Правила для альф.

Фурина стояла у калитки, нервно сжимая пальцы в тонких перчатках, которые надела только ради приличия. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в медовые и сливочные оттенки, а рядом — непривычно молчаливая Арлекино. Она не дразнила, не шептала ничего упрямого, не пыталась коснуться её ладони, как делала обычно. Только смотрела на крыльцо и щурилась от света, будто знала — за этими ставнями будет что-то большее, чем просто ужин. — Ну, — вздохнула Фурина, — раз уж мы пришли, заходи первой. — Думаешь, я испугаюсь? — хмыкнула Арлекино, но не сдвинулась с места. — Думаю, это ты нервничаешь. Ты дрожишь, Арле. — Это ты дрожишь, — огрызнулась та. И всё же первой шагнула Фурина. Она открыла калитку, и скрип задвижки будто оповестил весь дом: Гостья пришла. Ужин уже ждал на столе — скатерть синих тонов, серебряные столовые приборы, лёгкий аромат тимьяна. Мать сидела с прямой спиной, отец наливал вино. Оба альфы, оба элегантны, сдержанны, похожи между собой, словно зеркала, в которых отразились годы дипломатии, этикета, семейных балансов. — Добрый вечер, — сказала Арлекино спокойно, как будто входила не в дом Фурины, а в зал суда. — Я Арлекино. Наступила пауза. Мать Фурины приподняла брови — едва, почти незаметно. Отец на секунду замер с графином в руке. Казалось, время тянется как мёд: сладко и медленно. — Присаживайся, — произнесла мать, и её голос был как звон стекла. — Ты… не совсем то, что мы ожидали. — Простите, — усмехнулась Арлекино, — я не часто совпадаю с ожиданиями. — Она альфа, — подала голос Фурина, и в её голосе сквозила защита. — И да, я знаю, что это может кого-то смутить. Но мне… всё равно. Я её выбрала. — Альфа, — эхом повторил отец и тихо поставил графин. Арлекино на миг мельком взглянула на Фурину. В её лице не было ни смущения, ни страха — только решимость, граничащая с вызовом. — Знаете, — проговорила Арлекино, держа взгляд матери, — я не идеальна. Я вспыльчива, иногда слишком прямолинейна. Но Фурина делает меня лучше. Если вы позволите, я хотела бы быть рядом с ней и дальше. — У тебя… глаза волка, — сказала мать Фурины после паузы. — Но в голосе я слышу уважение. Это редкость. Особенно у альф, что слишком привыкли брать. — Я не беру. Я прошу, — ответила Арлекино. Молчание затянулось. Лишь стук посуды и лёгкий шелест салфеток нарушал тишину. А потом отец, вздохнув, наконец заговорил: — Если ты причинишь ей боль, я не прощу. — Я тоже, — сказала Арлекино. И в этот момент мать улыбнулась — впервые за весь вечер. — Тогда, пожалуй… Приятного аппетита, Арлекино. Фурина в это время сидела, немного поникнув, но в уголках её губ появилась робкая, счастливая улыбка. Она чувствовала, как под столом Арлекино легонько коснулась её пальцев — не требовательно, не наигранно. Просто чтобы сказать: я рядом.

