О страхе подчиняться, принятии и любви

С того события дни потянулись спокойно и почти без спешки. Ну как "почти" — для Ло Бинхэ. Список, который передал им Му Цинфан, можно было охарактеризовать двумя словами: «Ничего нельзя». Причём нельзя было самого обычного. Начиная от перенапряжения и заканчивая запретом смотреть на уродливое. С последним Ло Бинхэ был очень даже согласен. Под его взором мог находиться только прекрасный муж и, может быть, Чжучжи-лан — но только потому, что внешность ему создал сам Бинхэ. И ещё Тяньлан Цзюнь, но тот появлялся редко и чаще всего просто гостил у них некоторое время. В последнее время все чаще и чаще, но омега предпочитал это игнорировать. С ним Ло Бинхэ было очень сложно разговаривать. Каждый раз разговор заходил в тупик, несмотря на то, что у обоих были подвешены языки. Демон лишь хотел позволения побыть некоторое время рядом — чувствовать Ло Бинхэ, узнать, как жил его сын все эти годы. И полукровке никогда не становилось так неуютно за свое прошлое, как перед новым "отцом". Он никогда не рассчитывал на настоящих родителей. Эта вера сгинула в могиле его матушки-прачки. И сейчас, видя уставшего, но постепенно оживающего возле него Тяньлан Цзюня, становилось не по себе. Демон не давил. Сидел себе спокойно на диванчике, пил чай. Он даже похвалил навыки готовки Бинхэ, отчего омега невольно ходил весь оставшийся день в приподнятом настроении, не понимая, почему ему так хорошо. Это ведь похвала от какого-то демона, а не от Шэнь Цинцю! Как такое возможно!? А ответ был простым. Родительская связь. И Ло Бинхэ уже ненавидел это всей своей душой. Проклинал и да, конечно, ненавидел. Учитывая, что он с самого начала собирался воспользоваться ею, чтобы без потерь получить в союзники Тяньлан Цзюня, он не рассчитал той силы влияния, которое эта связь возымеет именно на него. Потому что оказалось, что пользоваться — это одно. А быть тем, на кого эта связь действует, — совсем другое. Родитель — это приоритет. Ло Бинхэ не мог ослушаться этого глупого правила природы, стараясь вести себя как можно спокойнее возле демона. А душа рвалась наоборот — угодить, помочь, сделать так, чтобы этот уставший, медленно оживающий демон смотрел на него ещё теплее. Наверно, было в этом что-то от нуждающегося ребенка, который теперь пытался прорваться наружу сквозь годы боли и масок. И если он так и продолжит давить это в себе, омега мог сорваться, как это случалось раньше, а Тяньлан Цзюнь мог что-то заподозрить. Что-то, что не помещается ни в одну из догадок и вопросов, на которые можно ответить, не раскрывая все карты. Бинхэ стискивал зубы, улыбался, пил чай, слушал тихие рассказы о прошлом — и чувствовал, как внутри всё сжимается от неловкого желания просто... быть. Быть сыном. Тем самым, которого ждали и любят просто потому, что он... ну, сын. А ведь он планировал использовать эту связь как оружие. А получилось, что связь использует его. Это был самый легкий план из всех, и который Ло Бинхэ так позорно проиграл. Что, впрочем, лишь укрепило отношения Тяньлан Цзюня и Бинхэ. Омега не прогонял его, когда тот хотел увидеться. Да и какая разница, что чувствует он, если у него все равно появится такая же связь с его собственным ребёнком? Вот эта мысль пришла не сразу. Она застряла где-то под рёбрами и гудела, не давая покоя, заставляя спотыкаться о собственные мысли и отвлекаться. Если он сейчас так остро реагирует на похвалу от почти чужого ему демона, который просто оказался его отцом по крови... то что будет, когда он увидит своего ребёнка? Когда тот впервые улыбнётся? Когда скажет первое слово? Когда назовёт его "папой"? Его вишенка тоже будет ждать от него согласия, одобрения? Он будет для неё самым главным приоритетом в жизни!? От этих мыслей по спине бежали мурашки, и в груди растекалось что-то теплое и такое щемящее, что омега не знал, куда деваться от смущения. Он точно, как какая-то женщина — даже нормально думать не может! Ведь еще совсем рано начинать вести себя так по... по... по-идиотски! Но живот Ло Бинхэ рос быстро. А он не успевал осознавать свои новые эмоции. В такие моменты полукровка находил себя посреди комнаты, осознавая, что его хвост снова виляет, а уши приподнялись. Хуже всего, что он никуда не мог деться от этих мыслей. Ведь работать Шэнь Цинцю ему тоже не позволял. Вообще. Единственное, что разрешил — готовить на кухне. И то сам ходил за продуктами к людям, не боясь быть пойманным. Города на окраине были терпимы к демонам, если их не трогали, а у демонов ничего нормального не росло на их ужасной земле, чтобы нормально выращивать свое. Омега твердо решил это исправить, когда сможет подобраться к своему же царству. Обычно Ло Бинхэ закупался сам, возвращаясь в поместье уже с продуктами, однако даже этого времяпровождения его лишили. Стоило всего один раз упасть в обморок — и теперь он был в глазах окружения как самый хрупкий цветок на свете... *** — Цинь Се, ну почему ты меня не пускаешь? — ныл омега, с кровати наблюдая, как альфа собирается в очередной рабочий день. — Я же не фарфоровый! Пусти меня к моим подчиненным! Бинхэ перевернулся на спину, свесив голову с кровати, и смотрел на Шэнь Цинцю снизу вверх. Он не осмеливался ложиться на живот. Становилось неудобно, некомфортно — и ему, и тому, что так яро требовало свободного пространства. Прошёл уже месяц после того разговора на Цанцяо. Они переехали жить в другое место: большой дворец, ближе к северу, который омеге даже не пришлось завоевывать. Его подарила счастливая Ша