О страхе подчиняться, принятии и любви

Когда Ло Бинхэ очнулся и не подавал признаков начинающегося психоза, с ним можно было вести беседу. Хотя даже это оставалось под вопросом. Потому что выглядел он на удивление невозмутимо — и этим своим высокомерным видом умудрился довести Му Цинфана до нервного тика — всего за один день. Лекарь даже отказался его лечить и разговаривать с ним — до тех пор, пока Бинхэ не получил идеальный по силе подзатыльник от альфы и немного не утихомирил своё поведение. Не то чтобы он был обижен... Нет! Он был обижен. И ещё как! Притащили, значит, на вражескую территорию. Отдали в руки лекарю, который мог его втихую отравить чем угодно. И всё! Никто не спросил, никто не предупредил. Истерик по поводу своей возможной смерти Ло Бинхэ не устраивал — насмотрелся уже, нарыдался в подушку, пока был без сознания. Теперь он выбрал другую тактику: строить из себя привередливую, невозможную для разговора заразу. Он понимал, что это поведение не подходит ситуации. Понимал, что выглядит глупо. Но ничего не мог с собой поделать. Внутри его грызла такая глубокая, едкая злость на себя, на обстоятельства, на эту проклятую слабость, которая заставила Шэнь Цинцю тащить его сюда, — что зубы сводило от кислоты. В первую очередь он винил себя. Кто, как не он, довёл себя до такого состояния? Кто заставил Шэнь Цинцю пожертвовать статусом «пленника» и собственноручно притащить его на Цанцяо? Конечно, признаться в этом вслух он не мог. Ни перед кем. Поэтому оставалось только одно: строить из себя вредного, недовольного всем демона, который защищает свою территорию. А территория у него была одна — Шэнь Цинцю. Он прижимался к нему, шипел на Му Цинфана и рычал на проходящих мимо адептов пика. Те, кстати, даже не подозревали, что именно здесь прячется та самая парочка, которая уже который день будоражила весь орден. Потому что снаружи творился хаос. То Чжанмэнь-шисюн устраивал срочные собрания лордов. То Лю Цингэ сдуру избил половину своих адептов — и никто не мог понять, зачем. Му Цинфану становилось всё труднее выкраивать время для своих тайных пациентов. И Шэнь с Бинхэ задержались на пике гораздо дольше, чем планировал бывший лорд. На третий день после нормального пробуждения, Ло Бинхэ чувствовал себя уже достаточно хорошо. Он был уверен, что спокойно переживёт полёт обратно, домой. Но Шэнь Цинцю думал иначе. — Ты слаб, — сказал он, когда Бинхэ в который раз заикнулся об отлёте, — нестабилен. И совершенно неуправляем. Мы уйдём, когда Му Цинфан проведёт полноценный осмотр и даст рекомендации. Бинхэ тогда промолчал. Но внутри заскребли кошки. Ему казалось, что на самом деле Шэнь просто тянет время. Скучает по Цанцюн. По своим ученикам. По этой... атмосфере. Мысль была глупой. Иррациональной. Но она засела где-то под рёбрами и не отпускала. К следующему дню напряжение, копившееся с момента пробуждения, достигло предела. Оно требовало выхода — прямого, острого, как клинок Чжэнъяна. Но куда его направить? Он хотел к Шэню. Сейчас же. Вжаться, зарыться, забыться. Чтобы альфа сжал его так крепко, чтобы из головы вытряс всё лишнее — и обиды, и страхи, и эту проклятую вину. Чтобы осталось только «хорошо, тепло, его». Он знал, что именно нужно. Не нежные поглаживания, не успокаивающий шёпот. Нужно было другое — жёсткое, изматывающее действие до тех пор, пока не наступит полное, абсолютное забытье. Только так можно было выключить этот бесконечный внутренний монолог. Но нельзя. Му Цинфан сказал: «покой», — и Шэнь слушался. Слишком правильно и непривычно осторожно относился теперь он к нему. Слишком не так, как было нужно Бинхэ сейчас. А молчать дальше было невозможно. Страх и волнение, которые он так долго запихивал глубоко внутрь, распирали изнутри. Того и гляди — рванёт. Новый срыв, новая истерика, новый позор. Он и так чувствовал себя слишком уязвимым после недельного сна. Впервые в жизни он был настолько нестабилен — и от этого осознания становилось только хуже. Это был замкнутый круг. И главное — НЕДЕЛЬНОГО СНА, БЛЯТЬ! Вот за это он был обижен до невозможности. Утаить от него такое! Да, он понимал: Шэнь не хотел волновать. Также он знал, что альфа думал, что так будет лучше. Но смириться с таким предательством омега не мог. Ни за что. Последние дни он только и делал, что искал причины, на которые можно было повесить оскорблённое «я обижен». Лишь бы на него обращали внимание. Лишь бы его Цинь Се смотрел. Лишь бы эта проклятая тишина между ними заполнилась чем угодно — даже ссорой. И едкие слова сорвались с языка раньше, чем он успел их обдумать. — Ты специально тянешь время, — буркнул Бинхэ в подушку, не поворачивая головы. Уши прижались к волосам и мелко вздрагивали. «Что я несу?» — тут же подумал он, чувствуя, как щёки заливает краской. Но было уже поздно. Слова вылетели и явно были услышаны, ведь запах сандала почти сразу же изменился: стал более заинтересованным и от этого жалкого внимания что-то внутри довольно дрогнуло. Он уставился в сторону окна, надеясь, что Шэнь просто не расслышит и не станет поднимать эту тему. Отвлечется, не станет обращать свое внимание на этот позорный крик его омежьего я. Хвост тревожно дёргался, выдавая его состояние с головой. С чего он вообще это взял? Эта мысль крутилась в голове последние два дня — и теперь выплеснулась наружу таким нелепым, абсолютно нелогичным обвинением. В груди стало горько. Так горько, словно он съел яйцо паучьего скалоеда. Шэнь Цинцю сидел рядом. В руках — трактат, который он, кажется, даже не открывал. Просто делал вид, что читает, ожидая, когда этот идиот перестанет наконец дуться. Альфа поднял бровь. — Прости? Бинхэ мысленно застонал в подушку. Ну почему он уцепился за эту фразу? Мог бы сделать вид, что не расслышал. Промолчать. Дать этому дурацкому капризу умереть своей смертью в конце концов! Ведь видно же, что причина надуманная! — Ты скучаешь по Цанцюн, — выдавил он, не поворачиваясь. — По своим ученикам. По этому... — Бинхэ неопределённо