Последний танец Муэрты

***

      День был долгий, слишком долгий. В большей мере из-за того, что этот «день» состоял из двух с половиной суток, которые не прерывались сном. В отличие от Адриана, который от недостатка сна становится невыносимо сучливой язвой, Колбрис, наоборот, становится бесхребетным. Превращается, как ему кажется по внутренним ощущениям, в кучу ваты.              Пока сидел в лаборатории с Шастом, присматривающим за спящим Арсением, Бурый узнал, что у Антона в прежней демонической жизни была отдельная история со сном. От «я не спал около восьмидесяти лет» у Джона отвисла челюсть. Да ну… Не может такого на самом деле быть. Может, он не ложился прямо-таки спать, но должен же был уходить хоть в поверхностную дрёму, закемарил где-нибудь в кресле или потерял сознание от — логично! — бессонницы.              Антон на это только головой покачал, скорбно поджимая губы. Несмотря на то, что Бурый был одним из тех, кто Шаста воспитывал в последней жизни, несмотря на то, что они члены одной семьи, особенной эмоциональной близости между ними не было. Нет, не так, что Бурый, что Шаст пошли бы на всё, чтобы спасти, прикрыть друг друга. Скорее на уровне откровений между ними никогда ничего не было, разговоры по душам не складывались.              Вот и сейчас Антон явно не хочет раскрывать ему, почему у него вышла такая картина со сном. Бурый не давит, любопытство не перевешивает беспокойство. Он видит, что для Шаста это неприятная, а то и больная тема. Не хочет давить, добивать и так унылый сегодняшний настрой Антона. Только заботливо спрашивает, как у Шаста со сном сейчас. С улыбкой, в которой читается благодарность и за эту заботу, и за то, что Колбрис не стал допытывать, Антон заверяет, что сейчас со сном у него всё отлично. Правда, с возвращением памяти ему начали сниться кошмары, но это пройдёт: мозг ещё не переработал всю тонну информации, которая перешла в открытый доступ.              Прекрасно понимая, что всё, касающееся личного, Антон предпочтёт обсуждать с Салазаром, а не с ним, Колбрис выжимает из себя поддерживающую улыбку и уходит из регенерационной. Вот об этом и речь: долгое время без сна превращает его в бесхребетное. Будь он сейчас в ясном уме, точно бы смог найти слова поддержки или всё-таки вывести Шаста на откровения. Сейчас же сил хватает лишь на то, чтобы плыть по течению.              Первое, на что Бурый обращает внимание, вернувшись в гостевую комнату, — лужа крови на полу. Анаэля нет, Мефистофеля тоже — видимо, это след их разборок. Значит, Меф всё-таки проткнул косой того, из-за кого умер. Оно и к лучшему, как убеждает себя Колбрис, если ответственность не понимают, ей надо научить.              — Я пойду отсыпаться, — отчитывается Адриану, который пытался вытянуть из Поза что-то насчёт той девочки. — И вам двоим советую. Поз — тяжёлая операция, Адри — когда в последний раз спал? Не дурите, валите спать.              — Если ты приказываешь, — тянет ехидно Адриан, раздражённо закусывая изнутри щёку.              Вот! Вот, о чём речь! Ехидная сучливость во плоти. Поспать этой сучливости надо.              — Джон прав, — обрывает Дима. — У меня ужасно болят глаза и плечи с шеей.              — Ладно, — тут же сбавляет обороты Адриан. — Тогда… спокойной ночи? — почему-то спрашивает, глядя на Колбриса.              — Спокойной ночи, — с кивком улыбается Бурый.              Он уже понял фишку перемещения по тени, но для этого всё-таки нужно знать места, в которых хочешь оказаться. Дом-то свой Колбрис знает, а вот, где находится лаборатория, — понятия не имеет. Поэтому, оказавшись в тени, потерянно рыщет из угла в угол в тёмном пространстве. Блять, а были случае, что паранормальные заблудились здесь? Если нет, Джон станет первым!              По тени сориентироваться никак не выходит, но вспоминается, как уже проявила себя его способность. Прислушаться к земле, к песку и мягкой тёмной почве… Теперь понимает, где находится, и как отсюда добраться до дома. Повезло, что лаборатория Бельфегора находится на том же континенте.              Пара минут и Колбрис уже дома. Тихо и темно, свет выключен, Кларисса давно спит. Судя по стоящей паре обуви, Журавль вернулся домой. Вот и хорошо. Ещё одна пара обуви… Не сдерживая в себе тяжёлый вздох, Колбрис включает свет в гостиной, совмещённой с кухней и прихожей.              — Предупреждать надо перед таким, — бурчит Мефистофель, крепко жмурясь. — Кларисса разрешила остаться. Хотя сначала чуть не прострелила мне зад дробовиком…              — Такие у неё рефлексы, — устало улыбается Бурый, принимаясь возиться на кухне.              Кофе хочется. Почему-то после него Колбрису быстрее засыпается. Он от любых энергетических напитков почему-то начинает клевать носом.              Руки по привычке тянутся в шкафчик над плитой, вытягивают коробку с медикаментами. Оттуда пальцы уже на автомате вытаскивают инъектор и заряжают в него капсулу.              — Что это? — любопытствует с дивана Меф.              — Стимулятор для импланта печени.              — У тебя теперь живая печень, Джон.              