Хуалин, которая, на удивление, вскоре тоже ожидала ребенка. Ло Бинхэ в долгу не остался, подарив в ответ очень много золота и блестящих драгоценностей. Таким образом он не только узнал, что, возможно, у них обоих будут дети, но и укрепил связь с родом Ша. На самом деле он бы ничего не дарил, да только этикет, привитый Мэнмо еще с самого начала, остался в подкорке сознания нерушимым пластом. И Шэнь Цинцю был вполне доволен тем, что его омега не лез на рожон с мечом, а демонстрировал дипломатические навыки. А то Ло Бинхэ начинало казаться, будто бы альфа не верит в его былые годы повелителя демонов, людей и небожителей. Правда, Ша Хуалин упрямо умалчивала, каким образом за её Лю Минъянь до сих пор не пришло ни одного отряда заклинателей, и Бинхэ надеялся, что это его не коснется. Он собирался выяснить это позже. У него было достаточно иных проблем, которыми не обременяла себя страдалица по несчастью. Две недели назад, на повторном приеме у Му Цинфана, который произошел в одной из близлежащих к границе деревень, лекарь разглядывал его с плохо скрываемым интересом. После обследования он отдал Шэнь Цинцю еще больший список запретов. Омеге хотелось выть от несправедливости. А еще говорят, что беременных надо беречь и лелеять, когда на деле просто запрещают... запрещают жить! Что, впрочем, нисколько не мешало омеге ныть и требовать того, чего ему хотелось, и получать это. Потому что отказывать ему тоже было нельзя. Идиотский список. Но самая главная проблема сейчас — это живот. Он больше не был той крошечной выпуклостью, которую можно было спрятать под слоями одежды и делать вид, что ничего не происходит. Точнее, можно было. Однако приходилось затягивать пояс выше, что сразу бросалось в глаза и делало даже самое незаметное выделяющимся напоказ. Если присмотреться, его легко можно было заметить на тонкой фигуре омеги. Если знать, куда смотреть. Или когда Ло Бинхэ сам невольно проводил по нему рукой, думая, что никто не видит. Он поймал себя на этом движении пару дней назад — и замер, уставившись на собственную ладонь, словно она предала его. С тех пор он старался это контролировать. Получалось плохо. Ло Бинхэ всегда был худым. Даже в прошлой жизни, даже в этой — утончённый, поджарый, с мышцами от тренировок, которые больше не росли, лишь подчёркивая фигуру без намёка на мягкость. С чем Шэнь Цинцю мог бы поспорить. А теперь... теперь под тканью ханьфу угадывалась линия, которой раньше не было. Совсем небольшая, аккуратная, но есть. И он сам стал мягче и... толще. Так казалось ему самому. Так кажется многим беременным — что они толстые, неповоротливые, потерявшие форму. Хотя на самом деле он просто стал чуть более здоровой, округлившейся булочкой. Но попробуй объясни это омеге, который всю жизнь мерил себя лекалами силы и контроля. И каждый раз, когда он ловил своё отражение в зеркале, внутри что-то ёкало. Не страх и не отвращение. Он правда принял это. Ещё там, на пике, когда Шэнь гладил его по голове и называл «Сяо Лу». Но неловкость... неловкость никуда не делась. Как можно привыкнуть к тому, что ты больше не помещаешься в собственное тело так, как раньше? Что внутри тебя кто-то есть? Что этот кто-то растёт и требует места? Бинхэ не знал. И от этого хотелось то ли зарычать, то ли засмущаться до состояния «спрятаться в гнезде и не вылезать». Его ушки развесились в стороны и, казалось, стояли торчком, делая лицо Бинхэ очень заинтересованным. Хвост — он вообще перестал его контролировать — нервно подёргивался, выдавая все мысли хозяина с головой. — Ну чего ты молчишь? — протянул он, когда Шэнь не ответил. — Я же не прошусь на войну! Просто хочу проверить, как там мои... ну, эти... Он замялся, потому что «подчинённые» звучало слишком официально, а «слуги » он говорить не хотел. Да и не рабы они были. Хотя... — Твои демоны уже научились жить без тебя, — ровно ответил Шэнь, затягивая пояс. — И даже не передрались. — Откуда ты знаешь?! — Чжучжи-лан докладывает. Бинхэ возмущенно открыл рот и закрыл. Уши дёрнулись. — Ты... ты моего слугу переманил!? — Я его запугал. — И это работает?! Шэнь посмотрел на него с лёгкой усмешкой. Альфа вообще в последнее время был очень довольным. Ходил, правил югом, а по вечерам любил своего омегу. Иногда Ло Бинхэ казалось, что это всё один сплошной сон, где он поменялся местами с Шэнь Цинцю и при этом оба счастливы до одури. Просыпаться от такого прекрасного сна никогда бы не захотелось. — Работает, — ответил Шэнь Цинцю, усмехаясь. — Он очень боится, что я расскажу Тяньлан Цзюню, как он на него смотрит. Бинхэ замер, а потом фыркнул, едва ли удивленный. — Бедный альфа... — Зато преданный. И тебе, и ему. — И тебе, — уверенно заявил Бинхэ, перебирая пальцами ткань ночных одежд. Шэнь Цинцю посмотрел на него так, что омеге сразу стало неловко. — Он предан тебе, а меня слушается через раз. И выпрямись, у тебя шея будет болеть. Омега вздрогнул и рефлекторно привстал, возвращаясь в сидячее положение. От резкой смены вертикалей у него закружилась голова, и он закрыл глаза, прикладывая руку к виску, как настоящая уставшая от невзгод юная госпожа. К слову, он совсем не контролировал свой жест, оттого он вышел естественным и ни капли не наигранным. Только потом Бинхэ поймал себя на этом и медленно опустил руку, заливаясь краской. — Чжучжи-лан правда и тебе предан. Просто вы оба альфы, а ты перед ним ведешь себя как собака, защищающая свою кость... — выдохнул он, смотря в сторону. — Он шагнуть в твою сторону боится. — Это я собака!? — Шэнь