***

В ту же дверь, за которой только что раздался приветливый смех матери, постучали снова — уже более уверенно, по‑братски. — Фурина? Ты обещала помочь убраться в гараже, — голос Невиллета с хрустом срывающейся мысли прорезал вечернюю легкость. Все обернулись. В проеме стоял он: высокий, в строгом пиджаке, с чуть нахмуренными бровями и взглядом, будто щупал афирмацию момента. Увидев за столом Арлекино, чуть замедлил шаг. — Братец… — Фурина застенчиво улыбнулась и встала. — Я не задержусь, — коротко сказал он, и при этом весь стол ощутил, как взялся за ножки. — Приветствую, Арлекино, — добавил он ровным голосом, чуть наклонив голову. — Невиллет, — ответила Арлекино и протянула руку. Он не сразу взял ее — взглядом пробежался по засосам на шее Фурины, по легкому румянцу на щеках. Наконец пожал ладонь, холодно, но без неприязни. — Приятно познакомиться, — сухо сказал он, и сел на место Фурины, которая села рядом с мамой. — Мама, не забудь про гараж. — И обратился к Арлекино: — Надеюсь, у вас с сестрой все в порядке. Мать Фурины переглянулась с отцом и мягко кивнула. — Все отлично, — сказала она. — Мы как раз знакомимся. Невиллет чуть улыбнулся, словно соглашаясь, но в его глазах сквозила доля тревоги. Он умело подвинул стул к столику, не нарушая формальности, и сел. Едва начали подавать десерт, Невиллет тихо спросил Фурину: — Ты уверена, что… готова к такому шагу? Фурина взглянула на брата и, не отводя глаз от его серьезного лица, ответила: — Я выбираю сама. И я уверена. Арлекино, наконец, улыбнулась: — Я забочусь о ней. Невиллет молча поднял брови, но слово «забочусь» отразилось в его взгляде иначе, чем он позволял себе смотреть раньше. За столом повисло молчаливое согласие. Семья понимала: далеко не все по правилам, но иногда сердце важнее устава. И именно это, казалось, он принял — хоть и с долей осторожности, присущей старшему брату-альфе.

***

Поздний вечер растекался по дому мягкой тишиной — будто сама ночь ступала босиком, боясь спугнуть что-то хрупкое и настоящее. Часы в коридоре лениво отбили десять, потом одиннадцать. Мать Фурины с усталой, но тёплой улыбкой пожелала всем спокойной ночи, отец ушёл первым, а Невиллет, несмотря на явное недоверие, кивнул Арлекино и исчез за дверью своей комнаты. — Ну, — Фурина закусила губу и, на мгновение задержав дыхание, взяла Арлекино за руку, — пойдём.

***

Её комната была такой же, как и она сама: утончённая, но упрямая, будто не хотела взрослеть. Всё ещё оставались старые плакаты, флакончики с духами на полке, стопка книг на подоконнике. Шторы, пахнущие жасмином, слегка колыхались от ночного сквозняка, а в углу мерцал ночник в форме луны. — Надеюсь, тебе не слишком неудобно, — прошептала Фурина, прикрывая за собой дверь. — Я знаю, это всё не… отель. — Это дом, — спокойно ответила Арлекино, глядя на неё. — Мне здесь спокойно. Фурина усмехнулась. — Спокойно? Со мной? Вот уж чего не ожидала услышать. Она подошла ближе, с видом озорной сирены, затягивающей вглубь. Её пальцы скользнули по руке Арлекино, неуверенно, с оттенком нервного возбуждения. — А если я... не дам тебе спать? Арлекино чуть приподняла бровь. — Это угроза или приглашение? — Это... — Фурина наклонилась, их носы почти коснулись, — каприз. И немного просьба. Я давно хотела быть с тобой не только как пара — но как женщина. Как омега, которую ты выбираешь не из жалости, а потому что жаждешь. Арлекино молчала, лишь взгляд её стал темнее, медленнее. Она шагнула ближе, взяла Фурину за талию, притянула к себе. — Я жажду тебя давно. Просто ты всё время ускользала. — Сейчас не убегу, — прошептала та, скользнув ладонью под рубашку Арлекино. Её пальцы были тёплыми, дрожащими, но смелыми. — Разве что под тебя.