махнул рукой в сторону окна, за которым не было видно ничего, кроме веток старого дерева, — по всему этому. «Что я вообще говорю?!» — По тому, что меня здесь считают предателем? — ровно уточнил Шэнь. — Ну... — По тому, что Лю Цингэ мечтает меня убить? — Это... уже детали. Голос Ло Бинхэ звучал всё неувереннее. Он и сам не верил в то, что нёс. Просто цеплялся за эти обвинения, как за соломинку, потому что признать настоящую причину — ту, что сидела глубоко внутри и ныла, ныла, ныла без остановки — было слишком страшно. — По Юэ Цинъюаню, — добавил Шэнь всё тем же ровным тоном, — который смотрит на меня щенячьими глазами и вздыхает? Бинхэ дёрнулся. Хвост замер на мгновение — и заметался по койке с удвоенной скоростью. — Вот именно! По нему! В этом возмущении уже не было притворства. Юэ Цинъюань был омегой. Тем, кто знал Шэнь Цинцю дольше, чем он сам. Тем, кто имел на него какие-то права — пусть даже в прошлом, пусть даже неразделённые. Было бы глупо отрицать, что это не задевало ранимую натуру полукровки. Шэнь Цинцю отложил книгу. Посмотрел на Бинхэ долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было злости. Только усталость и какое-то странное, почти нежное понимание. — Ты серьёзно? — спросил он. Бинхэ закусил губу. Нет, он не серьёзно. Он вообще не понимал, зачем это говорит. Но слова уже вылетели, а поймать с таким цепким альфой их было практически невозможно. — А что? — голос предательски дрогнул. — Я тут лежу, как овощ, а ты ходишь вокруг, делаешь вид, что ждёшь Му Цинфана, а сам просто... просто... — Просто что? — Не хочешь уходить! Выпалил — и замер, словно испуганный зверек. Шэнь Цинцю смотрел на него долго. Так долго, что омега уже начинал желать провалиться сквозь землю. Взгляд альфы прожигал в нем дыру из его собственных глупых возмущений. Еще чуть чуть и Ло Бинхэ сам признается, что во всем виноват и вновь впадет в истерику уже по другой причине. Он... он и так не простил себе, что мог убить ребенка. Бинхэ жалел о каждом сказанном слове. Уши прижались к голове так плотно, что, казалось, вот-вот исчезнут. Хвост замер в позорной неподвижности. «Идиот, — подумал он в сотый раз за последние пять минут. — Полный идиот. Сказать ему такое...» Додумать он не успел. Его притянули к себе. Мягко, но настойчиво — так, что нос уткнулся прямо в шею альфы, в самую пахнущую часть. Туда, где сандал был гуще всего, а кожа хранила тепло и бился пульс — ровный, спокойный, обещающий. От близости запаха и тела, по собственному телу полукровки пробежала дрожь. От того, как пальцы Шэня легли на затылок, а также начали медленно, успокаивающе гладить у основания ушей. И Бинхэ не смог сопротивляться. Не потому что не хотел. А потому что тело отозвалось раньше, чем разум успел придумать новую обиду. Стоило Шэнь Цинцю коснуться нежной кожи у самого основания уха, как по телу разлилась тёплая, смывающая всё волна. Бинхэ судорожно вздохнул и жалобно заскулил — то ли от неожиданности, то ли сразу сдаваясь. Уши, только что прижатые в защитном жесте, доверчиво потянулись к ладони альфы. Хвост, секунду назад замерший от стыда, радостно задвигался из стороны в сторону. Вот чего он хотел на самом деле. Чтобы его притянули к себе, несмотря ни на что, обратили наконец внимание на него так, как это нужно было делать с самого начала. Весь его гнев, обида и даже эта глупая, надуманная злость — всё растворилось в одно мгновение. Стоило альфе коснуться его правильно. Бинхэ ненавидел себя за эту слабость. За то, что тело отзывалось быстрее разума. За то, что стоило Шэню прижать его к себе — и мир снова становился правильным. Но ключевым здесь было то, что ненависть осталась в прошлом. Сейчас это было единственное, в чем он нуждался и чего жаждал сам. Отчаянье таяло так же быстро, как и обида. Потому что стоило пальцам продолжить гладить — и внутри не оставалось места ни для чего, кроме тепла. То, как он таял, подставлялся под прикосновение… а ведь это всего лишь уши. Мысль о хвосте мелькнула где-то на периферии — Шэнь пока трогал только ушки, но если бы добрался до хвоста… Бинхэ не знал, смог бы вообще дышать. И, странное дело, эта мысль не пугала. Потому что власть Шэнь Цинцю над ним была добровольной. Отданной и правильной. И очень желанной самой по себе. Он никогда не жаловался. И не собирался начинать. Пальцы альфы прошлись по краю уха, поглаживая нежную кожу, пронизанную духовной энергией. Бинхэ всхлипнул, слабо заскулив от удовольствия, — как пёс, который наконец дождался ласки. Не было в этом мире пса счастливее, чем Ло Бинхэ сейчас. Шэнь Цинцю молчал. Только рука продолжала двигаться — медленно, успокаивающе, как гладят напуганного зверька. Внешне он оставался невозмутимым. Просто успокаивал омегу, который сам себя загнал в панику. Но запах выдавал его с головой — пряный, довольный, сочащийся таким глубоким удовлетворением, что Бинхэ не мог этого не чувствовать. И от этого запаха он скулил ещё счастливее. Потому что если Шэнь Цинцю хорошо — значит, он всё делает правильно. Значит, его не винят и можно просто быть собой. Маленьким, испуганным и очень жаждущим. Омега выдохнул и позволил себе окончательно расслабиться. Он растаял в этих руках, в запахе и тепле как снег на солнце. Он был лужицей. Счастливой, тёплой, любимой лужицей его Шэнь Цинцю. Альфа хмыкнул, приобнимая того и сам выдохнул спокойно. Наконец-то этот невыносимый, закисающий запах тревоги начал выветриваться, сменяясь чем-то тёплым, сладким, доверчивым. Шэнь слушал, как выравнивается дыхание Ло Бинхэ, как перестаёт дрожать хвост, как расслабляются мышцы под пальцами. И понимал: Му Цинфан со своими человеческими рекомендациями был не прав. Совершенно. Не подходили Ло Бинхэ советы для людей. Это было маленькое, но сильное и ненасытное существо — полукровка, демон, омега с кровью, текущей быстрее, горячее, чем у любого человека. И его ни в коем случае нельзя было заставлять голодать. Ни в еде, ни в ласке, ни в том единственном, что могло по-настоящему