О страхе подчиняться, принятии и любви

Ночь темным пологом стелилась по земле, укрывая своей спасительной темнотой дневных тварей и давая свободу для своих детей. Чем демоны очень хорошо умели пользоваться. Набеги, интриги, нападения на врагов. Чего только не происходит тогда, когда солнце прячется за горизонтом, окрашивая небо в темно бордовый цвет. Всегда существовала и будет существовать какая-то возня. А вот в месте, где был расположен дворец Ло Бинхэ — было тихо настолько, что пространство вокруг напоминало Шэнь Цинцю Бесконечную Бездну. В те моменты, когда они шли по пустыне в полном одиночестве. И, как ни странно, так ему было даже спокойнее. Никто не трогает его омегу. Никто не осмеливается подходить дольше положенного тогда, когда это не приказ. Один Чжучжи лан был готов прийти по первому же зову, но и он по просьбе Бинхэ находится возле Таньлан Цзюня. Демон все же обосновался в восточной части дворца и перезжать явно не планировал в ближайщее время. Там слуг не было и подавно. Но что же такого произошло, что дворы дворца пустуют? А все было довольно просто. Однажды один непутевый демон встретил разъяренного Повелителя Демонов, которому в тот момент очень захотелось какого-то сладкого. И именно этого в демоническом царстве не было! Как и Цинь Се, чтобы поручить ему найти ингредиенты даже для простого танхулу! Ло Бинхэ чувствовал себя до ужаса паршиво, понимая, как слепо следует этим глупым инстинктам и желаниям. И тут его взгляд зацепился за наблюдающим за ним демоном-слугой... Демон пал под рукой расстроенного беременного омеги так быстро, что не успел и пискнуть. А позже свидетели пустили слух, что Ло Бинхэ его съел и что ребенок в его утробе предпочитает питаться мясом демонов. Шэнь Цинцю был слишком занят, чтобы изменять репутацию омеги к лучшему. А Ло Бинхэ, получив от Шэнь Цинцю утешающие слова о том, что так даже лучше, — и вовсе выгнал почти всех слуг, — кроме самых нужных, — из дворца. «Все ради ребенка и спокойствия». — успокаивал себя полукровка, хотя понимал, что просто пытается прикрыть свое желание что-то совершить. Желательно подвиг. Он не мог сидеть без дела. В нем было неожиданно много энергии для того, кто уже имеет довольно хорошо выступающий живот. Возможно, это от того, что заниматься сексом с Шэнь Цинцю становилось неудобно и они делали это все реже и реже... Или это ребёнок в нём требует движения и чтобы он хоть чем-то занимался. У демонов вообще было довольно странное понятие беременности. Они олицетворяли ребенка как живого, разумного и способного принимать собственные решения еще в животе родителя. Если омеге внезапно захотелось сладкого — ребенок просит. Если омега вдруг начинал вести себя странно или делать что-то, что противоречило его принципам, то это "ребенок проявляет характер". Ло Бинхэ же считал это все чушью. До тех пор, пока ему не начинало хотеться чего-то настолько сильно, что он готов был на стены лезть, лишь бы избавиться от навязчивого желания попробовать... Ну, например — чёрный камень, из которого был создан трон. Или ярко зеленый веер своего альфы. Он не мог описать это странное чувство. Странное желание съесть то, что по обычным меркам, не может быть съедобно. Но ему было понятно одно — это как-то принадлежит Шэнь Цинцю, а значит, он имеет полное право это съесть, разве нет? Конечно нет! Однако, Ло Бинхэ не всегда чувствовал стыд. Это были его желания и он шел у них на поводу все чаще, просыпаясь от наваждения в самый последний момент и неловко мялся, желая спрятаться от стыда и этого голода. Особенно, если его странный взгляд замечал Цинь Се. В любом случае, это совсем не мешало ему сглатывать слюну от одного только воспоминания о лесной зелени веера и чертовом камне. Но не будет же он умолять отломить ему кусочек от трона... конечно нет! Лучше всего помогало присутствие Шэнь Цинцю. Как и с тошнотой, это заглушало его глупые порывы съесть нечто несъедобное. Но оттого это и было странно. Почему что он хотел съесть окружение, а не самого Шэнь Цинцю? У полукровки не было ответа на этот вопрос. Но это нервировало. Оттого Ло Бинхэ старался свое свободное время проводить одному или с Тяньлан Цзюнем, тщетно пытаясь восстановить некогда утраченную независимость. Но это было очень трудно. Ведь Шэнь Цинцю старался проводить как можно больше времени с Ло Бинхэ. В свободное время его внимание было полностью