Цинцю невольно вздрогнул, его уши встали торчком, сияя зеленым светом возмущения. Ну точно взволнованная собака. Сандал изменился, разбавляясь удивленной нотой чая. Чем крепче он становился, тем сильнее было возмущение Шэнь Цинцю. Омеге показалось, что если бы запах учителя был на самом деле чаем, у него скривилось бы лицо от крепости. Ло Бинхэ смутился еще сильнее, не зная, как объяснить. Хвост нервно подрагивал, пальцы сжали простыню, словно она могла его защитить. От чего? От того, что он видит, как Шэнь Цинцю настороженно смотрит на Чжучжи-лана? Или оттого, как каким становится в моменты, когда змеедемон позволяет себе больше, чем дозволено? А спектр дозволенного для других у Шэнь Цинцю был очень маленьким. Он не позволял долго смотреть на омегу, не давал никому подходить к нему, предпочитая самому вести разговоры; не позволял самому навещать вассалов и не выпускал из дома! Да и Чжучжи-лан очень сложно понимает намеки. Все, что говоришь ему, понимается в какой-то своей, извращенной логике змеедемона. Поэтому в первое время он старательно игнорировал Шэнь Цинцю, словно того не существовало , тем самым защищая и себя и Тяньлан Цзюня. Но вот альфу это не устраивало и последнее время, как омега знал, его альфа занимался с демоном. "Наводил порядок в дурной голове". Ло Бинхэ глубоко задумался, не заметив, как исказилось лицо альфы. Он даже не заметил изменения атмосферы. — Сам собака! — прилетело от Шэнь Цинцю так неожиданно, что омега на мгновение впал в ступор, не понимая, о чем речь. А потом задохнулся от возмущения. — Я... что?! Я не... Слова застряли в горле. Он открывал рот, пытаясь выдавить хоть что-то, но мысли разбегались, как тараканы от света. В голове пульсировало только одно: «Он меня собакой назвал!? Да как посмел!» И ни одного воспоминания о том, что минуту назад он сам сказал то же самое в его сторону. — Ты... ты... Палец взлетел в воздух, нацеливаясь куда-то в сторону Цинь Се, но предательски дрогнул на полпути. Бинхэ чувствовал, как щёки заливает краской, как уши прижимаются к голове, пытаясь спрятаться от этого позора. — Я не собака! — А я, значит, собака? — голос Шэня звучал ровно, но в нём угадывалась усмешка, которая вызывала в груди Бинхэ лишь теплые волны. — Ты... ну... это другое! Ты даже не обиделся, почему обзываешься! — Не обиделся, с чего? — С того, что ты... ты альфа! А я... — А ты? — Я... я омега! Я не собака, я волк! Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. И в этот момент Бинхэ осознал, как глупо это прозвучало. Османтус стал смущенным еще до того, как омега полностью это осознал. Позор! Он только что назвал альфу собакой, а теперь обижается, что получил в ответ. Ло Бинхэ смутился и отвернулся, желая сжаться до невозможности. Спрятаться. Исчезнуть. Стать настолько маленьким, чтобы этот разговор просто перестал существовать. Но даже в клубок свернуться не выходило. Живот. Этот дурацкий, округлившийся, требующий пространства живот, который теперь всегда был между ним и любым желанием спрятаться по-настоящему. Раньше он мог свернуться калачиком, зарыться лицом в колени, стать невидимым комочком. А теперь... Теперь он просто натянул на себя покрывало с головой, полностью замотавшись в него. Снаружи остался лишь хвост и уши, которые всё ещё нервно подрагивали где-то снаружи, выдавая его с потрохами. Но одеяло пахло их смешанными запахами сандала и цветов, давая хоть какую-то иллюзию защиты. Да, одеяло — плохая защита. Но лучше, чем ничего. Шэнь Цинцю хмыкнул. Бинхэ услышал шаги — медленные, уверенные, приближающиеся. Омега замер, вслушиваясь. Сердце забилось где-то в горле. То ли от предвкушения, то ли от всепоглощающего стыда. Спустя еще несколько секунд кровать слегка прогнулась, а рядом с одеялом оказалась рука альфы. Бинхэ закусил губу, еле сдерживаясь, чтобы не схватить её и не втащить в свое укрытие. Потому что защиты хотелось от Шэнь Цинцю. Даже если прятался он именно от него! Это ужасно! — Чего же ты прячешься? — голос альфы прозвучал неожиданно нежно. Так, что у Бинхэ внутри что-то дрогнуло. Стало еще невыносимее. Одеяло ничего не ответило. Только хвост дёрнулся сильнее, предательски выдавая, что под этим ворохом ткани кто-то есть. Кто-то очень смущённый. Тот, кто только что назвал альфу собакой и теперь не знает, как смотреть ему в глаза, и может только стыдливо прятаться и издавать тихие звуки умирающего достоинства. Кто-то, кто очень надеялся, что одеяло спасёт. Рука приблизилась, дотрагиваясь до кокона, но не проникая внутрь. Бинхэ замер. Он даже хотел возмутиться. Хотел фыркнуть, дёрнуться, показать, что он тут главный, что это он решает, когда выпутываться из этого позорного кокона и эти нежные поползновения в его сторону не сработают. Но вместо этого — только сбившееся дыхание и хвост, который предательски замер, а потом медленно, осторожно качнулся в сторону этой руки. Потому что вчера... вчера Шэнь Цинцю церемонился с ним гораздо меньше. От этой мысли по спине пробежали горячие мурашки. Они сползли по позвоночнику и собрались в паху. И где-то там, внизу, в пояснице, всё отозвалось приятной, тянущей ломотой. Напоминание о том, как эти руки, что сейчас так осторожно касаются одеяла, вчера сжимали его совсем иначе. Как заставляли забыть обо всём: о стыде, о страхах, о том, что он вообще когда-то был «повелителем трех миров». Его просто страстно любили и не просили ничего взамен. Бинхэ прикусил губу, чувствуя, как щёки заливаются краской уже по другой причине. Он поежился, чувствуя, как сбилось