I SHOOT FOR THE STARS

Оборот на 180 градусов происходит без влияния тела и мыслей, сама платформа хочет, чтобы он увидел то, что позади. Глубокие глазные впадины с кругами из коры дуба встречаются с его зрачками и бликами выжигают на сетчатке послание. Ресницы дрожат от столкновения с воздухом. Волосы двигаются сами по себе. Стиснутые мышцы уже не могут разогнуться сами по себе. — Мэйтел? — Тэтсуро, Тэтсуро, как ты сюда попал? — Мэйтел, прекрасная Мэйтел, неповторимая Мэйтел опускается на колени, как чёрное перо. Тонкие пальцы сдвигают его волосы перпендикулярно ресницам. — В той комнате не было другого выхода, — Тэтсуро уже не боится, страх разнесло на отдельные субатомные частицы ещё тогда, когда она убрала от него руки по его же, блять, просьбе. Он берет её за плечи, чувствует невесомость мехов, которыми она закрывает почти незримое им тело, и прижимает бесконечно близко к себе. Биения сердца не чувствуется, только что-то тикает глубоко внутри, куда никогда не добирались лучи солнца. Но Тэтсуро никогда не было так всё равно. Тепло покрывает его с ног до головы. — Три девятки отправляется через несколько минут, — Тэтсуро не видит её лица. Только понимает, что кожу через куртку согревает мягкая жидкость. Она плачет. Мэйтел плачет. Он вообще когда-нибудь до текущего отрезка времени видел, как она это делает, или ему это просто приснилось? Пожалуйста, Мэйтел, не оказывайся сном. — Мне предстоит отправиться в глубокий космос, который большинство людей на твоей родной планете никогда не увидит. Я должна продолжить свое путешествие. Это дело всей моей жизни. — Я поеду с тобой, — стальные слова раскалены докрасна. Остаться здесь — преступление против самого себя. Каково это, предавать собственную жизнь и состариться в отвращении к хуюности? Он не должен узнать, сука, не должен! — У тебя нет билета, Тэтсуро, — из-за столкновения волны звука с тканью слова толкаются сквозь вязкую толщу пространства, чтобы войти в ушную раковину и оплодотворить нервы паразитическими клетками. — На этот поезд нельзя пройти без билета. У тебя не останется времени его достать. — Я пойду работать туда, чтобы отработать цену, — каменная твердость идёт из самых глубин естества. — Стану кочегаром или инженером. У меня получится, я обещаю! — Все процессы на поезде автоматизированы, — пожалуйста, Мэйтел, только не ковыряй своими глазами мягкую душу! — У тебя все равно не получится. Мы не сможем быть вместе, Тэтсуро, мне тоже сложно это принять, но мы должны покинуть друг друга! Сердце леденеет, как астероид в необозримом черном молоке космоса. Она уже говорила это однажды, но тогда Тэтсуро ещё мог на что-то надеяться. Если он повзрослеет и встретится с Мэйтел в абстрактном будущем, у него всё получится. В романтизированных изображениях человеческого существования у главного героя всегда получалось. Сейчас всё ломается и схлопывается в само себя, как чёрная дыра, которая растянет его на несколько километров и уничтожит. Почему всё должно быть так? — Ты не любишь меня, Мэйтел? — говорит глухо и отрывисто, как будто это последние слова его жизни и прямо сейчас ему разнесут голову из винтовки. Почти получается почувствовать холод и неровность стены, но руки натыкаются только на неё, на единственную Мэйтел. — Я люблю тебя, Тэтсуро, — ребра обдает жаром, тело перестает держаться ровно. Он слышит эти слова от неё в первый и последний раз. — Наши жизненные пути не могут не разойтись. Ты даже не знаешь, сколько мне лет. — Но это не противозаконно, — Тэтсуро пытается рвано спорить, но разве может человек спорить с ангелом? — Мне восемнадцать. — Ты не понял, Тэтсуро, прости. Мои друзья вряд ли смогут стать твоими друзьями, твои друзья не смогут стать моими. Наши стремления, наши интересы, наши повседневные занятия отличаются слишком сильно, чтобы мы это игнорировали. Даже наши радость и грусть не одинаковы, и мы вряд ли сможем их разделить. Наши жизни слишком разные, мы не сможем их соединить и переплести. Каждое взаимодействие будет приносить нам больше боли, чем радости, мы просто отдалим необратимый раскол. Куда ты устремишься на Галактическом