поглощено своим омегой. И Ло Бинхэ прекрасно это видел и забота альфы очень трогала его душу и омежью сущность, вызывая щемящее чувство в груди, заставляя радостно вилять хвостом и улыбаться. И как после этого отстраняться от него, когда Шэнь Цинцю ведет себя так мило, еще и выполняя все его хотелки, которых было довольно много. Однако все они были не так уж и многозначительны. Видя, как Шэнь Цинцю сидит и вышивает, исполняя глупое желание омеги наблюдать за этим, он не чувствовал ничего, кроме бесконечного счастья. А ещё — восхищения. Потому что сосредоточенный Шэнь Цинцю был прекрасен. Ло Бинхэ мог смотреть на него часами: как альфа слегка наклоняет голову, когда подбирает нить. Его пальцы — обычно сжимающие меч или веер — сейчас аккуратно держали иглу, выводя замысловатые стежки. Как легкая морщинка появляется между бровей, когда он сосредоточен. И уши, поворачивающиеся в сторону Бинхэ, даже когда глаза смотрят на ткань. Шэнь Цинцю, вершащий судьбы демонов и который заставляет старейшин кланов скрежетать зубами от бессилия; одним взглядом способный заставить замолчать целый зал не хуже самого Бинхэ — этот Шэнь Цинцю сейчас сидел и вышивал персиковые цветы на куске шёлка. Потому что Ло Бинхэ попросил. Потому что ему захотелось на это посмотреть. Уши у Шэнь Цинцю и правда следили за ним. Одно лишнее движение омеги — и взгляд уже скользил в его сторону, проверяя, всё ли в порядке. Не холодно ли? Не голодно ли? Не захотелось ли ему снова съесть что-то странное? Альфа, видимо, все еще помнил те кислейшие суаньмэйцзы, которые нашел, чтобы удовлетворить желание омеги. День тогда совсем не предвещала беды. А вот ночью омега проснулся с умоляющими глазами, прося найти ему кислое. Шэнь Цинцю принес ему страшные, сморщенные, как ему показалось вначале — камни. Однако это оказались очень кислые, маринованные сливы, которыми впору врагов травить, а не использовать как пищу. Альфа так и не сказал где он это нашел. В тоже время, омеге они очень понравились. Это был первый раз, когда он захотел что-то странное для него, поэтому он сидел, поедал эти сморщенные сливы и плакал, не понимая, почему ему, черт возьми, так нравятся эти кислющие куски гадости. Бинхэ улыбнулся собственным мыслям и поспешно спрятал эмоцию, делая вид, что его тут нет. Ему все еще было стыдно за эту ночную выходку и благо, пока ему больше суаньмэйцзы не хотелось. Хотелось нежиться в лучах внимания супруга и никогда не прерываться ни на что другое. Тем же временем он понимал, что так нельзя. Что Шэнь Цинцю тоже заслуживает быть любимым и тем, о ком заботятся. Ему ведь неудобно вечно следовать его глупым желаниям. Бинхэ тоже хочет сделать Цинь Се приятно. Но на что Ло Бинхэ в последнее время... получает какого-то черта отказ! — Не готовь. Это отнимает твои силы, — сказал Шэнь Цинцю, не поднимая глаз от ткани, где медленно, но верно расцветали цветы. Омега был так ошарашен подобным заявлением, что на несколько мгновений застыл, стоя с приоткрытым ртом. Слова для мгновенного возражения так и не сорвались. Он был готов на все, что угодно, но не на подобный исход. Чувствуя, что ситуация уходит из его ладоней, омега в нем мгновенно включил ноющую деву. — Цинцю-ю-ю! — возмутился он, скрещивая руки на груди и надув губы. К сожалению, Бинхэ не контролировал это, а случалось подобное все чаще. Он стал достаточно уязвимее и не любил, когда с ним спорили, превращаясь во что-то хрупкое и грустное каждый раз, когда слышал то, что противоречило его желанию. Ему казалось, что в такие моменты он на грани истерики, а этим состоянием он был досмерти запуган из-за предостережений Му Цинфана. Ему строго настрого запретили волноваться и падать в обмороки. Легко сказать, чем сделать. Омега чувствовал себя каким-то... неуравновешенным. Разве не должен он радоваться беременности и жить счастливо под крылом альфы? Да. Так почему он так часто истерит, словно вновь не знает, останется ли Шэнь Цинцю с ним навсегда? Бинхэ не нравилось свое поведение. Да и в таком виде — с животом и щенячьим взглядом, — он чувствовал себя неловко и глупо. Его было легко смутить, чем Шэнь Цинцю любил пользоваться, как эффективным способом разрядить обстановку. Смущенный Повелитель Демонов перестает быть таким же опасным, как обиженный. Но сейчас он был искренне возмущен! Какого черта его лишают единственного, что у него осталось! На улицу одному