, настолько невозможной, что он сам испугался её. Вернуть человеку то, что у него украли. Восстановить природу, которую сломали. Не создать заново, а исцелить. Такого не умел никто. Но Ло Бинхэ смотрел на Шэнь Цинцю так, будто тот был самым ценным существом во вселенной. А Шэнь Цинцю смотрел в ответ так, будто Ло Бинхэ был его единственной точкой опоры. И от этого взгляда у Му Цинфана, человека без капли романтики в душе, почему-то щемило в груди. Он тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли. Потом. Всё это потом. Сейчас нужно было проследить, чтобы отвары приготовили правильно, чтобы никто не сунулся в ту комнату, чтобы эти двое... Он не договорил мысль. Потому что вдруг понял: он только что стал хранителем тайны, которую даже не до конца понимал. И от этого знания никуда не деться. Кажется, поэтому он оскорбил Шэнь Цинцю, когда связал все с «Красными пионами». Его могли там сломать еще в детстве, но никак не сделать тем, кем он является сейчас. И от этого было жутко неудобно за свои слова.