Экспрессе? — Туда же, куда и ты, — наверное, если это говорит Мэйтел, это правда, но почему тогда так тошнит, а сердце растворяется в кислоте? Что-то дёргает и сжимает глазной нерв. Пол начинает плыть под ногами. — У тебя должна быть чёткая цель для путешествия, иначе разве это имеет значение? Ты легко сможешь умереть, это будет хуже и для меня, и для тебя, чем вечное расставание. По крайней мере, мы обое будем уверены, что мы живы. Паровоз надрывно кашляет, как престарелый туберкулёзник, выпуская из старой — или кажущейся старой? — трубы густой, шерстяной дым. Крик свистка, как крик жертвы картеля, перекусывает разжиженный воздух на платформе. Фары моргают, их послание азбукой Морзе зовет пассажиров на борт последним усилием. Пора домой, Тэтсуро! Пора ли домой Мэйтел? — Прости меня, Тэтсуро, — в его плотно сжатый кулак толкается что-то деликатное и гладкое, сокрушая силу плоти одним прикосновением. — Галактический Экспресс отправляется сейчас. Если я не сяду на него, ждать придётся ещё год. — Ты сможешь остаться со мной? — Тэтсуро водит пальцами по объекту между раскаленных пальцев. Кожа повторяет контурами впадины и выемки, как повторяющиеся контуры гор на ландшафте. Он мог бы поднять её к глазам и рассмотреть, но этого ему уже не нужно. Мэйтел подарила ему свою серёжку. — Я хочу, но не смогу. Видишь мою чёрную одежду? Это знак траура по всем юношам, которых я не смогла спасти на разных планетах и в разных временных линиях. Я посвятила помощи всю свою жизнь. Если я останусь здесь, сколько невинных душ встретят свою смерть? Тэтсуро в половине шага от того, чтобы сказать, что умрёт без неё, но это пиздёж. Причем и ей, и ему самому. Мэйтел заполняет его органы вязким сахарным сиропом, но от ее отсутствия сердце не прекращает поить кровью жадные мышцы и лёгкие не перестают добывать кислород из мозга. Жизненные процессы продолжатся даже в теле с мертвой душой. Он не умрет, потому что его смерть будет продолжаться всю его жизнь. Теперь все действия осознаны. Прежде чем Мэйтел сможет встать и навсегда уйти от него, чтобы его тело запуталось в проводах и никогда больше не проявило признаков жизни, Тэтсуро сам целует ее. Ротовая полость кажется сделанной из силикона, слюна мажется, как гель для УЗИ, и он пытается все это запомнить, пока Мэйтел просто запоминает телом последние секунды из совместного бытия. Может, ему кажется, но он ясно чувствует, как в глубине точного тонкого тела бьётся что-то, так похожее на сердце. Тэтсуро кажется, что прошла всего секунда. Может, так оно и было. Может, на самом деле они так стояли несколько лет, но ему в любом случае было бы недостаточно вне зависимости от длины временного промежутка. — Прощай, Тэтсуро. Мэйтел прикрывает глаза и распрямляется в полный рост — металлическая линейка. Глаза так не поворачиваются в его сторону. Не хочет расстраивать его или саму себя? Блять, он не готов. Силы металлических плоскогубцев рук Тэтсуро не хватает, чтобы удержать её целеустремлённое движение. Поезд сипит в последний раз, пока чёрные сапожки прекрасной галактической Мэйтел стучат по плитке. Узоры меняются от каждого движения её ног, станция тоже не хочет с ней расставаться — прямо как он сам. Мэйтел берётся за металлический поручень и вступает в жаркое нутро поезда, оборачиваясь в его сторону. Волосы развеваются на несуществующем ветру от заметных только ей движений воздуха. Её глаза с той же сверхчеловеческой тоской наблюдают за ним. В самый последний в жизни раз. — Мэйтел! Подожди, Мэйтел! Он так и не успел попрощаться, даже не успел сказать ей всего, что накопилось в груди за несколько часов пребывания вместе. Кулак так крепко сжимается сам по себе, что серёжка еле выдерживает натиск разъяренной органиники. Я, Хосино Тэтсуро, люблю Мэйтел и никогда не хочу её отпускать! Колёса начинают первые неспешные обороты. Вот слышен стук сплава о сплав, три девятки на каждом из вагонов двигаются сами по себе. Если он сорвётся с места первым, может, у него получится нагнать паровоз. Если его обувь оттуда, все точно должно получиться, даже если дым забьет лёгкие и они навсегда почернеют