дыхание. Еще и уши находились снаружи и сейчас прижимались к голове. Он услышал хмыкающий звук. Точно услышал! — Цинь Се... — выдохнул он в одеяло. Глухо. Почти беззвучно. Рука легла на одеяло где-то на уровне между плечами и головой и чуть сжалась. — М? — раздался приглушенный тканью звук снаружи. — Ты... — Бинхэ сглотнул, — ты что делаешь? Рука снаружи едва заметно дрогнула. А затем начала аккуратно гладить ткань и активнее всего — стянутую щель из краев одеяла, которые Бинхэ сжимал так, словно от этого зависела его жизнь. Пальцы скользили по контуру, где края одеяла сходились в его стиснутых руках. Медленно. Лениво. С нажимом. Точно так же, как вчера они скользили по его коже перед тем, как проникнуть внутрь. Аккуратно расслабляя и дразня ткань, как мышцы, чтобы проникнуть внутрь в момент, когда омега этого не ожидает. Цинь Се прекрасно понимал, какие мысли сейчас роятся в голове у Бинхэ. И делал это нарочно. Бинхэ смотрел на эту руку как заворожённый. На пальцы, которые сейчас гладили ткань, но так явно напоминали о другом. О том, как вчера они сжимали его бёдра, заставляли выгибаться и проникали туда, куда сейчас только намекали. Хвост нервно дёрнулся пару раз. Потом медленно, предательски завилял, выдавая все противоречия хозяина. — Цинь Се... зачем... прекрати! — почти заскулил омега, зажимая одеяло и благодаря себя, что внутри ничего не было видно. Ни собственного позора (уши не в счет), ни руки альфы, ни его взгляда. Тройного удара он бы не пережил. Спасительная темнота, которая спасала ровно до тех пор, пока Шэнь Цинцю не начал дразнить его этим... этим... похабством! Как он может так издеваться над беременным! Ло Бинхэ стиснул зубы, ерзая на месте. Снаружи это выглядело так, словно большой комок красной ткани внезапно ожил и поскуливал, требуя внимания. Руки, державшие одеяло, слегка ослабили нажим — и этим сразу же воспользовались. Внезапно ладонь альфы стала настойчивей, и один из пальцев протиснулся внутрь омежьего кокона. Омега ахнул так, словно его оскорбили. Да как... как... Да как можно сделать это еще похабнее, чем было!? Ло Бинхэ мучительно покраснел и зажал пальцы между своими. Палец Шэнь Цинцю, кажется, указательный, слабо погладил его по костяшке в ответ. Но еще хуже стало от мысли, что ему это категорически не нравится! «Он гладит... чертово покрывало! — засопел про себя омега, и внутри закипало такое возмущение, что хоть пар выпускай. — Это я обиделся, это меня надо успокаивать! Какого черта всё внимание достаётся куску ткани!» А внутрь уже проник следующий палец. Они были совсем недалеко от его лица. Бинхэ сжался под покрывалом настолько, насколько вообще мог, — сидел на коленях, обмотавшись тканью так туго, будто она могла защитить от всего мира. От стыда. От этих пальцев. От того, что происходило у него в голове. И тихо ненавидел себя за то, что вообще это сделал. Зачем он забрался под одеяло? Зачем продолжил эту дурацкую игру? Зачем не вылез сразу, когда пальцы начали это... это... Ещё и Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю сидел снаружи и, кажется, даже не собирался останавливаться. И он прекрасно знал, что творится сейчас в голове у Бинхэ. Он специально делал это медленно, вызывающе, издевательски нежно. — Ты там не задохнулся? — донеслось снаружи. Голос звучал ровно, но Бинхэ кожей чувствовал эту усмешку. — Задохнулся! — выпалил он в ответ. — От твоего... твоего... — Я просто глажу одеяло, — напомнил Шэнь. Его пальцы прошлись по кругу, задевая пальцы омеги, как если бы растягивали его изнутри. Омега знал — у него было хорошее воображение. — Это извращение! — возмутился он, чувствуя, как предательски твердеет член и начинает тянуть грудь. В последнее время она стала чувствительнее, чуть больше и тоже выдавала его возбуждение. Внезапно стало слишком душно. Собственный запах душил его, и единственный свежий воздух проходил сквозь ту самую щель, образовавшуюся от пальцев Шэнь Цинцю. — Хм. Извращение? Ты сам не пускаешь меня внутрь, — альфа демонстративно протолкнулся вперёд, и испугавшийся омега действительно его не впустил. — Туго. Комочек... — Молчи... Ло Бинхэ поджал губы, дергаясь на месте. Ткань натирала кожу, было жарко и совсем не приятно сидеть в этом одиночестве. В конце концов он не выдержал этой пытки. Неожиданно он припал губами к пальцам, ловко заглатывая их в рот, давясь от нахлынувшего стыда. — Бинхэ... — но в ответ он только прикусил их, заставляя альфу молчать. Шэнь замер. Он совсем не ожидал. Думал, Бинхэ будет дольше сопротивляться. Будет делать вид, что ему не нравится, играть в неприступность. А этот... этот идиот просто взял и... Конечно, ему нравится, еще как. Вон как уши дергаются от смущения. Пальцы во рту омеги двигались медленно, а он заглатывал их глубоко, с такой откровенной жадностью, что у альфы внутри всё зарычало от подкатывающего возбуждения. Язык обвивался вокруг, посасывал, дразнил, будто Ло Бинхэ не пальцы заглатывал, а нечто совсем иное. — Ты... — выдохнул Шэнь Цинцю, и голос его сел. Он отвернулся, замерев. Да, он дразнил Бинхэ, но правда не ожидал, что тот настолько возбудится. Больше ничем не удерживаемое, покрывало сползло с омеги, открывая его лицо и полную, похабную картину происходящего. Волосы растрепались, прилипнув к влажной коже, а в горячих алых глазах можно было утонуть. Когда тот был возбужден, то независимо от того, использовал он демоническую ци или нет, его природа рвалась наружу. Ло Бинхэ поднял на него голодные глаза. Влажные, тёмные, полные