I SHOOT FOR THE STARS

Когда Тэтсуро размыкает прижатые друг к другу веки, то понимает, что сейчас Мэйтел может послать его нахуй. Опять. Как в тот раз, когда он предложил, что они могут быть вместе. Тогда у этого хотя бы было обоснование. Ему было шестнадцать, ей… Сколько ей было? Имеет ли это значение, если она была старше? Тогда ей могло быть двадцать пять, но сейчас он уже ни в чем не уверен. Она приходит и уходит, когда ей вздумается. Хоть раз в сто лет, он не будет против — главное, чтобы он дожил до следующего пришествия. Да, у Тэтсуро встал, как низкопробном анекдоте уровня Б(лять). Он чувствует пульсацию крови под кожей, как она ползает по венам тысячами червей и возвращается к сердцу, чтобы прогрызть в нём дыры и пожирать организм изнутри навсегда. Само по себе это не мерзко, Тэтсуро дрочит каждый день и пока вроде не сдох, но бля, как же отвратительно, что он испытывает это именно к Мэйтел. К самому прекрасному в мире существу, которое держит его сердце в сложенных лодочкой ладонях и чувствует каждую пульсацию. Иногда Тэтсуро представлял её на месте порноактрис, а потом хотел разъебать голову об кафель в туалете от невыносимой тяжести ответственности. Может, она всё видела и всё знала. Сейчас тоже все видит, но ему не говорит, потому что всё понятно без слов. Телепатия, подаренная через поцелуй. — Всё в порядке, Тэтсуро? — выглядит и звучит действительно обеспокоенной, слегка приоткрыла рот, показывая розоватую полость. Локоны сместились на несколько сантиметров, как фигуры на шахматной доске. Белые ходят первыми, сейчас его очередь. — Да, — он опять хочет её поцеловать. Потом ещё раз, пока его тело не окаменеет и он, наконец, не умрёт. Если есть рай, она должна быть рядом с ним вечность, пускай она будет рядом с ним, пожалуйста. Мэйтел свесит свои тонкие ноги без малейших изъянов с облака, разрешит положить голову ей на колени и они вместе будут смотреть на мир с высоты ангельского полёта. Будут наблюдать, как полиция ищет его разлагающееся тело, как Виллер Лок кончает в официантку со стеклянным телом и как его сперма течёт в прозрачную матку. Может, Мэйтел и есть ангел? Спасибо за то, что Ангел снизошёл ко мне. Я люблю тебя, Ангел с человеческими глазами. — Я вижу, что нет, — слегка качает головой, Тэтсуро повторяет глазами каждое движение. — Чем я могу тебе помочь? «Подрочи мне, Мэйтел», «я хочу кончить тебе в рот», «внутри ты такая же мягкая, как и снаружи?». Он может сказать все это сразу, ему вроде бы уже восемнадцать и он может принимать такие решения — может, это в последний раз, он должен попробовать — но это пиздец как стыдно. Опять. А всё потому, что его воспитывала мама, и на любой образ женщины накладывается её лицо, как трафарет. О мертвых лучше никак не говорить — он и не говорит, только бесконечно прокручивает в мыслях. Когда ему было десять, он безупречно верил, что она никогда в жизни не сделала ничего плохого. Но если она хватает его за плечи из могилы холодными металлическими руками и не даёт дотянуться до живой — или сверхживой, идеальной плоти — приходится задавать себе вопросы, которые он не сможет решить в этой комнате и в этом отрезке застывшего времени. — У меня никогда… Я ни разу не занимался… — мамочка зашивает ему рот толстыми нитками из своих волос. Нет, Тэтсуро, не в этот раз. Она всегда говорила, что любила его и умерла за него, но нахуя рассказывала ему о своих ограниченных представлениях о мире и том, кем он должен стать? Ему, бля, не было даже десяти. Сидел за столом и жрал суп, пока она заставляла смотреть в глаза и говорила. Замолкала только тогда, когда дело не заходило о его бате и о том, как он похож на её сыночку-корзиночку. Он впитал яд вместе с материнским молоком и до сих пор не выблевал спустя девять лет. — Ничего страшного, я тебе помогу, — почему ты такая добрая, Мэйтел? — Ты же хочешь этого? — Да, — кивает. Сил смотреть в глаза не осталось, так что просто опускает мясные занавески век на глаза и перекрывает свет ламп. Пора спать, хрусталики и зрительный