***

Целовать Фурину было как нырнуть в теплое море ночью — слепо, отчаянно, на ощупь. Её руки блуждали, пальцы запутывались в ткани и волосах. Арлекино отвечала сдержанно — до той секунды, как тело Фурины выгнулось к ней всем своим естеством, и тогда она позволила себе сорваться. Шепот, стянутая с плеч майка, поцелуи, которыми они словно восстанавливали утерянный язык. Постель сминается под весом ожидания. Фурина тихо стонет, когда Арлекино скользит губами по её ключицам. — Здесь никто не услышит, — говорит Фурина, — только ты и я. — Я и слышать не хочу никого, кроме тебя. Запах феромонов наполнил комнату как духи, сладко и требовательно. Тело Фурины изгибается под ладонями Арлекино — омега, наконец позволившая себе быть нужной. Арлекино была осторожной, несмотря на рвущуюся страсть. И когда близость, наконец, случилась — не торопливая, а выстраданная, напоённая всеми их страхами и желаниями — Фурина, задыхаясь, прошептала: — Останься со мной навсегда. Не только на ночь. Арлекино прижала её крепче, прошептала в волосы: — Я уже осталась. Мне некуда идти, если не к тебе.

***

Сумерки давно сползли за окна особняка. В комнатах гас свет, один за другим, как звёзды, затянутые облаками. Только в спальне Фурины оставалась живая теплота. Полумрак, пропитанный лёгким запахом её феромонов, расползался по комнате, пока сама она сдержанно, но не без волнения, проводила Арлекино к кровати. — Думаешь, это разумно? — с едва заметной улыбкой прошептала Арлекино, склонившись чуть ближе, чувствуя, как дрогнули ресницы Фурины. — Остаться в доме, где каждый шаг отдается эхом, а мы с тобой… в одной постели? Фурина будто собиралась с духом. Её губы приоткрылись, но в ответе не было иронии — только неуверенность и доверие. — Я хочу, чтобы ты осталась. Не как гость. Не как просто... альфа. Она чуть смутилась, не привыкшая произносить подобное вслух. Но Арлекино всё поняла — в интонации, во взгляде, в том, как Фурина сжала ладонями её пальцы, словно боялась, что та исчезнет, стоит ей только моргнуть. Когда их губы встретились, всё происходило медленно, будто в воде — каждое прикосновение, каждый вдох. Арлекино, обнимая Фурину за талию, не спешила, но и не скрывала огня, что давно копился. Она была той, кто держал под контролем каждый шаг, но в этот вечер позволила себе быть искренней, даже немного неуклюжей в нежности. — Ты такая теплая… — прошептала Арлекино, укладывая Фурину на мягкие подушки. — А я всю дорогу боялась, что испугаю тебя. Что стану слишком… Фурина прервала её, проведя пальцами по щеке, чуть подалась вперёд и выдохнула: — Мне никогда не было страшно с тобой. Даже когда ты выглядишь как шторм. Я всё равно хочу утонуть в тебе. И она позволила этому случиться. Их тела сплелись, под покровом ночи, в ритме, который знали только они двое. Арлекино сдерживалась, пока могла — до тех пор, пока феромоны Фурины не вплелись в её инстинкты, заставив её прижаться крепче, целовать её шею с настойчивостью, что дрожала в пальцах. Не грубо, но так, как будто мир за дверью перестал существовать. Фурина выгибалась навстречу, прикусывая губу, иногда вскрикивая от слишком чувственного прикосновения. Её голос — влажный от желания и доверия — звучал как молитва: не уходи, не отпускай, останься. Когда всё стихло, Арлекино обняла её сзади, уткнувшись носом в затылок. — Скажи мне, — прошептала она, — что я могу быть с тобой… по-настоящему. Не только ночью. Фурина долго молчала. Потом обернулась, уложив ладонь на грудь Арлекино, туда, где билось её сердце. — Мы и так уже вместе. Ты просто слишком долго не решалась назвать это словами. — Тогда я скажу. — Арлекино поцеловала её в висок. — Хочу быть твоей. Только твоей. Навсегда. Слово навсегда больше не пугало их. Оно прозвучало просто. Но в полумраке, где всё пахло солью и кожей, оно было самым красивым обещанием.