Репортаж со смертью

К сожалению, во все времена мне приходится становиться свидетелем того, как угасает детская жизнь. И хоть вы далеко продвинулись в том, чтобы продлить свое пребывание здесь, есть болезни, против которых бессильно даже самое лучшее лекарство. И видеть, как от них страдают невинные существа, для меня самое сложное в моей работе. Я видел, как женщины, теряя своих детей, теряли рассудок. Страшное зрелище, скажу я вам. Некоторые, не выдерживая боли, накладывают на себя руки; некоторые хищали (или даже убивали!) чужих детей. Я даже встречал женщину, что до последнего отказывалась хоронить младенца, до последнего отказываясь верить в его смерть. Моя работа, какой страшной и неприятной она не была, и рядом не стояла с потерей собственной головы. Уж поверьте — лучше сгореть дотла, нежели сойти с ума. Я вижу, как вы побледнелb, мистер Уилсон. Не волнуйтесь. Я воздержусь от того, чтобы углубляться в эти жуткие истории. Предпочитаю не держать такое в голове. Лучше расскажу вам о моей верной прислужнице, которую я по её просьбе оставил у себя. Я прекрасно помню тот летний день 1971 года. Мальчишки гоняли мяч на футбольном поле; девчонки скакали через скакалку и играли в классики. Но только не Зои. Бедняжка походила на фарфоровую вазу, которая могла разбиться даже от лёгкого прикосновения. Я всегда был рядом, но каждый раз врачи, люди с золотыми руками, прогоняли меня. Её родители готовы были смириться с постоянным моим присутствием. Им было достаточно того, что их дочь жива и жизнерадостная, хоть в глубине души и понимали, что это могло в любую минуту оборваться. Её дух не колебался ни от бесконечных процедур, ни от постоянных обследований, часто имевших не самые положительные прогнозы. Но однажды после очередного исследования врачи поставили ей роковой диагноз: лейкемия. Словами не описать, какое горе испытывали её родители. Плач матери, едва не переходящий на крик, разрывал сердце всех, кто в тот момент находился в холле. Многие плакали, и их сердца были полны сочувствия к несчастной. И лишь врачи хранили хладнокровие и лишь склонил голову, точно дети, которых отчитывали за оплошность. В прочем, недолго мне оставалось быть в стороне. Всего-то пара месяцев, проведённых в упорной битве, мне пришлось провести в ожидании. Когда пришло моё время, стояла пасмурная погода. Дул холодный северный ветер, настолько сильный, что деревья со скрипом кренились. Все это лишь усугубляло мое дурное настроение. Придя в больницу, я, минуя медсестёр, быстро направился в палату. Время поджимало, однако я не волновался. Обычно детям в возрасте Зои рассказывать особо нечего, а в её случае и подавно. Вспоминая это, меня все больше одолевала злоба и раздражение. Сердце предвещало нелёгкую работу. Слава богу, этого не произошло. Зои лежала в кровати, утыканная капельницами и оборудованием. Бледное худое существо смотрел в потолок. Усталость в её глазах говорило все само за себя. Я её прекрасно понимал: эта бессмысленная борьба за жизнь походила на пытку, бесконечную и мучительную. Её не должно было быть здесь. Злая судьба сыграла с ней злую шутку, за которую теперь она дорого расплачивалась. Услышав шаги, она повернула головку, казавшуюся несоизмеримо огромной на фоне худого тельца, в мою сторону. — Кто вы? — спросила она. Мне пришлось изрядно напрячь слух, чтобы услышать её вопрос, настолько слабым был её голосок. — Я тот, кого твои родители все это время пытались побороть. На удивление, Зои ни капли не изменилась в лице. Наоборот — она как будто почувствовала облегчение от того, что я наконец пришёл к ней. -Наконец-то… — пробубнила она себе под нос, — Знаете, я ждала вас (знакомо, не так ли, мистер Уилсон?). Мои родители ведь так долго хотели, чтобы я появилась на свет. Они любят меня, и поэтому они пытались вас победить. Я не сужу их за это. Но то, что было со мной все это время — это не жизнь. Это и существованием не назовёшь, не так ли, сэр? Я молча кивнул, пораженный её взрослыми рассуждениями. — Хотел бы я, чтобы все было по-другому, дитя мое. — произнёс я. — Я тоже, сэр. Правда. Вы не представляете, как сильно я мечтала поиграть с девочками, наряжаться в красивые платья и есть мороженое каждый день. Вся моя жизнь была там, в мечтах. Не здесь. — Охотно верю тебе, дорогая. Тут ко мне в голову пришла идея. Я знал, что это не очень-то правильно, знал, что с этим могут возникнуть трудности. Тем не менее, не сделать этого я не мог. Я предложил ей переехать ко мне в особняк. Поработать моей горничной, пока я не найду ей подмену. Обычно я брал стариков: они более усердны в плане работы. Они выполняли ту работу, в которой их качества были выкручены на все сто — внимание к деталям, неторопливость и хорошее чувство юмора. И приглашать на работу маленькую девочку было по меньшей мере странным. Конечно, она опешила. Не зная, что ответить, она то открывала, то закрывала рот, точно выброшенная на сушу рыба. В глазах считались сотни, если не тысячи, вопросов, и ни один она так и не задала. Понимала, что все это могло показаться грубым, неуместным. Не знаю, сколько времени мы вот так вот провели. В конце концов, Зои согласилась. — Осознаешь ли ты, что это может быть непросто? — Да, сэр. — Готова ли ты к этому? — На все сто, сэр. — Хорошо. Только для начала тебя надо приодеть. Пожалуй, я опущу описания того, как она адаптировалась здесь. Максимиллиан, мой консьерж, которого вы видели в холле, немало с ней потрудился. Зои постоянно путала в коридорах и комнатах, совершала ошибку за ошибкой. «Если бы не мое огромное терпение, я бы давно лопнул.» — сказал он мне как-то раз, когда Зои хлопотала по кухне. Времени на то, чтобы проводить его с девочкой, у меня особо не было, но она и не жаловалась. По ее словам, она была только рада провести лишнюю минутку в одиночестве, вспоминая, что при жизни она ни секунды не могла провести для себя, без родителей. Я усмехнулся, радуюсь, что, хоть кому-то, кроме стариков, я смог принести счастье.