выключить этот бесконечный внутренний монолог. Вторая рука легла на талию. Медленно, почти лениво скользнула ниже — ближе к поясничным железам, где начиналось основание духовного хвоста. Простое прикосновение, оно было практически невесомое. Но Бинхэ выгнулся и издал такой беззащитный, скулящий звук, что у Шэня внутри все сладко заныло и отозвалось внизу. — Тише, — выдохнул он в макушку, — я здесь. Пальцы чуть сжались — не больно, но достаточно, чтобы Бинхэ понял: это не просто ласка. Это предупреждение. Потому что если этот идиот продолжит вести себя так провокационно — выгибаться, скулить, смотреть на него этими своими влажными, полными откровенного желания глазами, — то Шэнь Цинцю наплюёт на все обещания. На Му Цинфана. На рекомендации. На то, что говорил про «ничего дальше рук». Даже на то, что находятся они на пике Цанцяо и что лекарь прибежит, как только сигнальный талисман в этой комнате сообщит ему, что атмосфера в комнате становиться критической. Нашелся, блять, тревожащийся. — Ты специально? — спросил Шэнь тихо. Голос его звучал ровно, но в этой ровности угадывалось что-то тёмное, тягучее, опасное. — М-м-м? — Бинхэ попытался изобразить невинность. Плохо получилось — потому что он сам прижимался ближе, удерживая, умоляя не останавливаться. — Специально меня провоцируешь? — Я? — Бинхэ поднял голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Глаза его были огромными, влажными, с расширенными зрачками. — Ни в коем случае. — Врёшь. И именно в этот момент в комнату зашел Му Цинфан. Лекарь замер на пороге, удивленно уставившись на заклинателей. Представшая перед ним картина требовала осмысления: Шэнь Цинцю на койке и демон на нем, прижимающийся к альфе явно не в целомудренных намерениях. «Только не на моем пике!— хотелось возмущенно воскликнуть Му Цинфану, но он умело сдержал лицо, лишь подумав, — за что мне все это...» Пара вздрогнула и резко отстранились друг от друга. Ло Бинхэ испуганно дернулся назад, и чуть было не упал с кровати, если бы Шэнь Цинцю вовремя не поймал его за локоть, возвращая на кровать и к себе в объятья. Омега тут же хотел отсесть от Шэнь Цинцю, чтобы восстановить приличную дистанцию, но так и остался в его руках, продолжая утыкаться в него лицом и возмущенно засопев. Сердце демона стучало где-то в горле. Черт, черт, черт! Какой позор! Его видят в этом ужасном состоянии — потребности в Шэнь Цинцю! Руки на груди альфы сжались, а хвост и уши стали невидимыми. В любой другой ситуации он мог бы вывести все в шутку и устроить представление, однако он все еще помнил прикосновения к телу и был неприлично расслаблен. Так еще и на грани возбуждения! Ло Бинхэ стиснул зубы и просто спрятал свое лицо в груди Шэнь Цинцю, краснея. Как же стыдно... Ло Бинхэ мысленно представил, как его засмеяли все. Сам Шэнь Цинцю, который не смеялся лишь потому, что волновался о своем лице в обществе сильнее, чем омега, а вот Синьмэнмо бы... Он бы хохотал в его голове так, что у него бы заболела голова. Ло Бинхэ почувствовал, как тело отпускает от напряжения и тихо выдохнул. Хорошо, что он его выкинул из своей жизни. Омега уже спокойнее отстранился от Шэнь Цинцю, садясь прямо (что со второй попытки получилось гораздо лучше) и снова становясь самоуверенным и язвительным. Он бросил холодный, недовольный взгляд на Му Цинфана, но промолчал, отвернувшись и предпочтя смотреть на прекрасное лицо своего учителя. — Чего вы хотели? — Кхм, — Му Цинфан взял себя в руки и зашел в комнату, подходя ближе к полукровке со стороны напротив Шэнь Цинцю, — так как мастер Шэнь настоял на том, чтобы вы были у меня на попечении в течении беременности, этому мастеру необходимо провести медосмотр, чтобы определить срок и дальнейшее наблюдение. Ло Бинхэ вздрогнул, удивленно посмотрев на Шэнь Цинцю. «Что я пропустил, пока спал?— гласили его округлившиеся глаза, — когда ты успел сделать то, что мы собирались сделать так долго!?» Из-за того, что они устроили на границе демонических земель, Ло Бинхэ даже не задумался о том, что у них будет возможность получить доверие Му Цинфана после такого. А Шэнь — взял и сделал. Пока он, Бинхэ, валялся без сознания, его альфа договаривался, убеждал, проталкивал этот, казалось бы, невозможный план. Бинхэ прищурился, посматривая на Шэнь Цинцю с немалой долей восхищения. Ставший невидимым хвост начал радостно вилять, едва ли сдерживаемый от того, чтобы не выдать себя перед чужими. — Кхм, господин Ло? Омега вздрогнул. — А, да, да, осмотр, — Бинхэ послушно кивнул и протянул бете запястье. Так послушно, что лекарь даже опешил. Му Цинфан прищурился в ответ на этот внезапный прилив послушания, но спорить не стал. Профессионально взял запястье, прикладывая пальцы и направляя внутрь тела Бинхэ свою ци. Ему за это щедро заплатили, так что он больше не мог возмущаться на поведение Ло Бинхэ. К тому же — тот молчал! Лишь прожигал его слегка презрительным взглядом, очень схожим с выражением лица Шэнь Цинцю, когда речь заходила о чужой помощи. Так что лекарь без проблем его игнорировал. На омегу ему было бы все равно, если бы не интерес к тому, как он сделал из беты Шэнь Цинцю альфу. И пока Му Цинфан не может выяснить этого, ему необходимо было вести с ними хорошие взаимоотношения. Омега поёжился — ощущение было странным, чужеродным, будто внутрь заглянул кто-то посторонний. Но не дёрнулся, лишь смотрел на свою руку. Даже хвост, только что норовивший выдать все эмоции, замер в напряжённом ожидании. Было интересно. До дрожи интересно, что ему скажут. Потому что единственное, что мог сказать он, так это то, что в животе у него кокон из энергии и он тянет духовную ци. Причем как инь, так и янь. Му Цинфан молчал долго. Слишком долго. Брови его то сходились к переносице, то чуть приподнимались — лекарь явно сталкивался с чем-то, что не укладывалось в привычные схемы. — Ну? — не выдержал Бинхэ. — Тихо, — бросил Му Цинфан, не открывая глаз. Бинхэ дёрнулся было возмутиться, но Шэнь легонько сжал его плечо — успокаивающе, обещающе. Пришлось заткнуться. Прошло еще несколько минут, за которые омеге уже успело наскучить сидеть спокойно и он начал беспокойно осматриваться, задерживаясь взглядом на Шэнь Цинцю. Его глаза были полны недоумения и зарождающегося озорства. — Интересно, — вдруг произнёс Му Цинфан, открывая глаза, возвращая полукровку в спокойное состояние — очень интересно. — Что? — Бинхэ уже готов был лезть на стену от неизвестности. — Ваша ци течёт не так, как у людей. Два вида меридиан со светлой и демонической ци... И... — он запнулся, подбирая слова, — они словно обволакивают область живота коконом. Никогда такого не видел. Это интересно. Невозможно. — Жить не мешает, — перебил Бинхэ с кривой усмешкой, — кроме того, что я потерял сознание на неделю. Щеки омеги слегка порозовели, стоило вспомнить об этой слабости. Му Цинфан поднял на него взгляд — спокойный, изучающий, в нем не было ни осуждения, ни жалости. Мужчина старался быть невозмутимым, хотя для этого ему потребовалось очень много сил. Он не ожидал, что Ло Бинхэ будет настолько идеален по здоровью. Да, ранее он уже смотрел его меридианы, когда тот был без сознания. Почти каждый день, но был нацелен на здоровье тела и духа, который был не в очень хорошем состоянии. Тело демона словно замерло в том промежутке, в котором тот потерял сознание. Му Цинфан читал о таком, но никогда не видел воочию. Лекарь не ожидал, что доживет до того, чтобы увидеть впавшего в подобный сон демона. Му Цинфан четко решил, что этому полукровке ни в коем случае нельзя волноваться. Поэтому он умолчал нюансы его состояния даже для Шэнь Цинцю. Но не сказать совсем нельзя. Лекарь отпустил руку Ло Бинхэ и спрятал свои в рукавах. — Тут скорее проблема не в том, что у вас закончились силы. Вы слишком много волновались, слишком много работали, не слушали сигналов тела. И в итоге ваш организм просто отказался вас слушаться. — Отказался слушаться, — эхом повторил Бинхэ. — Звучит так, будто я сам себе враг. — В некотором смысле так и есть, — Му Цинфан кивнул, — такое бывает, когда человек живёт на пределе своих сил. Только в вашем случае... — он сделал паузу, — вы полностью здоровы. И очень сильны. Даже после всего, через что вы прошли, ваши меридианы в идеальном состоянии. Бинхэ моргнул. — Сильны? — Очень, — Му Цинфан посмотрел на него с новым интересом, — знаете, этот мастер даже невольно восхищён. — Чем? — Тем, что вы сделали с Шэнь Цинцю. «И тем что ты можешь тратить силы на поддержание собственной жизни, на ребенка и на Шэнь Цинцю одновременно!» — подумал Му Цинфан восхищённо. Бинхэ замер. Потом медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Шэня. Тот сидел невозмутимо. Но уши едва заметно покраснели. На лице Ло Бинхэ расплылась счастливая, безусловно наглая улыбка. — Я старался, — сказал он, глядя на Шэня в упор, — все для него сделаю. — Я заметил, — сухо ответил Му Цинфан, поднимаясь, — осмотр закончен. Рекомендации: покой, умеренность, регулярные приёмы. И постарайтесь больше не падать в обморок на неделю — это портит ваше общее самочувствие. А также ваш ребенок рос очень быстро в момент, когда вы были без сознания. Этот мастер вернется со списком того, что вам рекомендуется принимать. После этих слов Му Цинфан выдохнул и покинул комнату. Бинхэ посмотрел вслед, а потом до него внезапно дошло, что имел в виду Му цинфан. Рос быстрее, чем нужно... Он резко дёрнулся, задирая вверх свою одежду, чтобы увидеть живот. Руки слегка дрожали — но Бинхэ был спокоен. Так, насколько можно было быть спокойным в данной ситуации. — Бинхэ? — Шэнь Цинцю невольно поднял брови, наблюдая за странными действиями омеги. Бинхэ замер. Осознание пришло мгновенно: он сидит, задрав ханьфу, уставившись на собственный живот, как деревенский дурачок на диковинку. Щёки вспыхнули. — Цинь Се, не смотри! — поерзал омега на месте, не в силах опустить ткань обратно, и не смотреть на живот. — На что? — усмехнулся Шэнь, подаваясь ближе. Он скользнул взглядом по открытому животу — и замер сам. Бинхэ вздохнул, но все же тоже опустил глаза. Там, где ещё недавно было плоско и привычно, теперь угадывалась мягкая выпуклость. Совсем небольшая. Почти незаметная под слоями одежды. Но когда смотришь в упор, видно отчётливо. Живот и правда начал расти. Бинхэ смотрел на это и не мог отвести взгляд. — Это... — голос сорвался. Он сглотнул, пытаясь заново обрести контроль, — это из-за недели? Му Цинфан сказал — быстрее, чем нужно. Это значит... она росла, пока я спал? Но я... я чувствую, что у меня ничего не изменилось, почему я не изменился, а она росла!? Шэнь Цинцю кивнул, отстраненно смотря на омегу, хоть в его глазах и плескалось искреннее беспокойство. Он придвинулся ближе, поддерживая его за плечи и поглаживая плечо. — Бинхэ, успокойся. Му Цинфан сказал, что внешне твое состояние сходно с началом третьего месяца беременности. В это время уже начинает появляться живот. — Но это же рано, — испуганно замотал головой Ло Бинхэ, сжимая пальцами одежду. Он смотрел на свой живот так, словно прямо сейчас из него что-то вылезет, — даже двух месяцев почти не прошло... — Вишенка росла тогда, пока ты спал. Намного быстрее, чем нужно. Бинхэ задрожал, так же резко опуская одежду и замирая, упираясь руками в кровать. «Я и правда ношу ребёнка...» «И он растет как бешенный...» Эта мысль была такой очевидной — и вдруг стала завораживающей. От неё по телу пробежало странное, почти благоговейное тепло. Растет несмотря ни на что... Нет. Нет, нет, нет! Он всегда боялся этого. Всегда. Мысль о том, чтобы носить под сердцем чужую жизнь, пугала его до дрожи — с самого начала этой жизни. Он был повелителем, завоевателем, тем, кто сам решает свою судьбу. Он только смирился с мыслью, что ему придется через это пройти. Но... Рождение ребенка все равно так и осталось его глубоко запрятанным страхом окончательно потерять связь с собой прошлым. Он игнорировал свое положение, доведя себя до потери сознания. Он сделал много чего, словно