нельзя, воевать нельзя, а теперь готовка!? Да ни за что! — Почему же? — как можно спокойнее спросил Бинхэ, усаживаясь на подлокотник кресла и смотря на альфу сверху вниз. Его хвост жалобно обвис, уши же, наоборот, навострились, чтобы ловить все звуки от Шэнь Цинцю. В тоже время он чуть не упал на альфу, едва удержав равновесие на таком неудобном месте для сидения. Растущий живот не давал быть таким же гибким как раньше. Голова полукровки почти уткнулась в чужую прическу. Шэнь Цинцю продолжал вышивать, бросив незаметный взгляд на Бинхэ. Его уши замерли, встав торчком. Проверяет, не случилось ли с ним что. — Разве тебе удобно работать на кухне? Тебе не мешает вишенка? — нарочито спокойно произнес альфа, бросив многозначительный взгляд на выступающую выпуклость под одеждой. — Да как она может мне мешать? — искренне возмутился омега, не услышав шутливого тона в обычно спокойном голосе Шэнь Цинцю. Он встал, выпрямляясь и ложа руки на бока, и истинно по-омежьи вздернул подбородок. Шэнь наконец поднял глаза от ткани, оглядел Ло Бинхэ скептичным взглядом и хмыкнул, откладывая вышивание. Ло Бинхэ вздрогнул, замерев в этой позе, резко понимая, как глупо он выглядит. Выставил живот напоказ, так еще и не говорит ни слова... Ну замечательно. Ло Бинхэ залился стыдливым румянцем и отвернулся, скрещивая руки на груди. Хвост замер, перестав вилять. — Ничего, забудь, — сдавленно выдохнул он, стискивая зубы, — без готовки, так без готовки. — Сяо лу... — голос прозвучал тихо, и довольно нежно, от чего стало еще невыносимее. Спина Ло Бинхэ стала прямее. — Молчи! — шикнул он, мечтая лишь о том, чтобы Бездна вновь поглотила его. И желательно без Шэнь Цинцю. Эти... припадки... хуже, чем его безумие от Синьмо! От них не спрятаться, не подавить. Он просто... чувствовал давление и отвечал на него, почти не задумываясь, как выглядит в этот момент. «А Шэнь Цинцю все мило. Все ему нравится. Уж лучше бы хоть раз правду сказал»,— мрачно подумал Бинхэ, стоя прямой, как струна. Точнее, прямой настолько, насколько мог. Слишком прямо — живот больно давил на спину. Шэнь Цинцю тихо поднялся с кресла. Вышивка осталась лежать на подлокотнике. Он сделал два шага вперед, а потом омега ощутил осторожное прикосновение к плечам. Альфа обнял оскорблённого Ло Бинхэ со спины, прижимаясь щекой к его волосам. — Туань, ты опять плачешь. Бинхэ вздрогнул, зажмуриваясь. Нет, нет, нет! Он раздраженно смахнул с щеки влагу и продолжил смотреть в сторону. Внутри него все сжалось в тугой, невыносимый ком, который вот вот грозит вырваться наружу и затопить всю округу. Явный признак того, что он сейчас будет... — Я снова веду себя по-дурацки, — выдохнул он тихо, закрывая глаза и всхлипывая, отвернулся еще дальше от лица Шэнь Цинцю лишь бы не показывать заплаканное лицо. Пальцы альфы легли на его живот — осторожно, почти невесомо, словно держали хрупкую драгоценность. Шэнь Цинцю молчал. Его подбородок уткнулся омеге в плечо, дыхание щекотало шею. — Ты ведёшь себя как беременный, — произнёс он наконец ровным, почти учительским тоном, — это нормально. Это стало последней каплей. Вся натянутая за секунду струна, ослабла и слезы хлынули по-настоящему. — Это не н-нормально! — Бинхэ шмыгнул носом, обмякая и опираясь назад. Его тут же прижали к себе. — Я Повелитель Демонов! Я не должен реветь из-за того, что мне не дали пожарить мясо! Да и вообще реагировать на твои дурацкие фразочки. — М-м. Из-за этого ты ревёшь? — спокойно спросил Шэнь Цинцю. Его терпению можно лишь позавидовать. Ло Бинхэ не понимал, как из его обычного брезгливого учителя у него вышел такой заботливый мужчина. Может... он испортил его? Или это Цинь Се забрал у Бинхэ все самообладание себе? — Из-за того, что ты не даёшь мне о тебе заботиться, — буркнул омега совсем тихо, но его кислый запах сказал все за него, — и потому что веду себя глупо. Как мальчишка какой-то. Руки Шэнь Цинцю сжались чуть крепче. — Я просто не хочу, чтобы ты уставал, — сказал он после долгой паузы. — Не пытайся этого скрыть. Ты устаешь, но не хочешь признаваться. Как и то, что тебе стыдно быть беременным омегой. Это ребенок, Бинхэ. И он тянет из тебя все силы, если ты позволишь себе расслабиться и просто спокойно... — Я не хочу быть обузой... — буркнули в ответ, но уже не так уверенно. Запах сандала не выражал ни раздражения, ни злости. Он был каким-то теплым, пряным и пах так