нерв. Спокойной ночи. Тэтсуро кладёт голову ей на плечо и задыхается волосами, как чистым колумбийским кокаином. Почему он прямо сейчас слабее неё? Всё должно быть совсем наоборот. Всегда вроде бы было именно так. Рука Мэйтел ползает по его телу, как сороконожка-переросток, пролезая под несколько слоёв одежды сразу. Его кожа кажется такой холодной по сравнению с нежными графеновыми пальцами, всего один слой атомов, который чувствуется глубоко в спинном мозгу теплом. Этого он ждал всю свою жизнь. Он чувствует мимолётные прикосновения повсюду одновременно: на животе, на уставших плечах, на рёбрах, под кожей на вязкой печени и влажной селезёнке. Тэтсуро начинает чувствовать конечность все ниже и ниже относительно центра массы тела, ближе и ближе к налитому кровью члену. Рвано вдыхает и тяжело вентилирует воздух в лёгких, пока кровь расцветает на щеках тератомами. Даже не верится, что это происходит на самом деле. Он не видит, как она аккуратно расстёгивает и спускает джинсы, как будто расщепляет атом, чтобы привести к термоядерной реакции и сжечь к хуям всю Саратовскую область. Тэтсуро не хочет видеть её лица, когда она это делает, любая реакция была бы хуже смерти. Поэтому остаётся концентрироваться на пальцах, которые нежно касаются головки и размазывают предсемя по воспалённой плоти. Толкается ей в кулак сам по себе. Все тело прошибает пот, от внезапного холода становится жарко. Рука Мэйтел такая нежная, она точно знает, что делает, когда водит ей вверх-вниз и касается точек, о которых не знал даже он сам. Это даже лучше, чем Тэтсуро себе представлял, когда смотрел на её фотографии и меньше чем через пять минут сливал вязкую сперму в унитаз. Его широкая, покрытая мозолями от висения на турниках рука никогда не смогла бы подрочить ему вот так. Мэйтел — это Мэйтел, больше такого прекрасного естества и связанного с ним тела и лица не найти нигде на Земле или в обозримой вселенной. Она берёт его за руку — блять, что вообще происходит? — и так же нежно, ненавязчиво, двигает в свою сторону. Тэтсуро замирает. Конечно, он должен что-то дать ей взамен, но блять, он просто сейчас не готов (а когда будет? Такого момента уже никогда нахуй не наступит, потому что он видит её в последний раз в своей короткой, как хуй бати, жизни). Его ладонь с её подачи проходит через слои чёрного мягкого меха — это ещё можно выдержать — и заставляет соприкасаться с теплой, упругой поверхностью. Внутри всё сжимается. Это нечеловеческий страх, бояться женщин — самое ебланское, что можно придумать, но, тем не менее, он боится. Пальцы сами по себе сжимают — это похоже на теннисный мяч, но набитый мясом и обтянутый кожей. Когда он это представлял, ему всегда нравилось, но реальность мокрая от пота и энергетиков со вкусом лесных ягод. Она забивает ему мозг, как корову забивают на скотобойне, ему отвратительно от того, что он сам отвратительный. — Давай перестанем, мне страшно, Мэйтел, пожалуйста, не надо! — тело отделяется от души и каждое ощущение становится отвратительным, он тонет в собственной блевотине. Член не соотносится с мозгом, не хочет слушаться, тяжёлая кровь до боли распирает кожу и Тэтсуро еле сдерживается, чтобы не закричать в предсмертной — почти — агонии. Пульсирует, как живое существо. Тэтсуро убегает от самого себя под канонаду неравномерного разрушения собственного падающего сердца, по щиколотку вязнет в густой мышечной каше. — Давай, не торопись, — Мэйтел что-то ещё говорит, вибрации её голосовых связок производят колебания молекул воздуха, но Тэтсуро этого не воспринимает, единственное, что ему важно — тот факт, что она обращает на него внимание и оно не рассеивается в пустоту на месте окружающего мира. Как же ему нужно внимание, блять, он хочет в нем захлебнуться, чтобы оно тяжело и кисло наполнило лёгкие и все телесные клетки. Тетрадь в клетку, которую она утопит в вязком внимании, типа это котёнок в ведре. — Я не могу так больше, — блять, ну как же стыдно. Это даже хуже, чем если бы у него не встал, это пиздец, это