такого откровенного желания, что Шэнь забыл, как дышать. Или это потому, что он наконец в полной мере прочувствовал густой запах возбуждения Ло Бинхэ? Рот предательски наполнился слюной, сердце ускорилось. «Вот же...» Омега выпустил пальцы изо рта, тяжело дыша, и заскулил. Жалобно, так умоляюще, что у альфы сердце дрогнуло, разгоняя кровь еще быстрее и сосредотачивая её снизу. Зачем он вообще одевался... *** Ло Бинхэ всхлипнул, чувствуя, как язык проходит по внутренней стороне бедра, а затем спускается ниже, проникая внутрь податливого колечка мышц. Ло Бинхэ резко выдохнул. В комнате было душно и шумно от влажных звуков, исходящих от кроватей, а омеге казалось, что его хотят съесть. Он не помнил ни одного раза, чтобы Шэнь Цинцю касался его внизу языком. Тот всегда будто бы брезговал этим, а тему засунутых в рот Бинхэ испачканных в сперме пальцев они никогда не поднимали из глубин их памяти. Но в какой-то момент, возможно, тогда, когда Шэнь Цинцю стал альфой, — его брезгливость перестала быть такой всепоглощающей. И сейчас его язык был везде. Медленный. Горячий. Влажный. Он рисовал узоры на коже, которую никто никогда так не касался. Там, где он дотрагивался, омегу словно обжигало огнем. Ло Бинхэ выгибался, хватался за простыни, кусал губы, чтобы не застонать в голос. Глаза защипало от неожиданности, нежности, и в первую очередь от того, что Шэнь Цинцю решился на такое. — Цинь Се... — выдохнул он, и голос сорвался. — Я... думал, мы... Шэнь Цинцю крепко держал его ноги раздвинутыми, а сам уткнулся носом где-то на уровне мошонки Бинхэ. Странно, что он не чувствовал отвращения и даже внутреннего противоречия. Ло Бинхэ слишком вкусен для того, чтобы быть нежеланным в глазах альфы. Он снова провел языком по внутренней стенке, заставляя тело под ним вздрогнуть, и отстранился. Бросил взгляд на лицо Ло Бинхэ, подождал, пока омега возмущенно уставится в ответ. «Ты чего прекратил!?» — кричал его полный негодования взгляд. — А я думал, что твое представление с пальцами — это приглашение, — усмехнулся альфа, укладываясь щекой на ногу омеги, не разрывая зрительного контакта, — или тебе не нравится? Шея альфы грелась от метки, посылая по телу удовлетворенные волны. Он смог удивить своего комочка и не мог не быть доволен сам. И конечно же его надо было подразнить. И своего он добился. Омега застонал, пряча лицо в ладонях. Его запах стал еще слаще, еще гуще. Он заползал в легкие и сбивал дыхание, туманя разум. Даже будучи беременным, Ло Бинхэ оставался ненасытным до любви демоном, что в последние недели лишь усилилось. Иначе бы он не возбудился от такой глупой дразнилки с покрывалом. Ло Бинхэ дрогнул ногами, прося продолжения. Ему было слишком стыдно и слишком хорошо для того, чтобы попросить вслух. От одной только мысли, что он мог бы сказать что-то типа «Цинь Се, вылижи меня» или «трахни меня языком», в животе трепетали бабочки. Они летали где-то рядом с ребенком и в груди. От фраз совсем не было стыдно. А вот от того, что Шэнь Цинцю послушается, — даже очень. Ло Бинхэ всегда знал, что его дико заводит, когда извращенцем становился именно Шэнь Цинцю. Когда этот великий, холодный, идеальный... перечислять Бинхэ мог долго — когда его Цинь Се вдруг становился... другим. Животным, горячим, неконтролируемым никем, кроме своих инстинктов альфой. И неважно, что омега носил под сердцем. В такие моменты ничего не было так важно, как их общее притяжение друг к другу и обоюдное желание. Бинхэ невольно изогнулся в поиске прикосновений, демонстрируя свой новый изгиб и талию, и смущенно застонал, когда пальцы проникли внутрь него вместе с языком. Ло Бинхэ казалось, что его трахали языком и пальцами очень долго. А может, всего несколько минут. Но делали это так нежно и аккуратно, что хвост омеги метался по кровати, не находя себе места. Нет. Он не может нормально реагировать на такое в подобном положении! Не тогда, когда язык лижет задницу, а рука гладит живот! Он плавился, хотя с ним даже ничего особенного не делали. Те же ощущения, что и при обычной растяжке, только Шэнь Цинцю явно не собирался брать его прямо сейчас и аккуратно подводил к оргазму лишь языком. Омега понимал, что не продержится долго. Чертова... омежья природа! Если бы у него была выносливость демона, что раньше, он бы не выпускал альфу из постели часами. Это было его глупой мечтой и влажной фантазией. Ведь так нечестно, что он выдыхался после первого или второго раза! Ло Бинхэ закусил губу, слабо постанывая. Влажный язык внутри дарил странные, дразнящие ощущения. Это удовлетворяло его совсем немного. Шэнь Цинцю растягивал его муки. Омега запоздало вспомнил, что, кажется, у них сегодня должна была быть важная встреча. На которую, естественно, должен был прийти Шэнь Цинцю. Но эти мысли были слишком далеки для него, и он быстро выкинул их из головы. Сейчас его мир сузился до прикосновений альфы, влажности между ног и движений внутри него. Бинхэ извивался насколько позволяло тело и скулил. Частично от удовольствия, частично просто для того, чтобы вывести альфу из себя еще сильнее. В ответ раздался глухой рык, и зубы впились в бедро, посылая боль, смешанную с удовольствием. Бинхэ дёрнулся, застонав, и довольно завилял хвостом, обхватывая шею Шэнь Цинцю ногами и прижимая еще ближе к себе. — Ах, Цинь Се... — жарко выдохнул омега. — Тебе со-совсем... не противно? — Вкусно. Ло Бинхэ застыл, забыв, как дышать. Он удивленно ахнул, обмякая. Он посмотрел на Шэнь Цинцю снизу вверх широко распахнутыми глазами. В них начало