вкусно, что у Бинхэ не поворачивался язык придумать что-нибудь еще. Хотелось развернуться и зарыться в шею Шэнь Цинцю глубоко глубоко. Он даже почти поддался этому порыву и стал еще более раздраженным, когда понял это. Шэнь Цинцю фыркнул. Он-то знал, что во время беременности, омеги всегда ищут запах своего партнера. Он их успокаивает, дает чувство защищенности и расслабляет. А Ло Бинхэ, наоборот, стремится держаться подальше от него, выражая свою независимость. Хотя так крепко и нежно жмется к нему по ночам. И сейчас. — Обуза, которая вынашивает моего ребёнка и в одиночку разогнал всю прислугу дворца? Бинхэ, ты самая страшная обуза в трёх мирах, но не по той причине, о которой думаешь. Ло Бинхэ всхлипнул и одновременно хмыкнул — получилось нечто среднее. — Ты ужасно утешаешь. — Я и не собирался учиться делать это лучше, — парировал альфа, — это я еще не напоминаю тебе о снах. Омега издал тихий скулящий звук, напоминающий стыд пополам с негодованием. Шэнь Цинцю был прав во всем. Но ведь именно из-за этого полукровке и было так стыдно! — Цинь Се... даже если я и хотел, я не думал, что ты лишишь меня ответной заботы! — Т-с. Бинхэ, ты обо мне заботишься уже достаточно давно. Не скули. — прервал его терзания Шэнь Цинцю, поворачиваясь, чтобы увидеть лицо и целуя того в щеку. Бинхэ выдохнул и стих, мысленно побежденный. Ну как Шэнь Цинцю так может! Пользуется его беременной мягкостью и не стыдится ни капли! Они стояли так ещё некоторое время. За окном окончательно сгустилась тьма, и где-то далеко, за пустым двором, демоны наконец-то начали свою ночную возню. Но здесь, в тишине личных покоев, слышно было только дыхание двоих и редкие всхлипы всемогущего Повелителя, которого не пустили к разделочной доске. — Я всё равно приготовлю тебе ужин, — тихо сказал Ло Бинхэ. — Сиди на месте. — Цинь Се! — Это приказ. Ло Бинхэ шокированно ахнул, приободренный резким порывом вновь обидеться, предпринял попытки вырваться из захвата. Однако Шэнь Цинцю не зря обнял его заранее. Он обхватил его тело выше талии, плотно держа подле себя. Бинхэ запыхтел, уши зашевелились, прижались к голове, хвост заметался. Но как бы он не хотел вырваться, а уже расслабился в запахе сандала, да и побаивался делать слишком резкие движения. Ему казалось, что он может как-то повредить ребенку. И это было заслугой его человеческой стороны, ведь демоны омеги даже воевать не боялись с животами, а Ло Бинхэ... был слаб во всем, в чем слаб человек, таящий в себе новую жизнь. — Отпусти! — рыкнул Ло Бинхэ, хлопая ладонью по рукам альфы, сцепленным на его талии. Звук вышел громче, чем он хотел. От шлепка пальцы Шэнь Цинцю дрогнули, но не разжались. Тёплые, крепкие и невыносимо спокойные. — Не отпущу, — сказал альфа так, будто сообщал, что за окном идёт дождь. Бинхэ всхлипнул. Собственное тело предавало его с каждым многновением всё сильнее: слёзы подступили мгновенно, горло перехватило, а в груди разливалась горячая, липкая обида — непонятно на что, непонятно на кого. На себя, наверное. На этого невозмутимого человека за спиной, который держал его так, словно имел полное право. На весь мир, в котором Повелитель Демонов не мог взять себя в руки из-за какой-то ерунды. — Да что с тобой не так! — вырвалось у него. Не вопрос. Обвинение. Брошенное в пустоту, но попавшее прямо в цель. Шэнь Цинцю вздрогнул. Бинхэ почувствовал это всем телом — как напряглись руки альфы и прервалось дыхание. Запах сандала, тёплый и обволакивающий, к которому он привык как к воздуху, вдруг стал горьким. Резко, но всего на одно мгновение, прежде чем исправился. Но Бинхэ уже понял. Понял, что сказал, куда попал. Он открыл рот, чтобы исправить, объяснить, сказать, что не это имел в виду, что просто устал, что эти слова вообще не про Шэнь Цинцю, а про него самого, про его собственное дурацкое тело, которое... Горячее дыхание коснулось уха. Ло Бинхэ замер. — Сам меня таким сделал, — голос альфы прозвучал низко, почти вкрадчиво, — и ещё недоволен? Сам добился всего этого, сам сделал меня альфой. Уши омеги вспыхнули алым светом. Хвост, до этого нервно дергающийся, замер, окрашиваясь в красноватый оттенок. Шэнь Цинцю не шевелился — только его дыхание, тёплое и размеренное, щекотало чувствительную кожу и грело метку. — Нет... — голос Бинхэ сорвался до шёпота, — я не это имел в виду. Он сглотнул. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но теперь к ним примешалось другое — смущение и вина. Шэнь Цинцю не злился, даже не обижался. Просто... напоминал. Что сам Бинхэ когда-то ждал от него именно этого. Внимания. Заботы. Чтобы альфа наконец перестал быть ледяной статуей и начал отдаваться в ответ. Вот, получил. — Да, — просто сказал Шэнь Цинцю. Без торжества. Без упрёка. Просто принял его «нет» как «да» и перевернул обратно. — Поэтому успокойся и позволь мне наконец сделать тебе чай. Какой ты хочешь? Бинхэ промолчал. В голове было пусто. Все мысли, все возражения, все капризы вдруг кончились разом, как вода в пересохшем колодце. Он чувствовал только тепло чужих рук, дыхание у уха и запах сандала — больше не горький. —... Без разницы, — выдавил он. Шэнь Цинцю хмыкнул. Чутьем полукровка почувствовал, как уголки его губ дрогнули. — Тогда жасминовый. Руки на животе медленно разжались. Тепло ушло. Ло Бинхэ стоял, глядя в тёмное окно, и слушал, как за спиной удаляются шаги — мягкие, почти неслышные. Альфа ушёл на кухню за чаем для него. Ло Бинхэ вдруг отчетливо ощутил, что его только что обманули... Но он не мог понять, в чем именно. Разве... не он собирался идти готовить!? Блять. *** Шэнь Цинцю смог свободно выдохнуть, только когда оказался на достаточном расстоянии от их комнаты. Он прошёл через пустой зал, мимо колонн, подсвеченных дрожащим пламенем масляных ламп, и только в коридоре, ведущем к кухне, позволил себе остановиться. Прислонился спиной к холодному камню стены. Закрыл глаза. Тишина. Только ветер за окнами и далёкий, едва слышный шум ночной возни демонов где-то у внешних ворот. Было бы ложью сказать, что это не выматывает. Ло Бинхэ со своими перепадами, слезами, капризами, с этой дурацкой привычкой обижаться на то, что о нём заботятся — это было... много. Слишком много для человека, который привык держать всё под контролем. Он годами строил вокруг себя стену изо льда и сарказма, и она работала. До тех пор, пока один полукровка не проломил её голыми руками и не поселился внутри. Пусть он стал мягче. Пусть научился медленно, неуклюже и через привычку показывать то, что чувствует. Пусть даже сам удивлялся тому, как много в нём оказалось этой... нежности? Заботы? Того, что Бинхэ вытаскивал из него годами, как вытягивают воду из пересохшего колодца — по капле, с бесконечным терпением и любовью. Но в глубине, там, где всё ещё жил бета Шэнь Цинцю — язвительный, колючий, привыкший полагаться только на себя, — было тяжело. Шэнь Цинцю прикрыл глаза. У них будет ребёнок. Настоящий. Живой. Маленький демон с его кровью и кровью Бинхэ. Вишенка. Но что будет потом? Когда игры закончатся и начнётся настоящая жизнь? Когда он возьмёт на руки это крошечное существо и поймёт, что теперь отвечает не только за себя и за Бинхэ, но и за кого-то ещё? Он не знал, каким должен быть отец. И у него не было настоящей семьи. Врядли таковой можно было назвать подлого У Янцзы, который не трогал его лишь благодаря тому, что он был бетой, но как раз подходил под роль мальчика на побегушках. Был еще Ци Гэ, который бросил его одного и не вернулся. А потом лишь смотрел виноватыми глазами, словно этого было достаточно, чтобы все исправить. Шэнь Цинцю усмехнулся в темноту коридора. Горько, криво. Он ничего так и не сказал. Хотя у него была возможность. От мысли, что он может повторить чужую ошибку, альфа вздрогнул всем телом. Пальцы сжались в кулаки сами собой. Это было невозможно. Подобной ситуации чисто физически не могло существовать. И ни в коем случае не хотел терять остатки гордости, спрашивая у кого-нибудь совета. Даже у Бинхэ — нет, особенно у Бинхэ, которому сейчас нужна была уверенность, а не зрелище его сомнений. И у Тяньлан Цзюня, который, при всей своей демонической сущности, в последнее время вёл себя почти по-отечески не только к своему сыну, но и к нему. Но и у него опыта нет. Шэнь Цинцю только навредит тем, что раззадорит демона своими сомнениями. А значит, что и его омега будет знать спустя время об этом. Волновать Бинхэ лишний раз он не хотел. Тот и так слишком чутко улавливал любую перемену в его настроении. Да и все проблемы в последнее время Бинхэ обсуждал с Тяньлан Цзюнем. Отец и сын. Демон и полукровка. У них была общая кровь, общая природа и то самое понимание, которое Шэнь Цинцю никогда не сможет дать своему омеге. Он не ревновал. Даже был доволен тем, что Бинхэ смог найти отца. Просто иногда