полный провал, расчлененка, кишки, сперма, гуро хентай с ним самим во всех главных ролях. — Я не должна была этого тебе предлагать и подумать про твой диагноз, — он напрягается, чтобы различить отдельные слова, хочется кричать и пиздить воздух ногами, как ультраправые пиздят нацменов и белые шнурки на мартенсах становятся красными (тампоны?). Конечно нахуй, теперь он дефектный уебан, в горле кипит нефть и выливается через рот и ноздри. Она пачкает белую кожу Мэйтел и Тэтсуро понимает, что самим присутствием осквернил её. — Ты не понимаешь, это не из-за этого, я не отсталый! — охуенно, когда психотерапевт тебе полчаса объясняет, что есть разница между аутизмом и умственной отсталостью, а ты приходишь домой и тебе сразу же становится похуй, потому что для других это одно и то же самое. Ещё более охуенно, когда тело не слушается и коротит, застревает само в себе, как во сне, в говне, в мёртвом болоте, и ты пытаешься сдвинуть с места ржавые шестерёнки и от скрипа несмазанных деталей хочется снять с себя кожу и сгрызть теплые мышцы. — Понимаю, прости, я не должна была этого говорить, — в глубоких глазах опять собирается туманность печали, ей действительно жаль или она ненавидит его реакции? Он может интегрироваться в нормальное общество? Руки такие теплые. Это так мило, когда тебя тошнит у неё в руках и ты в одном миллипиздрическом моменте от того, чтобы заблевать её белое тело. — У тебя разве не так было в первый раз? — опять хуйню какую-то сморозил, охуенно. Кринж кринж база гойда гоооол спиннер оджибуда. Почему структура разваливается на глазах и он рассыпается на отдельные полигоны? Руки Мэйтел всё ещё сдерживают его непостоянную форму и не дают рассыпаться космической пылью по Млечному Пути. — Ты не захотел бы что-то об этом слышать, Тэтсуро, — Мэйтел успокаивающе, но слегка строго вставляет конструкторные кубики слов прямо ему в уши. Становится легче понять, что это правда. От мысли, что кто-то другой делал с ней то, что так и не осмелился сделать он, хочется достать ключи от квартиры из кармана и вскрыть ими живот, чтобы кишки размазали кровь по её шубе и частичка его навсегда осталась с ней. Она идеальна. — Ты не расстроилась? — кишки расползаются по всему телу, теперь все его органы заменены толстой и тонкой кишкой, она проглотила мозг и переварила разжеванное сердце. Тэтсуро, сам того не замечая, стал комком кишок, который надел человеческую шкуру. Они хотят вырваться из глазных отверстий и испачкать Мэйтел ее пенопластово-белую кожу. — Нет, — она качает головой, но Тэтсуро уверен, что в глазах межзвездная грусть. Он должен был дать ей продолжить. Если бы Мэйтел заметила, что ему хочется вылететь в открытый космос и умереть от перепада давления, он бы просто сымитировал радость и он бы запомнил это на всю свою жизнь. Это было бы достижение, он бы распечатал его на принтере и повесил бы в рамку над кроватью, чтобы одной ночью подвеска сломалась и куски разбитого стекла разрезали ему горло. — Ты поступил смелее, чем если бы просто дал мне продолжить, — она мягкая, как лепестки цветов, Тэтсуро задыхается от пыльцы в лёгких. Может, она права — естественно, хочется верить, что она права, даже если она просто хочет его успокоить. Хотя, если бы ей было всё равно, она бы его не успокаивала. Глаза закрываются сами по себе. У него вообще часто бывает, что когда произошел тотальный пиздец, в вену неизвестные небесные существа вводят морфий и тело застывает в глыбе льда, которая разморозится через несколько миллионов лет от попадания в гравитационное поле звезды. Тэтсуро говорит с Мэйтел ещё о чем-то, как всегда хотел, но у него уже никогда не получится вспомнить, какие слова он вытаскивал из трахеи и какие ответы она вкладывала ему в нейроны. Похоже на сон во сне, только боль настоящая. Она питается перегнившими розово-коричневыми органами и прорастает через рот вместо ответов и выдохов. Рот остаётся открытым на полуслове, как будто время застыло посреди нежной молитвы. Тэтсуро растаял в её нежных, вечных руках.