не до конца осознавал возможную опасность. Будто тошнота каждый день совсем не смущала его. Ло Бинхэ думал, что такие проблемы не должны его коснуться так рано. Если он сейчас будет радоваться этому, то это обесценит все страдания, через которые он прошел, становясь омегой! Ло Бинхэ не желал признавать всю сломленность своей натуры. Но сейчас, глядя на свой живот, он вдруг с растущим от осознания ужасом понял: это не страшно. И от этой мысли он вздрогнул, мотнув головой. Раньше он просто отгонял эту мысль, не давая себе думать о том, что с ним становится. Он лишь стыдился того, что станет ужасным в своем поведении. Что он, собственно, весь день и демонстрирует. А ребенок. Он настоящий. Живой. Растет быстро. Такой же шустрый или шустрая, как и отец. Щёки омеги покраснели. Он зажмурился, пытаясь спрятаться от этой мысли, от этого чувства, от всего сразу. Но хвост — глупый предатель — радостно задвигался из стороны в сторону, выдавая его с головой. Шэнь Цинцю удивлённо вздрогнул. Бинхэ почувстсвовал запах насмешливого сандала и неловко посмотрел на него. Нужно сменить тему, срочно! — Учитель, почему меня не тошнит? — Из-за отваров. — Понятно, — ответил Бинхэ. Он сидел, вцепившись в подол ханьфу так, что костяшки побелели. Взгляд метался по комнате — только бы не встречаться с глазами альфы. Только бы не видеть в них то, чего он боялся больше всего: жалости. Или, что ещё хуже, — понимания. Он только что признался сам себе в том, что боялся признавать неделями. Месяцами. С той самой секунды, как понял, что внутри него растёт жизнь. И это признание выбило почву из-под ног. — Бинхэ. Голос Шэня прозвучал тихо, но в этой тишине комнаты он показался оглушительным. Бинхэ дёрнулся, сжался — и всё равно не поднял глаз. — Н-ничего. — Ты врёшь. — Я... — Ло Бинхэ посмотрел на Шэнь Цинцю беспомощным взглядом и сразу отвернулся. Наружу рвался скулеж. Внезапно захотелось уйти отсюда, никого не видеть, забраться в гнездо из вещей альфы и просто лежать там, ожидая. Чего, правда, было непонятно. Взгляд Шэнь Цинцю смягчился. Он вновь погладил Бинхэ по голове, но уже без какого-либо умысла, просто, чтобы дать тому спокойствие. У альфы сердце сжималось от того, каким жалким себя видел и выглядел сейчас Бинхэ. Хотелось схватить его за плечи и сказать в лицо: «Комочек, ты из другого мира пришел в этот лишь ради того, чтобы испугавшись, угаснуть от глупой беременности!?» Однако не стал. Лишь сжал пальцы на макушке Бинхэ крепче, чем нужно. Он знал, что это сработает, но пугать резкой сменой настроения ему не хотелось. Не удивительно, что находясь в окружении этого комочка, Шэнь Цинцю теперь обладал неиссякаемым терпением к его истерикам и терзаниям. — Бинхэ, — тихо позвал он демона, — все будет хорошо. Ты многое прошел и это тоже переживешь. Я же буду рядом. Слова, непривычно нежные и аккуратные, резали альфе слух. Как он вообще может такое говорить? Но этот взгляд... Сущность альфы будто приклеивала язык к нёбу, не давая выдавить из себя ни одного язвительного слова. — Но... я... — Бинхэ стал ещё краснее, а хвост завилял сильнее. Слова застряли где-то в горле, превратившись в невнятное мычание. Он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но выходило только «м-м-м» и «э-э-э». Щёки пылали так, что, казалось, до них можно было обжечься. Обычно слова Шэнь Цинцю сработали бы. Он бы и сам хотел, чтобы это случилось. Отдать контроль в принятии решений своему альфе. Положиться на важное для него мнение, чтобы не терзаться. Однако он так и остался полный сомнений. Шэнь тепло усмехнулся. Ну конечно, разве хватит демону только этих слов, чтобы успокоиться. Нет. И раз альфа не мог отчитать Бинхэ, он может слегка... поязвить. И прежде чем Бинхэ успел придумать новый повод для паники, притянул его к себе. Руки легли на талию чуть ниже живота, где совсем недавно была лишь привычная линия и совсем маленький животик, который Бинхэ всегда отрицал. И хотя мягкая, круглая выпуклость была очень даже незаметна, по тому, как вздрогнул Бинхэ, альфа понял — тому уже кажется, что у него большой живот, что все видно и он страшный. Руки легли уверенно, собственнически, придавливая своей тяжестью омегу к себе. Ло Бинхэ вздрогнул. Дёрнулся, пытаясь вырваться, сделать вид, что ничего не происходит, что он контролирует ситуацию. Но дёрнулся как-то... слабо. Вяло. Будто тело уже знало, что это безнадёжно. Потому что стоило рукам Шэня лечь на его талию... Как всё внутри согласно выдохнуло. Подчинилось и приняло чужой авторитет. Не то, чего ему хотелось, но лучше, чем ничего. Омега вздрогнул, ощущая горячее дыхание у своего уха и невольно поежился, опуская взгляд вниз. Ладони Шэнь Цинцю держали его крепко и уверенно. Омега помедлил, разглядывая их, а затем положил свои поверх них, слабо сжимая. Бинхэ кожей чувствовал, что тот разглядывает его. Румянец омеги становился все больше сильнее, а запах смущенно-паникующего османтуса в воздухе можно было резать ножом. — Если ты сейчас так ярко реагируешь, — голос Шэня прозвучал низко, со странной, мурлыкающей нотой, отчего Бинхэ вздрогнул, — что будет, когда тебе придётся носить омежье ханьфу? М? Бинхэ замер, шокированно повернув голову к Шэнь Цинцю. Он уставился в совершенно спокойные глаза Шэнь Цинцю, не понимая, шутит ли тот или... нет, не шутит. Он совершенно, блять, серьёзен... — Ханьфу... что? — голос Бинхэ внезапно сел, а внутри похолодело. — Омежье ханьфу. Женское ханьфу,— Шэнь Цинцю говорил абсолютно буднично, будто обсуждал погоду, — они свободны, удобны в покрое для того, чтобы не стеснять движений и идеальны для беременности на большем сроке. Омеги обычно предпочитают носить именно наряды женщин бет, так как они удобнее, чем омежьи. Они средние, а оттого не очень продуманные, так как этим никто почти не занимается. Бинхэ замер. Шок на его лице сменился непониманием, потом — запоздалым осознанием, а потом — таким ярким румянцем, что даже уши, и без того горящие фонарем, вспыхнули алым