изнутри. — Мэйтел! Тэтсуро бежит изо всех сил. Ноги наливаются свинцом, в голове пульсирует комок пауков, которые сотнями глаз видят больше, чем он. Плитка звонко стучит у него под ногами, как квадраты на шахматной доске. Пешка спешит защитить королеву, но на каждую пройденную ей клетку приходится восемь клеток, пройденных ферзем. Мэйтел смотрит в окно всё так же взволнованно, глазированные глаза наливаются… слёзной жидкостью? — Мэйтел! Из трубы паровоза, как изо рта любителя курить косяки, вырывается толстая струя сероватого дыма и забивает лёгкие толстой ватой. Телу Тэтсуро уже давно всё равно, его питает только энергия звёздного света и огонь в горящем механизме сердца. Паровоз уже почти подъехал к концу прямой части рельс. Скоро колёса застучат по искривленной колее, устремленной коровьим рогом в небо, и вагон за вагоном оторвутся от земли. Железнодорожный флот уплывёт в небо по ровным волнам галактических путей и продолжит двигаться в сторону другой галактики среди миллиардов звездных бриллиантов. Мэйтел растворится в густом космическом нектаре, и их глаза больше никогда не встретятся. Тэтсуро не может этого выдерживать, в лёгких и мышцах ног разгорается лесной пожар. Он должен попасть на поезд. Даже если он задохнётся в безвоздушном пространстве, его тело заледенееет и превратится в очередную комету, которая раскрасит земную атмосферу гранатовым шлейфом крови из рассеченной сонной артерии, он проведет последние минут своей жизни рядом с Мэйтел. Её глаза так близко, безучастно наблюдают за его движениями. Волосы развеваются на последних вздохах земного ветра. Механические отростки рук сложены в молитвенном жесте — Тэтсуро, пожалуйста, остановись! О, Мэйтел! Хосино Тэтсуро собирается с силами в цельный каменный болид. Ноги в сюрреалистической оболочке отталкиваются от секторов керамики на платформе. Если он сможет ухватиться рукой за дверь и продержаться хотя бы несколько секунд, Мэйтел навсегда останется рядом с ним. Контакт с платформой разорван, и на долю секунды гравитация теряет своё влияние над органической субстанцией тела. Натянут, как тетива лука, заточен и запущен, как стрела. Между платформой и составом едва заметный промежуток, и потоки воздуха обтекают тело настолько, что он имеет реальные шансы пересечь её и добраться до другого берега. Ему бы хватило секунды, всего одной секунды, но тело уже падает в расщелину. Противоположный берег отдаляется, и обтекаемому кораблю тела его уже никогда не достичь. Нежные локоны воздуха остаются где-то там, за горизонтом, куда теперь у него нету доступа и наверное, больше никогда уже не будет. Невообразимый холод сменяется невообразимым теплом, которое обжигает кожу, как раскалённый добела или докрасна кузнечный молоток. Поезд ни на секунду не останавливает своё течение по морским рельсам времени, и тело Тэтсуро понимает это намного раньше, чем его сознание. Тяжёлые валы колёс проходятся по каждому сантиметру костей, которые скрыты под толстыми слоями красного мяса и зелёной легко рвущейся ткани. Металлическая боль звенит тупым церковным колоколом между двумя сторонами его черепа. Непослушные руки и ноги сминаются под ни на секунду не прекращающими свой бег круглыми машинами внезапного убийства, которые ещё несколько отрезков времени назад и не подозревали, что могут нести людей в новую смерть вместо новой жизни на планете Промесюм. Кожа разрывается, как кожица переспевшего фрукта, и внутренности вместе с кровью сладким соком брызгают из новооткрывшихся ран, разорванных заточенными ножами костей. Если бы губы Тэтсуро не были перемолоты в однородную массу, как внутренности арбуза, он бы на последнем дыхании произнес: «Прощай, Мэйтел!» или настолько же неструктурированное, настолько выходящие из заполненного божьей благодатью сердцем прощание. Нихуя. Мозг уже перестал функционировать в закрытой черепной коробке, потому что он никогда не видел света солнца, к которому продвигается милая Мэйтел, и поезд продолжает свой вечную, бесконечную спешку. Голубой вагон бежит, качается. Скорый поезд набирает ход. Как же хорошо, что жизнь кончается. Следующий поезд через год.