* * *

Веки не поддаются, во время сна кто-то срезал их и заменил на тяжёлые заслонки из воловьей кожи. Тэтсуро поднимает чужеродные тела на месте органического продолжения тела с усилием. Скоро начнет скрипеть от напряжения. Темнота облизывает глазные яблоки, сцеловывает слезы и глотает их, они где-то глубоко в её вселенском пищеводе. Через окно протискивается слабый свет, как от заполненной светлячками лампы. Тускло снаружи и внутри нагромождений органов. Между ними где-то душа, Тэтсуро не знает, где именно. В свете радиоактивного излучения за окном видно комнату, где он почти потерял девственность. Глазами видит, что есть изменения, но мозг не констатирует факт, типа все так и должно быть. Обои потускнели до цвета человеческой кожи, покрылись пролежнями плесени и начали отпадать от мышц стены. За дырами видно её серую траурную поверхность. На поверхностях, как на необъятном теле, тонкий слой пыли — а на нём самом есть? На полу сахарная крошка потолочной побелки, выпотрошенные остатки строительного мусора и бутылок. Хочется разбить одну, чтобы вскрыть сырое нутро и посмотреть, есть ли такая же грязь внутри, под рёбрами, там, где болит желудок от какого-то съеденного им гойслопа. Тэтсуро приподнимается на гнилом матрасе, на вздутом трупе гепарда, приподнимается и пытается осмотреться вокруг. Люстра никогда не начнёт опять светить — провода сожраны коррозией, лампочка могла быть пережевана и проглочена им самим, раздирая метры желудочно-кишечного тракта. Больной ихтиозом потолок исчерчен трещинами — сброшенная кожа доисторической рептилии. На противоположной стороне пустоты должна быть дверь, это Тэтсуро точно помнит. Даже если она иссохлась и мумифицировалась вместе с внутренними органами в деревянном саркофаге, он смог бы выйти и вернуться в мир, где нет Мэйтел, устроиться на работу, пить таблетки и повеситься в пятьдесят в гараже. Нихуя там нет. Вместо кроссовок за триста рублей с рынка возле кровати замечает бесцветные ботинки. Мёртвый свет отражается от обтекаемой поверхности, как от сломанного зеркала, и отправляется дальше по фотонным рельсам. Похоже на поехавший дизайн от какой-то иностранной хуйни типа Баленсиаги, Тэтсуро особо в сортах говна не разбирается, но никаких маркировок фирмы нет. Вообще ничего нет, только каждый объект пересекает неоновая строка: 9 9 9. Это не западный закос под футуризм. Это действительно артефакт из будущего. Тэтсуро хочет в это верить. Приходится обуться — на ногах холодное жидкое стекло — и посмотреть в окно. Стекла нет — выбито бомбами? разъебано убийцами? сломано от землетрясения? Тэтсуро не знает, потому что дело не в стекле. За окном нет золотых огней, которых так дохуя на улицах Саратова. Нет самого Саратова, нет асфальта, зданий, деревьев, машин, людей, вообще ни ху я нет, кроме висящего где-то в воздухе бетонного сооружения. На выложенной плиткой поверхности стоят фонари — именно они рожали потустороннее матовое мерцание, качаясь на своих изогнутых виселицах, и их светлая кровь стекала ему в глаза. Между ними столбы с часами наблюдают за ним с каждым движением отравленных стрелок. Узоры на плитке складываются в фракталы. Тэтсуро на всякий случай поднимает с пола кусок стекла — полупрозрачный материал лежит в руке, как слеза — и бросает через окно в видение. От соприкосновения с реальным миром (хотя что на самом деле реально? А реален ли он?) не