сиянием. — Женское... — выдохнул он осипшим голосом, — ты хочешь, чтобы я носил ЖЕНСКОЕ?! — Я хочу, чтобы тебе было удобно, — поправил Шэнь всё тем же ровным тоном, — а вишенке — комфортно. — Но это... это же... — Что? — Позор! — Позор — это когда ты ходишь в мужском ханьфу, которое жмёт в талии, и вишенка недовольно пинается всю дорогу. А удобная одежда — это забота. — Она не пинается! — Но начнет. И кстати, я давно должен был поговорить с тобой на эту тему. Бинхэ напрягся. Что-то в тоне Шэня изменилось — стало серьёзнее, взрослее, без тени привычной насмешки. Пальцы омеги вцепились в ладони Шэнь Цинцю. — О чём? — О том, что ты не принимаешь своё положение, — спокойно начал Шэнь Цинцю, поддерживающе прижимая к себе. Не крепко, но и не слабо — чтобы Бинхэ почувствовал опору и не нашел причин волноваться. Тот все же расслабился, даже слегка сполз с груди альфы и смотрел на него снизу вверх большими темными глазами озёрами, в которых уже начинало плескаться подозрение. Шэнь Цинцю отпустил его одной рукой и заправил ему прядь волос за ухо. И тут же его ладонь перехватили цепкие пальцы Бинхэ. Он прижал её себе к груди, изображая самое невинное существо на свете. Нет, не изображал. Он таковым и был, когда дело касалось его же тела. «Ну чего же ты как олененок...— чувствуя, что проигрывает этому взгляду даже не начав охоту, Шэнь Цинцю отвел глаза, — я вообще смогу с ним поговорить? Или так и буду все время сдаваться этим чертовым глазам?» — Бинхэ. Ты рос в обществе омег на Цинцзин достаточно, чтобы знать культуру и этикет, — начал Шэнь Цинцю издалека. Бинхэ послушно кивнул, не понимания, к чему клонит Шэнь, но ловя каждое произнесенное слово. — И ты должен знать, что омеги могут носить как женские, так и мужские одежды. — Знаю. — Взгляд Бинхэ невольно потемнел, он твердо произнес, прерывая альфу: — Я не буду... — Будешь, Бинхэ. — Цинь Се! Я не могу! Это... это слишком! — голос омеги дрогнул, срываясь на высокие, почти детские ноты. Он зажмурился, опуская голову и смотря куда угодно, но не на Шэнь Цинцю. Шэнь удивлённо выдохнул. Он ожидал сопротивления. Ожидал споров, торгов, может быть, даже истерики — к этому он уже привык. Но такой реакции... такой боли в голосе... он не ожидал. Почему он так реагирует? Для Шэня, выросшего в мире, где омеги носили женскую одежду веками, это было просто вопросом удобства. Логично и практично. Но Бинхэ... Бинхэ сжимался, отворачивался, дрожал так, будто ему предложили не платье, а клеймо. Неужели он настолько боится этого? Шэнь Цинцю выдохнул, чувствуя, как в груди разливается теплота нежности. Совсем разнилось с тем, какая боль отзывалась в его метке. Сяо лу. Кажется, он придумал новое прозвище своей омеге. Такой же маленький, растерянный и с большими обиженными глазами. Прямо как после их первой совместной течки, он был очень милым. — Сяо лу, — позвал он тихо, — посмотри на меня. Ло Бинхэ дернулся. Его глаза расширились и он удивленно задрал голову вверх, чтобы увидеть альфу. — Ты чего меня оленем обзываешь!? — искренне возмутился он, не подозревая, что в этой позе он выглядит еще более беззащитным и жалобным, делаясь в глазах альфы еще более милым. Шэнь Цинцю даже ухом не повел. Он аккуратно сжал держащую его ладонь руку, и усмехнулся. — То есть как называть меня музыкальным инструментом — это красиво. А сяо лу — нет? Бинхэ нахмурился, отворачиваясь, и издал такой странный, смущенно-возмущенный звук, что сам удивился. Краснея еще больше. — М-м-м-м-м! Звук вышел совершенно нечленораздельным — смесь ворчания, стона и попытки что-то возразить, которая провалилась на самом начале. Бинхэ даже сам не понял, что хотел сказать. Просто не мог молчать, но и слов не находил. Шэнь смотрел на него. Надутое лицо, уши, которые от смущения прижались к голове. Хвост неподвижно замер — даже кончик не дёргался, хотя обычно он выдавал все эмоции хозяина с головой. И внутри у Шэня разливалось что-то тёплое. Тягучее. Очень похожее на счастье. Он не привык к этому чувству. За свою жизнь он слишком редко испытывал что-то, что можно было бы назвать "просто хорошо". Но каждый раз глядя на такого надутого, смущённого, совершенно нелепого в своей уязвимости демона, который лежал у него на груди и изо всех сил делал вид, что он тут главный злодей, — Шэнь чувствовал именно это. Хорошо. — Ну? — спросил он с лёгкой усмешкой, не в силах сдержать её полностью, — что ты хотел сказать? Бинхэ дёрнулся. Уши чуть приподнялись — и снова прижались. — Я... — открыл рот и тут же закрыл. Глаза забегали по комнате, ища пути отступления, но отступать было некуда. Спина упиралась в тёплую грудь Шэня, руки лежали на животе, и даже если бы он захотел вскочить и сбежать — альфа бы не дал. Не то чтобы держал, просто... просто не отпустил бы. — Я не знаю. — Не знаешь? — Нет! — голос предательски дрогнул. Бинхэ почувствовал, как щёки заливаются краской — снова, опять, в который раз за последний час, — ты меня сбил! — Я? — Шэнь чуть приобнял его, но этого хватило, чтобы Бинхэ захотелось провалиться сквозь кровать прямо в преисподнюю. — Да, ты! — Он дёрнулся, пытаясь принять более независимую позу, но как можно быть независимым, когда лежишь на ком-то? — Ты... ты всё время... не знаю! Ты специально! — Что именно я делаю специально? — Всё! — Бинхэ махнул рукой, не глядя на него. — Молчи, ничего не хочу слышать! Шэнь хмыкнул. Этот звук — короткий, тёплый, почти неслышный — прошёл вибрацией сквозь грудь и передался Бинхэ, заставляя его вздрогнуть. Но омега специально проигнорировал это, издавая урчащий звук искреннего недовольства жизнью. — Ты сейчас очень убедителен, — заметил Шэнь Цинцю. В его голосе можно было легко уловить тихий смешок. — Чем дольше ты препираешься, тем милее становишься. — Замолчи! — Как прикажешь. Шэнь Цинцю и правда смолк, посмотрев куда-то в сторону. Тишина повисла в комнате. Она была тягучая, тёплая, наполненная только их дыханием и запахами. Бинхэ лежал, чувствуя, как под ним поднимается и опускается