плескаться что-то среднее между шоком, неверием и таким отчаянным, жадным счастьем, что альфе на мгновение показалось — этот идиот сейчас расплачется. — В-вкусно? — переспросил Бинхэ, и голос его предательски дрогнул. — Тебе... правда? А как же ссоры, в которых Шэнь Цинцю было так стыдно за свое поведение? А как же его гордость, которая не позволяла ему вести себя как животное? Ло Бинхэ терзался сомнением. Его запах начал источать тонкую, почти невесомую ноту недоверия. Альфа вздрогнул всем телом, резко поднимая голову. Он тихо зарычал, недовольный тем, что его слова не воспринимают всерьез. Пальцы внутри согнулись, заставляя выгнуться. Метка отозвалась легкой болью. Только после этого Шэнь Цинцю позволил себе отстраниться, поднимаясь вверх и целуя Бинхэ в губы. Пальцы при этом проникли внутрь, начиная двигаться ускоренно, выбивая томные вздохи прямо в поцелуй. Ло Бинхэ радостно поддался напору, чувствуя персиковый вкус на губах альфы. Это было странно. Осознавать, что этот вкус — его собственный. Что Шэнь только что там, внизу, пробовал его — и теперь делится этим с ним, смешивая их дыхание, их языки, их запахи. Тая в поцелуе, он ясно осознал, какой же глупый вопрос он задал. Как, ну как можно усомниться в том, что Шэнь Цинцю не противно? Только в голове такого идиота, как он, могли возникнуть настолько нелогичные мысли. Ведь будь альфе противно, он не сделал бы ничего. Не дразнил бы его насилием над одеялом, а сдернул его и взял свое. Не воспринял бы посасывание пальцев как предложение взять его ртом, а смутился бы. Не зверел бы, в конце концов, от такого глупого вопроса — губы демона слегка покусывали, и слух Ло Бинхэ улавливал едва заметный, такой обиженный скулеж сквозь рычание альфы, что сразу становилось стыдно. Омега поёжился, издавая виноватый стон, и сумел отстраниться, хоть и не хотелось. Ах, он бы был готов задохнуться в этих поцелуях! Облизнулся, виновато потупив взор. Он боялся, что если поднимет взгляд, увидит встревоженный и упертый: «Теперь-то я тебе доказал?» Бинхэ сжал плечи альфы в поиске опоры, и Шэнь Цинцю весь замер, издав недоуменный животный звук. Сейчас он был заведен не меньше, а от запаха желающей его омеги так и вовсе не мог думать связно. Но он все же понимал, что его оскорбили недоверием, и ждал ответа. В кои-то веки Ло Бинхэ додумался до него сам. — Прости свою глупую омегу, — выдохнул он, замирая и невольно жмурясь от давления на простату. Было стыдно, до такой степени, что становилось горячо. Ушки дрогнули и разъехались по бокам, сияя ярко-алым пламенем. Его член дернулся, выпуская большую каплю смазки. Совсем не вовремя! Это искренний стыд, как его тело может использовать его в таком ключе! Позор! Но Шэнь Цинцю замер именно в том неудобном положении, когда пальцы попадают по самой чувствительной точке! Омега вдруг явно понял, что что бы он сейчас ни говорил, будет делать это с красным от стыда румянцем и вязкой слюной во рту. — Прости... я...ах, сказал глупость, — выдавил из себя Бинхэ, сглатывая, — я не хотел тебя обидеть. Я верю тебе. Тело альфы дрогнуло. Казалось, эти слова даже отрезвили Шэнь Цинцю. Зеленые глаза, что секунду назад были похожи на лес, затянутый туманной дымкой, прояснились, а затем и вовсе расширились в немом удивлении. Шок был таким сильным, что выразился даже в запахе. Бинхэ не мог продолжать этого выносить. Всё: и нежность, и стыд, и невозможная любовь к такому ранимому на самом деле мужчине — всё сжалось в тугой невыносимый комок напряжения, и омега тихо кончил, затыкая альфу своими губами, позволяя проглотить тому его стыдливо-удовлетворенный стон. Постепенно он обмяк, закрывая глаза. Альфа еще некоторое время держал его, а потом аккуратно отпустил, укладывая на кровать. Пальцы выскользнули медленно, почти нежно, — Бинхэ всё равно вздрогнул от потери, но даже не нашёл сил открыть глаза. Тело гудело, растекалось по простыням тягучим послеоргазменным теплом. Хвост безвольно свесился с края кровати, уши прижались к голове — расслабленные, довольные, счастливые. Постепенно и Шэнь Цинцю пришел в себя. Он увидел перед собой расслабленного омегу, блаженно развалившегося на кровати. Вкус на языке и влажность показали, чем таким он занимался, потеряв контроль. Запах сандала резко стал смущенным. Бинхэ вздрогнул. Уголки его губ предательски поползли вверх, но он старательно закусил щеку, чтобы не выдать своих эмоций. — Не смей, — тихо сказал Шэнь, глядя на него сверху вниз. — Я ничего... — пробормотал Бинхэ, не открывая глаз, послушно затыкаясь, но хвост подрагивал от внутреннего восторга. Он мог наблюдать за смущением альфы вечно. Так они и застыли в интимном моменте, щумно дыша. Но прошло довольно недолго времени, как альфа вернул себе самообладание, оделся как надо и, вытерев и поцеловав омегу в нос на прощание, ушел. Ло Бинхэ остался один на один со своими мыслями и животом. Тело было ватным, храня в себе остатки неимоверного удовольствия, и даже ненавидеть себя за что-либо не было сил. На всё находились аргументы. Он нужен. Он любим. Он не противен. Потому что Шэнь Цинцю трогал его там. Он уселся, опираясь на изголовье кровати, снова краснея и пряча лицо в ладонях. Туман возбуждения постепенно рассеялся. Омега застонал, уши горели, и сердце билось часто-часто, выбивая сумасшедший ритм. «Нет, ни за что не посмею думать о нем плохо после такого!» — уверенно подумал он, смотря сквозь щель в пальцах в окно. Но он был уверен, что совсем скоро эйфория пройдет и его слова уже не будут нести