происходит никакой аннигиляции, только столкновение со звонким кричащим звуком, и сотни, тысячи осколков брызгают во все стороны, затекая в промежутки между плиткой. Эмоции кто-то другой с внешней стороны сознания отключил рубильником, Тэтсуро ставит ногу на подоконник и страх смерти не прошивает тело, как должен был. Вместо этого только в животе тяжёлый ком и тупая тяжесть в мышцах. Хватается рукой за скользкую плитку — он никогда не мог полностью подтянуться на турнике, но в горизонтальном положении перемещать вес легче, а может, это на самом деле сон и поэтому так легко совершать вселенские усилия — и тело уже на параллелепипеде. Затягивает вторую ногу. Вроде не умер. Часы наблюдают, обе стрелки почти на двенадцати. Тэтсуро осматривается вокруг, чтобы не сталкиваться с фактом их постоянной слежки, и всматривается в темноту за краями платформы. Если бы он обернулся назад, то понял бы, что окно, через которое он пришел, исчезло из обозримого пространства, но ему как-то похуй. Прожить вечность в этом месте не кажется бессмысленной идеей. Что ещё делать, если у него уже не будет шансов вернуться обратно в нормальный мир и ещё раз коснуться Мэйтел? За краем платформа не обрывается — окно предало взгляд и загнало изогнутый нож прямо в спину. Бетон бесконечно стремится в межзвездную пустоту. Может, она расширяется вместе с самой вселенной, и если он пройдет по ней достаточно долго, то встретит самые древние звёзды и поймет, откуда происходит свет. Тэтсуро хочет вглядеться в пустоту. Если ей захочется вглядываться в него, пускай смотрит — в световых годах пустого космоса в него могут проникнуть золотые булавки взгляда Мэйтел. Тогда он будет счастлив. Тело растворяется в нереальности, Тэтсуро, походу, попал в одну из тех пикч с liminal spaces и навсегда решил в ней потеряться. Чернота лижет его глазные яблоки и целует каждую ресница отдельно. Он не сразу замечает две одиночные световые точки в чане чернил. Когда замечает, они начинают стремительно расти, как раковая опухоль, пока не заполняют все поле зрения миллиардами отдельных лучей. Звук приходит медленнее света — тяжёлое механическое дыхание, металлический скрежет сотен конечностей об непоколебимые рельсы, искры боли от столкновения. Поезд подходит к платформе, постоянно замедляясь исполинской сороконожкой, передняя часть которой уже сбавила ход, а задняя всё ещё летит вперёд на полной скорости. Выдыхает клубы пара, как ротовая полость на холоде. Светящиеся глаза долго смотрят прямо ему в душу, пока наконец не застывают на одном месте в глыбе льда. От разрушительных волн звука тело кричит, что нужно сдвинуться в пространстве и избежать столкновения, но он предпочитает наблюдать. На паровозе в глаза ввинчиваются те же буквы, что и на обтекаемой поверхности обуви — 9 9 9. Он дышит, раздувается, как живое существо, хочется к нему прикоснуться и почувствовать движения лёгких. Жизнь слишком коротка, чтобы не сжечь ладонь из-за раскаленного металла. Рот открывается сам по себе. Это даже не удивление, это восхищение тем, что паровой Левиафан существует с ним в одной вселенной и разрешил пройтись по нему глазами. Тэтсуро слишком поздно понимает, что на платформе он не один. Аэрогелевая рука касается плеча почти незаметно, но тепло доходит до каждой расщелины в костном мозгу. Всё тело сжимается, как игрушечная пружина. — Тэтсуро? Что ты здесь делаешь?