грудь Шэня, ровно бьётся сердце альфы и как пахнет сандалом — этим проклятым, успокаивающим, сводящим с ума запахом. И уже становилось слишком тихо. Уж лучше... лучше пусть разговаривает! Уши потихоньку перестали прижиматься. Хвост осторожно, миллиметр за миллиметром, начал расслабляться. Но не сдался! «Оленёнок...» — Бинхэ отчаянно не хотел принимать это прозвище, но и оно уже грело его. Омега никуда не мог деться от этого ощущения. Пришлось... пришлось смириться. Ло Бинхэ выдохнул, смотря в потолок и закусывая губу. А Шэнь Цинцю молчал. Просто лежал, давая ему это пространство — возможность выпутаться из клубка собственных эмоций самостоятельно. Он легонько погладил его по голове, заставляя Бинхэ зажмуриться от удовольствия. Пальцы вплелись в шелковистые пряди, мягко прочесывая их. Шэнь Цинцю задумался, глядя на распущенные черные волосы перед собой и в голову пришла одна идея. — Хочешь, я заплету тебя? — сорвалось с его губ у самого уха омеги. Ло Бинхэ вздрогнул. Глаза распахнулись, и он задрал голову, пытаясь увидеть лицо Шэня — но видел только подбородок и край челюсти. Угол обзора был отвратительным, но даже так он заметил, как дрогнули губы альфы в лёгкой усмешке. — Заплетёшь? — переспросил он, и голос его прозвучал подозрительно ровно, хотя внутри все сжалось в сладкий узел. Шэнь Цинцю почти не заплетал его. Происходило это очень редко, но это была коса в Бездне, которые они делали ради удобства. Быстро и спеша, чтобы не успеть попасться монстрам. Это было ради выживания, а не нежности. А единственный раз, когда с его волосами что-то делал кто-то другой, был... еще в прошлом мире. Жены любили перебирать пряди, расчесывать его, но он почти никогда не обращал на это внимания, предпочитая делать все самому. И в мире с добрым учителем. Именно из-за того Шэнь Цинцю, он часто делал косичку, которую потом добавлял в хвост. Омега смущенно дернул плечом, не зная, как реагировать на такое предложение. Но от этой мысли становилось очень тепло. Да и метка грела, показывая, что намерения у Шэнь Цинцю искренние. — Д-давай, — выдохнул он наконец, но тут же замялся, чувствуя, как щёки снова вспыхивают, — только... не так, как ты делал Нин Инъин. Шэнь замер всего на мгновение. Пальцы в волосах остановились — и через секунду продолжили, став ещё аккуратнее, ещё бережнее. Он не стал спрашивать, откуда Бинхэ это знает и слава небожителям, лишь мысленно усмехнувшись. Ло Бинхэ не увидел реакции альфы, но кожей почувствовал её, снова поежившись. — Боишься, что я сделаю тебе бантики? — Нет! — Бинхэ дёрнулся, но тут же замер, вспомнив, что пальцы Шэня всё ещё в его волосах. Рывок мог всё испортить, — я просто... она носит сложные причёски. С заколками. И цветами. А я... Он замолчал, не зная, как объяснить. «А я не такой. Я не хочу быть таким. Я боюсь, что в другой причёске перестану быть собой.» — А ты? — голос Шэня прозвучал тихо, без давления. — Я не хочу цветы. — Зелёная лента будет достаточной заменой? — невозмутимо спросил Шэнь Цинцю. Если он что-то решил — это будет сделано. Он препирается с Бинхэ лишь для спокойствия второго... Омега быстро это осознал и вновь был готов возмутиться. Но прежде чем Бинхэ успел сказать хоть слово, как альфа уже приподнял его, усаживая в сидячее положении спиной к себе. Без спешки, без лишних движений. Просто взял и пересадил, как вещь, которая имеет право находиться именно здесь. Омега даже не стал сопротивлялся. Послушно уселся поудобнее, позволяя Шэню продолжить. Только уши дрогнули, когда до него дошёл смысл сказанного. Бинхэ все же повернул голову, неловко спросив: — Ты меня окончательно хочешь в свою одежду одеть? Он и так носил ханьфу того цвета, в котором ходил Шэнь Цинцю. Носил аккуратно, с любовью, в то время, как Шэнь Цинцю довольно разгуливал в черном и совершенно не жаловался. Весь облик омеги так и кричал о том, что он пренадлежит опредленному бете. Любой, кто знает Шэнь Цинцю, поймет, что омега, который выглядит, как идеальный подражатель, как-то связан с ним. Даже Юэ Цинъюань понял, Му Цинфан тоже. Бинхэ не имел доказательств, но что-то они точно об этом подумали... А если он еще и сделает ему свою прическу... А он точно сделает именно её! Ло Бинхэ чувствовал, как Шэнь Цинцю уже делит пряди и понимал, что тот делает. Еще и лентой своей завяжет. Бинхэ очень хотелось, чтобы Шэнь Цинцю так и сделал. Не слушая его препирательств и отказов. Пальцы непроизвольно сжали ткань на коленях. Ему всегда очень нравилось показывать всему миру и в первую очередь себе, что вот он — принадлежит Шэнь Цинцю. А люди... люди скорее всего решили, что он сумасшедший, раз выглядит так... Что за дурак будет так явно демонстрировать свою принадлежность? Ходить в цветах предателя лорда, носить чужой стиль, подстраиваться под альфу, который даже не требует этого? Только ненормальный, одержимый им. Это хорошо подходило под их спектакль. Да и плевать на них. Плевать. Он замер, прикрыв глаза, и просто ощущал, как изящные пальцы в его волосах — каждое движение, каждое прикосновение, каждая секунда, когда они задерживались у самого основания, чуть поглаживая, чуть надавливая. От мысли о том, что делает альфа, по спине бежали мурашки. Шэнь Цинцю так и не ответил, тихо хмыкнув и продолжая свое занятие. Он делал это почти медитативно, словно и сам успокаивался спустя столько дней тревоги за своего глупого оленёнка. «Да и можно ли называть меня оленёнком, если я сам ношу ребенка?» — вдруг подумал Бинхэ смущенно. Нет, это и правда слишком мило, зря он возмущался... *** Шэнь сделал всё быстро. Пальцы двигались уверенно, привычно — столько лет он собирал так свои собственные волосы, что теперь делал это на автомате, почти не задумываясь. Бинхэ сидел тихо. Только уши вздрагивали, когда прохладный воздух касался затылка, открытого после того, как часть прядей убрали вверх. А потом Шэнь замер. Рука с лентой остановилась на полпути. Он смотрел на аккуратно собранный пучок в ладони, на идеально лежащие