ценности для собственного сознания. Омега твердо решил продержаться хотя бы день с этим убеждением. В комнате пахло ими. Густо, насыщенно, до одури. Сандал смешался с османтусом и персиком в какой-то немыслимый, пьянящий сбор чая, от которого у любого другого закружилась бы голова. Бинхэ глубоко вдохнул. — Вкусно, — прошептал он, пробуя слово на вкус, ощущая себя при этом ужасно глупо и счастливо. Он был слишком доволен произошедшим,чтобы скрывать это от себя. Он улыбнулся собственным мыслям. Глупо, конечно. Сидеть в одиночестве, лыбиться в пустоту, повторять одно слово, как ненормальный. Но внутри было так тепло и хорошо, что Ло Бинхэ решил — сегодня можно. Сегодня он разрешает себе быть счастливым без всяких причин. Омега провел руками по животу, подгибая под себя колени. В этом положении — полусогнутый, обнимающий сам себя — было что-то невероятно уютное. Так казалось, словно между ним и ребенком возникло какое-то свое, отдельное пространство. Только для двоих. Он замер, прислушиваясь к себе. Тихо. Спокойно. И в этой тишине не было ни единого тревожного звука, только ровное дыхание и мягкое, едва уловимое движение где-то глубоко внутри. Или ему просто казалось? Ло Бинхэ не знал. Но от одной мысли, что там, под ладонями, за тонкой стенкой живота растет его вишенка, по спине бежали мурашки. В груди разлилась мягкими волнами ужасно сильная нежность. Она приходила очень редко раньше, но в последнее время стала частым гостем. Ло Бинхэ подозревал, что это из-за ребенка. Омежья природа, материнский инстинкт — называйте как хотите. Но окончательной правды он знать не хотел. Потому что если признать, что это всё "просто омежья сущность", то придется признать и то, что его чувства — ненастоящие. А они были настоящими. Самыми настоящими, что у него когда-либо были. Вместо того чтобы копаться в себе дальше, он просто уткнулся лбом в колено и довольно заурчал, прикрыв глаза. Он задремал. *** О чем по пробуждению очень пожалел, со стоном боли валяясь с затекшими конечностями. — А-а-а... — жалобно протянул Ло Бинхэ, пытаясь разогнуться и чувствуя, как каждая мышца вопит от неудобной позы. Шея затекла, спина ныла, ноги вообще отказывались слушаться. — Блять... Он кое-как распрямился, морщась и постанывая, и с ненавистью уставился на несчастное колено, в которое только что утыкался лбом. Красивое, между прочим, колено. Ни в чем не виноватое. Но голова гудела, а на лбу скорее всего было красное пятно. — Это всё ты, — буркнул он животу для порядка, но тут же виновато погладил выпуклость, — шучу, шучу... вишенка не виновата, виноват папа-идиот. Хвост недовольно подрагивал, выдавая степень дискомфорта. Уши прижались к голове — Бинхэ чувствовал себя настолько жалко, насколько вообще мог чувствовать себя Повелитель демонов, у которого внезапно все затекло. Да никогда такого не было! А ведь мог бы просто лечь нормально. Как человек. Как все нормальные люди (и демоны) делают. Но нет. Ему же надо было умиляться, обнимать живот и засыпать в позе клубка. — Глупый комочек, — повторил он вслух, с наслаждением вытягивая ноги и чувствуя, как по телу разливается облегчение пополам с болью. — В следующий раз буду думать головой, а не... не знаю чем. О том, что я ослабел и не могу спать так, как хочется. В комнате до сих пор пахло ими. Сандал, османтус, персик. Этот запах уже не дурманил, а успокаивал, мягко окутывал, напоминал о том, что произошло пару часов назад. Он глянул в окно, откуда пробивался светло сиреневый яркий свет и выдохнул. Омега прикрыл глаза и улыбнулся, несмотря на боль в спине. — Но оно того стоило, — прошептал он, поглаживая живот, — правда, вишенка? Живот, разумеется, ничего не ответил. Но Ло Бинхэ показалось, или там действительно что-то дрогнуло в ответ? Да нет, рано ведь. Или нет? Бинхэ задумался. Му Цинфан сказал, что шевелиться она может начать в следующем месяце. Но с того момента прошла уже половина, значит... Он не знал. Кажется, в этот момент омега совершенно его не слушал, полагаясь на учителя и наблюдая за пылинками в воздухе. Лежать было бессмысленно. Выглядя, как самый несчастный на свете человек, он медленно надел на себя ханьфу потеплее и аккуратно выскользнул из комнаты, оглядываясь по сторонам. Вдруг Шэнь Цинцю вернулся? В любом случае, ему придется побегать по дворцу, чтобы после найти Ло Бинхэ. Он и так просидел взаперти весь свой максимум терпения и теперь выспавшееся и слегка ломящееся тело требовало активных действий. Помня, что дальше порога этого дворца выходить ему было "заботливо" запрещено, омега безмятежно ходил по длинным коридорам, наслаждаясь тишиной. Шаги гулко отдавались от стен, но в этом не было ничего тревожного — скорее успокаивающее, мерное эхо, подтверждающее, что он здесь, движется, существует не только в пределах одной комнаты. Взгляд цеплялся за необычные картины, тут и там висящие на стенах. Дворец достался Ло Бинхэ в том состоянии, в котором он был. С убранством и слугами в том числе. Те, к слову, чаще всего не желали попадаться Ло Бинхэ на глаза. Но вернемся к картинам. Демоны вполне любили свои местные пейзажи. На одной можно было заметить ледяные горы Северных пустошей. На другом какой-то омега побеждает страшного монстра, похожего на крысу. Также на больших полотнах были изображены и алые потоки лавовых рек, напомнившие Ло Бинхэ о Бездне. Он зацепился за нее взглядом и остановился, уставившись на картину, недовольно поджав губы. Полотно с изображением алого пейзажа гор и рек. Словно красивую зеленую долину