ему казалось, что он снова стоит один в тёмном коридоре — и не знает, в какую сторону идти. Альфа отлепился от стены. Встряхнул головой. Хватит. Он обещал чай, а с остальным он разберётся позже. Кухня встретила его запахом трав и тлеющих углей в очаге. Шэнь Цинцю принялся заваривать листья, тщательно соблюдая все правила, давая рукам привычную работу, а мыслям — время остыть. Где-то в глубине души он знал, что напрасно закрывается. Ло Бинхэ почувствует горечь в его запахе, как бы хорошо он ни маскировался. Что рано или поздно им придётся говорить. Но не сейчас. Сейчас чай. К Бинхэ он пришел спустя палочку благовоний, слегка опасаясь за свою жизнь. Он шел быстро, словно стараясь компенсировать то время, что он потратил на успокоение самого себя. За эти мгновения в голове беременного омеги могло родиться столько идей по медленному уничтожению мира, что и сотни жизней не хватило бы воплотить их все. Но одно Шэнь Цинцю знал наверняка: каждый такой план начинается с его смерти. Потому что «виноват во всём тут только ты!» — это Ло Бинхэ говорил ему с завидной регулярностью, даже когда не плакал, а просто хотел напомнить о ребенке. А уж когда плакал — и подавно. Разница лишь в том, с какой интонацией это подается. Он толкнул дверь плечом и вошёл. В комнате было тихо. Масляные лампы дрожали на стенах, за окном шумел ветер. И Ло Бинхэ сидел в кресле, только теперь не смотрел в тёмное окно, а вертел в руках вышивку. Персиковые цветы на шёлке. Почти готовые. Его пальцы скользили по стежкам — нежно, задумчиво, будто он пытался понять, как альфа выводил каждый лепесток. Шэнь Цинцю внутренне расслабился. Никакого напряжения в комнате не было. Никакой обиды в запахе Бинхэ — только тихий, успокоившийся аромат османтуса, который он не мог бы назвать словами, но который всегда означал: «я больше не злюсь, но сделай правильный вид, а то обижусь.» Шэнь Цинцю уверенно пересёк комнату и поставил поднос на стол. Чайник звякнул о край чашки. — Я думал, ты уснул, — сказал он, не отворачиваясь. — Я думал, ты сбежал, — ответил Ло Бинхэ почти беззлобно. Шэнь Цинцю усмехнулся. — Туань все еще дуется? Бинхэ фыркнул. Отложил вышивку на подлокотник — аккуратно, стараясь не помять, — и демонстративно отвернулся к окну. Правда, хвост при этом вильнул, а персик стал гораздо спелее. — Я не дуюсь. Я обдумываю. — О чём же? — О том, как именно ты будешь заглаживать свою вину. Шэнь Цинцю поставил чашку перед ним — поближе, чтобы удобно было дотянуться, не вставая с кресла. А сам же подумал: «Комочек как всегда — сам расплакался, сам виноватых нашел.» — Я принёс чай. — Терпеливо заметил Шэнь Цинцю. Его яшмовые уши напряглись, но он заставил их расслабиться. — Это начало, — важно кивнул Бинхэ, всё ещё глядя в окно, но теперь уже не скрывая, что хвост радостно постукивает по креслу. — Но я пока не решил, достаточно ли этого. — Тогда, — Шэнь Цинцю усмехнулся, — сначала сядь ровно, выпей чаю, а я подожду. — Подождет он, — фыркнул Бинхэ, садясь поудобнее и, всё ещё дуясь, принял пиалу с чаем. Сандал вернулся к нему, и Ло Бинхэ внутренне расслабился. На самом деле он успокоился уже давно и не хотел наказывать Шэнь Цинцю. Всё-таки виновен в своих страхах только он, поэтому не было смысла заставлять Шэня делать что-то ещё более странное, чем он уже делает. Омега покачивал чай в чашке, задумчиво разглядывая содержимое. Шэнь Цинцю же сидел напротив, неторопливо допивая своё питьё. За окном шумел ветер, огни на стенах дрожали, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени. Хвост Бинхэ, проходя сквозь кресло, лениво покачивался — но теперь не нервно, а умиротворённо, почти сонно. Побыв один, он задумался о том, что будет в будущем. И, как и всегда в этом чертовом мире, его мысли были крайне пессимистичны. Иногда он даже подумывал, что ему слишком одиноко. Не хватает Мэнмо, который бы поворчал и образумил своего нерадивого ученика полукровку. Он бы мысленно закатил глаза и демонстративно молчал, а Бинхэ бы не было за это стыдно. — Знаешь, — вдруг произнёс омега, всё ещё глядя в чашку и удивляясь, что вообще заговорил именно об этом, — моя матушка... Она ведь растила меня одна. Шэнь Цинцю замер с чашкой у губ. Его уши навострились и он взглянул на Бинхэ, показывая, что слушает. Бинхэ тут же пожалел о своих словах, но было бы глупо брать их назад. — Она тяжело работала с утра до ночи, а я старался