пряди, на то, как волосы Бинхэ послушно легли именно так, как он хотел. И вдруг понял: лента — это хорошо. Но недостаточно. Он потянулся к столику, где лежали вещи Бинхэ, в которых было бы неудобно спать. Чжэнъян, мешочек цянькун и аккуратно сложенные накидки рядом. Альфа взял то, чем омега обычно закалывал свой идиотский хвост — простую, но изящную корону, которую тот приобрел в одном из демонических городков при завоевании. Он надел её и заколол одной из своих шпилек. Не корона лорда Цинцзин, конечно. Как бы Шэнь Цинцю не любил Бинхэ, он себе такого даже во сне не позволит. Это его место. И он будет драться за него, если придется. И неважно, что сейчас он предатель, а пиком управляет Мин Фань. Но вот его прическа для демонического лорда Бинхэ Цзюня — в самый раз. — Всё. Бинхэ вздрогнул — и тут же создал из духовной энергии зеркало. Оно повисло в воздухе, прозрачное, чуть мерцающее, отражающее его с головы до плеч. — О... — выдохнул он удивлённо. И правда. Точно так, как делал сам Шэнь. Несколько прядей спереди, что всегда обрамляли лицо альфы, заостряя и без того резкие черты. Передние волосы убраны в аккуратный пучок на голове, выше затылка, закреплённые его короной и малахитовой шпилькой Шэнь Цинцю. А сзади — распущенные, свободные, струящиеся по спине. У Шэнь Цинцю эта причёска всегда выглядела остро, холодно, почти надменно. Подчёркивала линию челюсти, открывала шею, делала образ колючим и неприступным. А на Бинхэ... Та же причёска смягчила выражение его лица. Открытый лоб, иначе обрамлённый прядями, делал глаза ещё больше, ещё выразительнее. Пучок на затылке — строгий, но не жёсткий. Распущенные волосы сзади — свободные, почти небрежные. Он выглядел... мягким. Тёплым. Тем, кого хочется обнять. Бинхэ убрал зеркало одним движением и смущённо уставился на Шэнь Цинцю. В его глазах было столько обожания, что альфа невольно смутился сам. Уши омеги прижались к голове, хвост бешено вилял. А Шэнь Цинцю отвернулся. — Что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он скользнул взглядом по омеге, оценивая результат с передней стороны и хмыкнул. Довольное урчание в его груди зародилось само собой. Тихое, глухое, но выражающее такое довольство собой, что уши Шэнь Цинцю стыдливо прижались к голове, выдавая его с потрохами. Он кашлянул, пытаясь прервать этот дурацкий звук и потерпел сокрушительное поражение. Урчание только усилилось. — Нравится? — спросил Ло Бинхэ, неловко склонив голову и отведя взгляд. Он держал руки у груди, не зная, что делать. Ему тоже нравилось. И хотелось заурчать Шэнь Цинцю в ответ. Хотелось прижаться, потереться, показать, как сильно он ценит этот жест. Но смущение сковывало тело, превращая его в неловкий комок счастья и стеснения. В этот момент дверь открылась. Му Цинфан замер на пороге. Он ожидал увидеть многое. Измотанного альфу. Истеричного омегу. Беспорядок, кровь, слёзы — в конце концов, это же палата с этими двумя. Но увидел он совсем другое. И что удивительно, остался полностью невозмутимым. — Шэнь-шисюн... — начал он. — Что тебе нужно? — голос заклинателя звучал ровно, но уши выдавали его с головой — они дёрнулись, прижались ещё плотнее, но спрятаться уже не могли. Му Цинфан перевёл взгляд с одного на другого. Картина в виде двух смущённых людей была гораздо приятнее глазу, чем прелюдия, которую он застал в прошлый раз. Никто никого не кусал, не трогал. Просто двое, которые смотрели друг на друга так, будто весь мир мог подождать. — Этот скромный лекарь принёс список рекомендаций, — сказал он буднично. — И хотел проверить, как вы. — Мы в порядке, — ответил Бинхэ, не поднимая глаз. — Вот и славно. Это значит, что вы успокоились и можете без проблем покинуть пик этого мастера. Бинхэ дёрнулся. — Покинуть? — Да. Осмотр закончен, рекомендации получены, пациент стабилен, — Му Цинфан говорил всё тем же ровным тоном, — дольше задерживать вас здесь нет никакой необходимости. Да и... — он сделал паузу, — честно говоря, чем быстрее вы уйдёте, тем быстрее мои адепты перестанут гадать, кто именно скрывается в этой палате. Бинхэ открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Шэнь Цинцю. Альфа смотрел в ответ с лёгкой усмешкой. — Собираемся? — спросил он тихо. — Да! Ответ прозвучал так быстро и так громко, что даже невозмутимый Му Цинфан чуть заметно вздрогнул. Не прошло и половины кэ, как Бинхэ уже утащил Шэнь Цинцю с пика Цанцяо. Он буквально выдернул его за руку оттуда, протащил по коридору (чудом никого не встретив), вылетел на улицу и уже через минуту они взмывали в небо на Сюя. Ветер бил в лицо, волосы Бинхэ — теперь аккуратно уложенные в новую причёску — развевались за спиной, малахитовая шпилька мерцала в лучах заходящего солнца. Шэнь обнимал его со спины, чувствуя, как омега дрожит — то ли от холода, то ли от возбуждения, то ли от счастья. — Успели, — выдохнул Ло Бинхэ довольно. Хвост, проходящий сквозь накидку, довольно постукивал по бедру альфы. — Бинхэ? Не торопись, я не могу лететь быстрее, чем уже есть. — Мф. Ладно. — Бинхэ чуть сбавил напряжение в теле, позволяя себе просто быть — в полёте, в ветре, в объятиях Шэня. — Но... мы же летим домой? Не приведёшь меня к Тяньлан Цзюню? — Нет. — Хорошо. Короткое «хорошо» вместило в себя целую вселенную облегчения. Бинхэ не был готов. Не сейчас. Может быть, потом. Когда вишенка подрастёт. Когда он сам подрастёт — внутри, в принятии себя. — А когда прилетим... — голос его дрогнул, но он заставил себя продолжить, — поможешь построить гнездо? Тишина. Только ветер свистит в ушах. — Хорошо. Бинхэ выдохнул. Прикрыл глаза. Прижался спиной плотнее к груди Шэня, чувствуя, как руки альфы на талии сжимаются чуть крепче — обещание, защита, дом. Сюя нёс их вперёд, в сумерки, в новую жизнь. Где-то там, впереди, ждал Чжучжи-лан со своим вечным обожанием. Ждал Тяньлан Цзюнь — отец, к которому нужно будет привыкнуть. Ждало гнездо из вещей, пахнущих сандалом. Всё обещало быть хорошо... пока всё было хорошо. Продолжение следует...