залили реками крови. Впрочем, когда-то один мир уже стал таковым не без его помощи. По спине пробежали мурашки омерзения и небольшого чувства ностальгии. Это было так давно? Достаточно. Лет... десять? Нет, кажется, больше. Он попытался прикинуть в уме, но цифры расплывались, смешивались с другими воспоминаниями, другой жизнью. Та жизнь, где он заливал три мира кровью, где был повелителем, где не знал ни страха, ни сомнений, — она казалась сейчас почти нереальной. Словно он смотрел на нее через мутное зеркало и не узнавал того, кто стоял по обратную сторону. С тех самых пор прошло так много времени, что омега даже не хотел задумываться. Слишком сложно. Слишком больно. Слишком много всего намешано — гордости, стыда, силы и потерь. Поэтому он решил перекинуться на другие мысли. Например, на то, что было ближе. Он пригладил волчье ухо, нервно облизнув губы. Пальцы дрогнули, задержались на кончике — мягкая энергия, теплая, своя, родная. Это было успокаивающее. На секунду ему стало легче и он слегка неловко почесал основание уха. Проще ведь вообще было пройти дальше. Отвернуться, сделать шаг, уйти в другой коридор, рассматривать другие картины — нейтральные, безопасные, не вызывающие ничего, кроме скуки. Однако... «Прошло примерно полгода, как я выбрался из Бездны с Цинь Се», — подумал он рассеянно. И картина снова поймала его взгляд. Чем дольше он разглядывал эту лаву, камни и вулканические горы, тем больше она ему не нравилась, но взгляда отвести не мог. Красное. Везде красное. Не тот цвет, что бывает на закате в человеческом мире — теплый, уютный, обещающий скорые сумерки и покой. А другое: густое, тягучее, живое. Красное, которое течет, дышит, живет своей жуткой жизнью. На картине это была просто лава. Просто пейзаж, каких много в демоническом царстве. Художник даже старался сделать красиво — добавил оттенки, игру света, изящные изгибы горных хребтов. Но вместо восторга талантом художника, она навела на него нехорошие воспоминания и ощущения, от которых мутило желудок, но одновременно с этим, картина... притягивала своей знакомостью. Естественно, что это не Бездна. Оттуда не возвращаются. Но похожих мест в демоническом Царстве было полно, и намного безопаснее, чем погребная яма с монстрами и душами. — Бинхэ Цзюнь, — омега вздрогнул, резко обернувшись. Уши резко прижались к голове и хвост встал дыбом. Опять! Да сколько можно и дальше продолжать так расслабляться. Того и гляди, кинжал в спину воткнут, а он и не заметит! Омега кашлянул, быстро приходя в себя и скрывая секундный испуг. Чжучжи-лан же потупил взор и вежливо замер, всем своим видом демонстрируя почтение. Руки сложены в рукавах, голова слегка наклонена — идеальный слуга, не придерешься. Шэнь Цинцю хорошо над ним поработал, научив правильно понимать приказы и не болеть самоуправством. Даже Тяньлан Цзюнь недавно упоминал, что его племянник стал более послушен и не таким прилипчивым, как в первые дни пробуждения. Но это уже от страха, раскрыть свои наполненные обожанием глаза, не иначе. Чжучжи-лан так долго ждал своего господина, что не мог отлипнуть от него. И продолжал бы до тех пор, пока Шэнь Цинцю не проявил свои навыки учителя. — Чего тебе? — Ло Бинхэ моргнул, прогоняя остатки наваждения. Картина осталась за спиной, красное — позади. Здесь, в коридоре, было спокойно. Чжучжи-лан был реальный, живой, немного напуганный его резким тоном, стоял и ждал. Он стал намного аккуратнее к омеге, помня свою сломанную руку, хоть и уважал своего Тяньлан Цзюня гораздо больше. Но относился с почтением и не меньшим обожанием к Ло Бинхэ тоже. Они оба спасли друг друга. Но еще и потому, что отец Бинхэ наказывал служить ему. — Этот... — змеедемон запнулся, явно не ожидая такой резкой реакции, — этот ничтожный искал Вас, господин. Ваш супруг просил передать, что вернется позже, совещание затянется по кое-каким причинам. И... Он замолчал, бросив быстрый взгляд на Ло Бинхэ и сразу опустив глаза в пол. — Что? — нахмурился омега, инстинктивно прикрывая область живота рукой, — говори уже. — Тяньлан Цзюнь спрашивал, не хотите ли вы разделить с ним обед? Господин находится в восточном крыле, где вы определили ему личные гостевые покои и изучает какие-то свитки и... — Чжучжи-лан сглотнул, — но этот ничтожный может передать, что Вы заняты. Ло Бинхэ задумался. Отец. Опять. Он провел пальцами по ушам — синее свечение чуть пульсировало, выдавая внутреннее смятение. С одной стороны, его настроение было безвозвратно испорченно и хотелось забиться обратно в комнату и никого не видеть. С другой... от одной мысли, что Тяньлан Цзюнь там сидит один, изучает кучу текста и, наверное, надеется, что сын придет, внутри что-то болезненно сжималось. Да, и... если они о чем-нибудь поговорят, его настроение точно поднимется. — Передай, что... — начал он, запнувшись, но все же заставляя себя договорить, — приду. Скажи, что я буду через одну палочку благовоний. Чжучжи-лан поднял глаза — в них мелькнуло что-то похожее на радость и безмерное счастье глупого существа, но он тут же спрятал взгляд. — Слушаюсь, Бинхэ Цзюнь. И бесшумно исчез в коридоре, оставив омегу одного. Бинхэ постоял еще немного, глядя на пустой проход, а потом перевел взгляд на картину. Красное уже не казалось таким пугающим. — Идиот, — прошептал он, неизвестно кого имея в виду — себя, отца, Шэнь Цинцю или Чжучжи-лана. Поразглядывав еще несколько занимательных картин — сколько бы он не бродил, а еще не на все насмотрелся, — он наконец развернулся в сторону восточного крыла.