помочь ей хоть как-то. Её руки были вечно холодными от воды, спина болела... но она никогда не жаловалась. Просто делала, что могла. И меня вырастила, хотя я ей никем не приходился. И делала бы это до последнего, если бы не слегла от болезни. Он замолчал, всё ещё глядя в чай. — Я думал, что если у меня когда-нибудь будет ребёнок... я буду таким же. Буду стараться изо всех сил, даже если ничего не умею. Как она. Он наконец поднял глаза. — Но... я нарушил все свои обещания. Я... никогда этого не делал. А теперь я боюсь того, что не справлюсь и здесь. Что испорчу вишенку. Что у неё никогда не будет такой матери, какой была моя. Потому что я не она. И не... не мать. Щеки омеги покрылись легким румянцем и не поднимая глаз он закусил губу. Он знал, как быть отцом, а не матерью. А сейчас он явно не в том положении, когда можно хоть на время отстраниться от ответственности, как часто делают мужчины. Да и роль в семье у него иная. Совсем не та, к которой он готовился всю прошлую жизнь. Пусть он хоть как-то и присутствовал в жизни некоторых детей, но никогда не воспринимал это всерьез. А теперь ему, блять, рожать... А это совсем не одно и тоже. Не будет жены, к которой надо прийти и поддержать, посмотреть на ребенка и позволить забыть о нем, пока роженица приходит в себя. Это ему... ему... От таких страшных мыслей у него свело желудок. — Бинхэ. Голос Шэнь Цинцю прозвучал резче, чем он хотел. Альфа подался вперёд, поставил чашку на стол — с глухим стуком, который разорвал тишину, — и посмотрел на Ло Бинхэ в упор. — Прекрати. Омега моргнул. — Что прекратить? — Самобичеваться. Твой запах такой кислый, словно ты уже похоронил себя заживо, — Шэнь Цинцю тяжело выдохнул, массируя переносицу. Его запах стал чуточку слабее и омеге сразу стыло стыдно за свои мысли. — Прости. В ответ послышался еще более раздраженный вздох, хотя омега не чувствовал ни одного изменения в запахе Шэнь Цинцю. Это было подозрительно. Шэнь Цинцю посмотрел на него упор тем самым взглядом, который он видел каждый раз, когда тот начинал говорить жестокую, но по своему помогающую правду. Бинхэ невольно поежился. — Комочек, в тебе это... паразитом чтоли сидит? — спросил Шэнь Цинцю. — Что? — удивился Бинхэ настолько, что даже на мгновение забыл о своём стыде. — Паразит. Который грызет тебя, твое самообладание и твою самооценку. И я не про ребенка, Бинхэ. Я про тебя. Ло Бинхэ был сбит с толку. Уж чего, а такого он не ожидал и в страшном сне. И вначале даже не осознал, что именно Шэнь Цинцю имеет в виду. — Ты что такое говоришь, нет у меня больше никаких паразитов... — Ты до сих пор не принял то, что ты омега, верно? Бинхэ замер. Чашка в его руках дрогнула — совсем чуть-чуть, но Шэнь Цинцю заметил. Он всегда замечал. — Принял, — сказал омега глухо, отводя глаза в сторону, — я ношу твоего ребёнка. Я позволил тебе... всё. Разве этого недостаточно? — Недостаточно, — ответил Шэнь ровно. — Ты позволяешь, разрешаешь. И терпишь. Но ты не принимаешь. Это другое. Бинхэ молчал, глядя в чашку. Пальцы сжались на керамике так, что костяшки побелели. — Ты всё ещё думаешь, что быть омегой — это слабость, — продолжал Шэнь Цинцю. — Что это стыдно. Что это унизительно. И каждый раз, когда ты ведёшь себя... Ло Бинхэ больше не мог этого выносить. — Но... я же смирился!— жалобно прервал его он, ставя пиалу на стол и неловко сцепляя свои пальцы, — я столько всего принял и... Я ведь не первый раз это от тебя слышу, было бы глупо, если бы я до сих пор не считал себя нормальным. И я нормальный для этого мира, я знаю это! — Бинхэ. Ты всё ещё краснеешь от стыда из-за очевидных вещей. Ты нормальный, но словно... до сих пор мыслишь разумом того несчастного Ло Бинхэ. Омега открыл рот, чтобы возразить, но Шэнь Цинцю продолжил прежде, чем он успел выдавить хоть звук: — Всякий раз, когда я касаюсь твоего живота, ты задерживаешь дыхание. Когда Чжучжи-лан подаёт тебе чай, ты смотришь на него так, будто он застал тебя голым. А когда я вчера сказал, что ты красивый, ты спрятал лицо в подушку и не разговаривал со мной целых две палочки благовоний! — Я... это другое! — Что именно? — Ты не говорил мне такого раньше! Я не знал, как реагировать! — возмутился Бинхэ, понимая, что последний аргумент уже чисто снобизм его альфы. Но от этого было не менее больно. «Это неправда... меня просто... выбил из колеи тот сон с тобой и мной в моем прошлом теле...»