* * *

Тэтсуро существует в вакууме. Его отравленное тело не может самостоятельно двигаться после полного поглощения черной дырой и в голове вместо мозга озеро лина, который так мерно и ярко переливается фиолетовыми блёстками, как огни далёких галактик. Он навсегда потерял её и больше никогда не сможет воссоединиться с этой прекрасной женщиной. Боль ушла из раздробленных конечностей, по которым проехался навсегда покинувший землю Галактический Экспресс. Ошмётки тела отваливались от колёс, пока он набирал скорость и устремлялся всё выше в космос, и за составом по невидимым рейсам ГЖД тянулся рубиновый след. Этого он тоже не был в состоянии запомнить, но предполагал, что так оно и было. Но если его мозг и сердце стали одним целым под кружащимися ногами паровоза, то каким образом у него получилось сохранить ясность мысли и чувств? Это не вполне важно. Если он проведет в этом состоянии остаток вечности, у него будет много времени подумать над этим вопросом. Это состояние ожидает всех после смерти или только его? Мэйтел, у тебя получилось спасти Хосино Тэтсуро восемнадцати лет от роду и запереть его в вечном лимбе, хотя ты поклялась оставить его и спасать остальных? Если бы у Тэтсуро был живот и сердце, они бы болезненно сжались, как воздушный шар, из которого высасывают воздух. Он не мог пошевелить ни одной клеткой тела. Тот, кто когда-то был человеческим существом, навсегда оказался заперт в клетке собственного разума. Он даже не смог бы сойти с ума, потому что это предполагает дегенеративные процессы в мозгу, но мозг, как и остальные запчасти от телесного механизма, был уничтожен в ночь с четверга на вечность. Зато теперь можно было бесконечно вспоминать Мэйтел, пока она бы не растворилась в зыбучих песках памяти. Сначала стёрся бы колокольный перезвон её нежного голоса. Потом нарисованное чернилами лицо размылось бы, как от капли воды на бумаге. Тэтсуро забыл бы, во что она одевалась и как говорила с ним. Осталось бы только имя и подсознательное чувство неиссякаемой любви. Только оно не растворилось бы никогда. — Вставай, Донбасс! Реально, вставай уже, Тэтсуро, скоро мамка уйдёт на работу и скажет тебе съебывать! Голос пробился сквозь кокон тёмной материи, как шприц сквозь кожу, и впрыснул значение слов прямо в соответствующую часть внезапно существующего мозга. Тэтсуро поднял живые, пересеченные сеткой капилляров веки. Не потребовалось никаких усилий для движения мышц. Просто бездумное сокращение и расслабление мышц, как перистальтика глубоко внутри. Теперь у него были внутренности. Был нос, который втягивал воздух и выпускал его с повышенной концентрацией углекислого газа. Был пересохший от страха или обезвоживания рот. Были глаза, которые било кулаками в боксерских перчатках солнце и, проникая через широкую пизду окна, освещало очередную неизвестную ему комнату, в которой находилось связанное с разумом тело. Он всё равно не до конца понимал, что с ним произошло. — Где я? — в горле выросли голосовые связки, во рту мокрым слизняком обозначился язык. — В анусе коровы, — ответил откуда-то справа тот же голос, который запустил процесс телесной регенерации. Теперь у Тэтсуро были уши и зубы, которые помогли издать ему голосовые звуки. Несмотря на всё, что случилось той ночью в тёплой матке темноты, он не забыл этот голос. Такие рофлы уровня бухого бомжа, который подыхает от сифилиса, не забывают. — Виллер Лок, — Тэтсуро ощутил его имя у себя во рту, как леденец, который можно было катать на языке и долго, долго глотать смешанную с сахаром слюну. — Бля, с тобой всё нормально? Мне мамка когда-то говорила, что от