— мог бы оправдаться Бинхэ. На самом деле же это все была беременность. — Ты не знал, как реагировать на комплимент от собственного мужа, — констатировал Шэнь Цинцю всё тем же ровным тоном, от которого хотелось одновременно и провалиться сквозь землю, и ударить его веером. — Бинхэ, это не «смирился». Это «терпишь и надеешься, что никто не заметит». — Это ты просто редко делаешь комплименты. — парировал омега. Шэнь Цинцю моргнул, открывая и закрывая рот. Редко делал комплименты? Шэнь Цинцю, который за последние месяцы сказал больше нежных слов, чем за всю предыдущую жизнь? И который называл его «сяо лу» и «комочек», который гладил его уши, который вышивает персиковые цветы на шёлке просто потому что тому хочется? Это «редко»? Шэнь Цинцю внезапно ощутил себя преданным. А как же столько времени в Бездне и сколько после неё? Да чего только стоит его доверие демону еще на Цинцзин! Ло Бинхэ получает непозволительно много его внимания, так еще и упрекать его смеет. И после этого этот... идиот смеет говорить ему, что он редко делает комплименты? Да его присутвие здесь уже... — Я... — начал он, чувствуя, как яшмовые уши предательски заливаются краской от подступающего негодования и стыда. — Это не «редко». Это ты каждый раз реагируешь так, будто я признаюсь тебе в любви впервые. Как я могу делать это чаще, если ты после каждого раза прячешься?! — А ты не говори так, чтобы я прятался! — выпалил Бинхэ, и его собственные уши вспыхнули алым. — Ты... ты говоришь это слишком... слишком... — Слишком что? — Слишком искренне! — выдохнул омега и тут же осёкся, осознав, что сказал. Повисла тишина. Два пары ушей — яшмовые и демонические — горели так ярко, что могли бы осветить всю комнату без помощи масляных ламп. Хвост Бинхэ нервно наматывал дугу, выдавая состояние хозяина с головой. — Я не знал, что искренность — это недостаток, — произнёс наконец Шэнь Цинцю таким тоном, каким обычно обсуждал тактические ошибки на совещаниях. — Это не недостаток! — Бинхэ схватился за голову, едва не опрокинув чашку со столика. — Это... это... ах, Цинь Се, ты невозможный! «Ну почему из всех возможных людей я влюблен именно в тебя!» Он резко развернулся, поджал ноги, насколько позволял живот, и демонстративно уставился в тёмное окно. Хвост обвился вокруг его собственных колен — защитный жест, который он сам за собой давно уже не замечал. - Доведешь меня... — пошипел он себе под нос. - А потом думай, почему я всё время плачу.... Это всё твоя вина... Бинхэ, конечно, знал, что это опять же его личная истерика и что Шэнь Цинцю прав абсолютно во всем, что высказал ему. Но признаться в этом? Он лучше с Синьмэнмо заговорит, чем скажет это вслух. И у Шэнь Цинцю сейчас не было его главного оружия, выбивающего принятие из души Ло Бинхэ... Да и альфа тоже, видимо, устал вечно быть якорем для него. И вот. Срыв. Это было неизбежно. Ло Бинхэ из-зо всех сил хотелось обвинить Шэнь Цинцю, лишь бы не становиться виноватым. Потому что альфа снова будет прав. Снова станет тем, кто не даёт нормально жить. Из горла невольно вырвался тихий, жалобный скулёж. «Я виноват, признаю, только не кричи на меня, пожалуйста». Это было так тихо и безысходно, что запах альфы мгновенно стал встревоженным. Спустя мгновение, за спиной появилось присутствие и омегу аккуратно обняли, прижимая к себе. Бинхэ сжался сильнее. Он не заслуживает. Слишком много от него проблем. А сегодня он бьет все ранние нормы. Альфа, отчетливо ощущая это отторжение, недовольно рыкнул, а после и вовсе заурчал, стискивая крепче. — Цинь Се... — хныкнул омега, пытаясь выбраться, но сдался спустя несколько мгновений. — Сиди тихо. Сквозь ткань ханьфу на спине Бинхэ начало разливаться тепло — успокаивающая духовная энергия, которую Шэнь Цинцю направлял в него без слов. Она проникала в узлы напряжения, распутывала их и уносила прочь вместе с усталостью. — Я тебя не тороплю, — тихо сказал альфа куда-то в его макушку. — Принимай себя. Главное — начать. И не поддаваться порывом вновь упасть в этот котел ненависти к себе. Ты слышишь меня? Бинхэ не ответил. Не потому что не хотел, а потому что горло перехватило от чего-то тёплого и благодарного. Он лишь чуть откинулся назад, позволяя держать себя крепче, и медленно выдохнул. За окном шумела ночь. А здесь, в круге света от масляной лампы и рук Шэнь Цинцю, было тихо и безопасно. И так происходило изо дня в день.