тархуна можно набухаться. Я не верил. А потом мы пили без остановки напитки из черноголовки и сейчас ты несёшь всякую поебень, — Виллер попал в кадр глазных камер, внимательно рассматривая пустую пластиковую бутылку. Судя по взгляду, пытался прочитать состав на казахском и это разбирало его мозги на отдельные гайки и винты. — Может быть. Просто скажи, что мы делали вчера вечером, — пришлось напрячься, чтобы встать с лежащего на полу матраса и осмотреться вокруг. Тэтсуро никогда не был у Виллера в гостях, но все вроде сходилось — стабильный уровень срача, как у среднестатистического двачера-фаната БЛ (Бесконечного Лета, но Тэтсуро бы не особо удивился, если бы узнал, что Лок чисто по приколу читает фанфики, написанные тринадцатилетними яойщицами). Ещё на комоде — не то, чтобы он особо его интересовал, просто находился близко — была фотография тянки, которая до выпуска училась в параллельном классе и флакон золотой краски. Да, если это имитация, то довольно высококачественная. — Ты рофлишь или реально не помнишь? — судя по выражению еблета, в лучшие времена не особо обезображенного признаками интеллекта, в голове Виллера формировалось желание сдать его в дурку, чтобы его насильно накормили галоперидолом и превратили в овощ. Тэтсуро в принципе был не против. Главное, чтобы каждое воспоминание о Мэйтел не поражало грудь наточенным ножом. — Предположим, что рофлю, — Тэтсуро ощупал кожу головы. Судя по всему, она состояла из клеток и не скрипела от контакта, как синтетическое вещество. Волосы состояли из кератина, а не канекалона. — Мы похавали во вкусной точке и пошли ко мне домой. По дороге ещё зашли в пятёрочку и купили тархуна и чипсов. Потом у меня дома играли в бесконечное лето и прошли хорошую концовку с Алисой и потом ещё со Славей. Ну и покатали немного в тим фортресс по очереди. Мясной телесный мотор, мягкое сердце, забилось опять от новой порции сожжённого угля. Если это правда — а это, скорее всего, правда, Виллер вообще нихуя не выиграет, если соврёт — он провёл весь вечер, занимаясь нормальными действиями нормальных людей. Не было нежной комнаты, в которой Мэйтел прижимала его так близко к себе и чуть не отдалась ему (или он чуть не отдался ей?). Он не проснулся среди ночи и не понял, что всё идёт по плану. Мэйтел никогда не целовала его на несуществующей станции трёх девяток, где любовь распространялась в космическом пространстве, как обыкновенная электромагнитная волна. Он не умер, потому что нечему было его убить. Всё произошло в реалистичном сне, которому не было эквивалента в физической реальности. Тэтсуро в стране чудес. — Мамка, ну моя мамка, сказала, чтобы мы шли спать, потому что ей завтра рано вставать на работу, — Виллер продолжал, предпочитая не замечать или просто не замечая слои мысленной активности на лице Тэтсуро, — и мы типа легли, но ты мне показывал мемесы с мге паровозиком и в итоге мы заснули часа в два. Паровозик. Перед отправлением Мэйтел оставила ему физическое напоминание о своем существовании. Оно холодило ему кулак даже под весом в десятки тысяч ньютонов и сверкало даже в полной темноте, где не было ни звёзд, ни туманностей, ни мертвых планет. Тэтсуро разжал потный кулак. Секунды назад — он мог поклясться чем угодно — там не было ничего, кроме молекул воздуха. Но как только пальцы отделились друг от друга, как клетки при делении, и освободили ладонь, в ней появилась такая знакомая тяжесть. — Спасибо, Виллер, — Тэтсуро говорил на автомате, проигрывал заранее записанные на пластинку глубоко внутри слова. — Я ща отойду ненадолго, а потом буду собираться. — Куда отойдешь, подрочить? — вроде все возвращалось в норму. — А тебе нахуй знать? Тебя возбуждает, когда ты представляешь, как я дрочу? — бросил Тэтсуро и вышел из комнаты. Строение квартиры не особо отличалось от его, так что ноги сами повели верхнюю часть тела в нужном направлении. На кухне мать Лока, скорее всего, допивала кофе. У него было несколько минут, чтобы зайти в её комнату и через неё добраться до балконных дверей. Не было времени смотреть на всякую агитхуйню, которая там лежала со времён Навального (Виллер не особо распространялся о том, чем занимается его маман, но по неосторожно брошенным подсказкам несложно было догадаться). Серёжка холодила кожу, и, наверное, никакая сила в мире не заставила бы ее нагреться. Один оборот ручки, одно движение ноги, и Тэтсуро стоял на балконе. Он не смотрел на лавочки во дворе, припаркованные рядом автомобили и шепчущие массивы деревьев. Он вообще никуда не смотрел. Глаза прожигали саму ткань мироздания и заглядывали глубоко под неё, хотя взгляд был устремлён чётко вперёд, на соседнюю панельку. Американцы назвали бы это thousand-yard stare. Прощай, Мэйтел. Прощай, несбывшаяся мечта юности. Каждое прикосновение холодного перламутра в коже воскрешало навеки засахаренные в памяти эпизоды. Из некоторых сохранились только нечёткие картинки, из некоторых звук или прикосновения. В голове из отдельных кусочков стекла ни разу не складывалась цельная мозаика. Мэйтел реконструировала события так, как они могли бы сложиться, если бы Тэтсуро не решил в последний раз попытаться поймать недостижимые грёзы. Он знал, чем все закончится, и, тем не менее, пытался. Мэйтел не существует в мире, который он привык видеть и воспринимать. Они не созданы друг для друга, факты противоречат эмоциям и продолжают косить человеческие тела комбайном вне зависимости от болевых импульсов. Существуют ли его воспоминания? Можно ли считать их правдивыми, если не останется ничего, что сможет их подтвердить? Легче ли будет оставить её хотя бы мысленно, сожрать пластырь с раны и самому строить свою жизнь в реальном мире, если не останется ни одного вещдока? — Прощай, Мэйтел, — когда он в первый раз произносил эти слова там, на станции, они рвались от бесконечной силы внутри них, как жилы вола. Сейчас они иссохлись и опадали с ветки рта последними осенними листьями, несмотря на то, что снаружи него было лето, а внутри вечная весна в одиночной камере. Он не забудет её, никогда не забудет, но отделится от нее, партеногенез мыслей на полуживой планете в пересечённой рельсами космической пустоте. Тэтсуро разжал руку. Серёжка смотрела ему в глаза, душу и костный мозг перламутровыми переливами. Прощай, Галактический Экспресс Три Девятки. Пускай Мэйтел продолжит путешествие без конца к звёздам без него. Пусть он продолжит движения тела под единственной звездой по имени Солнце без неё. Пускай звезда никогда не поглотит Землю. Пускай милая Мэйтел никогда больше не коснётся его мыслей миллиардами нежных поцелуев. Знание того, что нужно сделать, пришло в голову само по себе. Движения произошли по написанной задолго до его рождения программе. Рука разрезала воздух, как катана в «Убить Билла», но ничья голова не покатилась по полу, как перезревшая кровоточащая дыня. Серёжка взмыла вверх, и путь длился миллисекунды, за которые она разделилась на миллионы микроскопических фрагментов. Вот и всё, Тэтсуро. — Прощай, Мэйтел! Пусть у тебя всё будет хорошо! Наверное, Мэйтел услышала его последний зов в тот фрагмент пространства-времени, когда мир со всеми его галактиками и винтами на долю секунды утонул и растворился в ослепительном белом свете.