Точно. Ладно, нет ничего постыдного в том, что это уже выработалось в бессознательную привычку. У него ещё и голова спит уже. Снова усталая улыбка — инъектор с лекарствами убираются обратно в шкафчик.              — Чай, кофе? — предлагает Колбрис, заваривая себе чашку американо.              — Потанцуем? — вырывается из Мефа смешок. — Нет, спасибо, только темнота…              — Прости, сейчас уйду, не хотел будить.              — Не извиняйся передо мной за это, это твой дом, это я должен извиняться, что создаю тебе неудобства. И я не спал, — натянуто улыбается Мефистофель, заворачиваясь в плед, пряча под него лицо.              — Как прошло с Анаэлем? — осторожно интересуется Колбрис, когда тишина затягивается, а, судя по дыханию и постоянным поворотам с одного бока на другой, Мефистофелю не удаётся уснуть.              — М… Херово? Но это ожидаемо, — пожимает плечами, выбираясь из-под пледа и тут же садясь на диване.              По Мефу не сложно понять, что он хочет поговорить об этом с кем-то, обсудить произошедшее и, возможно, даже свои взгляды касательно Михаила и Анаэля, их отношений. Колбрис не любит сплетничать, впрочем, как и Мефистофель. Но иногда обсудить то, что происходит у других, необходимо, потому что взаимоотношения этих других тебя напрямую касаются. Особенно необходимо, если эти взаимоотношения заставляют тебя умирать.              — Эй, помнишь мою роль при семье? — улыбается уголком губ Колбрис, присаживая с кружкой кофе рядом с Мефом на диване. — Доверься преподобному Колбрису.              — Боже, — тянет шёпотом Мефистофель, прикрывая глаза. Но его этот прикол не бесит, он улыбается.              — А тебе можно к нему взывать? — удивлённо спрашивает Джон.              — К Богу? Было бы крайне тупо, если бы первенцам нельзя было звать папочку, — тут же становится кислым. — Хотя такие правила в его духе. Я не демон, Джон. И даже те, кто сейчас называются Верховными демонами, вроде Асми, не являются ими на самом деле. По факту демоны — это только демоны, то есть, низшие: люди, продавшие душу, Лилит и её детишки.              — А Павшие?              — А Павшие — это Павшие. Или же Высшие. Знаешь вот, о чём я думаю? Больно уж всё складно в этой импровизации сложилось.              — В смысле? — чуть хмурится Бурый.              — Допустим, авантюра Заря, восстание Лилит, Столетняя война — всё это погрешность, случайность, ошибка. Но именно после этого появились Высшие, которые почему-то не могут существовать, если не будут заключать с людьми контракты. Если они просто Павшие, которым вырвали крылья, откуда вообще пошла эта тема с подпиткой душами, с контрактами? Это полноценно новый вид паранормальных, образовавшийся из ангелов, которые и близко не были похожи на то, чем они являются сейчас. Откуда это взялось?              — Ты ведёшь к тому, что всё это: война, которую вы часто вспоминаете, — на самом деле часть Его замысла?..              — Пути Господни неисповедимы, м? Слишком уж гладко всё стало на свои места, — морщится Меф. — Вестники смерти — вот, что на самом деле погрешность. Мори дала слабину, и вот у нас отдельный вид, который гробит, в буквальном смысле, всех живых, с которыми сближается. А Высшие… Это отдельная экосистема. У Него явно был на такое фетиш, — горько усмехается Меф. — Всё указывает мне на то, что этот хрыщ всё устроил так, чтобы к этому пришло. Но при этом, когда запылала война, он скорчил обиженную харю и, сказав, что мы его разочаровали, свалил в закат. Лицемерный кусок!.. Вообще ведь не об этом хотел говорить, — резко качает головой Мефистофель.              — Кажется, он не такой уж добряк, каким его рисуют религии…              — Судя по тому, что я вижу вокруг, — мрачно усмехается Мефистофель. — Он сексист, расист и манипулятор. Самое мерзкое, что ты не можешь быть уверен в том, насколько ты — это ты. Вот думаешь, специально пойду против Него, но… А что, если так он и планировал? Что, если ты был создан специально для того, чтобы пойти против Него? Из-за этого начинает разрываться голова и… Утопаешь в паранойе. Ну, раньше так было. Сейчас я наконец могу просто жить, потому что знаю, что Он свалил отсюда и манипулирует теперь кучкой таких же, как мы, в другой вселенной. Не в плане Первейшими, я имею в виду, наивными младенцами, которые верят, что Он их любит.              — Кажется, вы подружитесь с Даней, — хмыкает с усмешкой Колбрис. — Лично я предпочитаю просто жить.              — Да. Я теперь тоже. После его ухода дышать стало легче, — кивает медленно Меф. — Но вот что делать с Асми, я понятия не имею. Что, если однажды… Что, если я умру окончательно? И эта дыра в нём разрастётся, прикончит же его. Эта тоска по Отцу — смертельная болезнь, которой не даёт развиться лишь хроническое лечение.              — Ты несёшь на своих плечах слишком много ответственности, — отпив глоток кофе, твёрдо говорит Колбрис. — Я понимаю это. Семья всё-таки. Но ты должен кое-что понять. Кое-что, что в своё время было тяжело, но необходимо понять и мне. Семья. И ты тоже часть этой семьи, Меф. Такой же полноценный член, который заслуживает заботы. Заботься об этом члене семьи, так же, как и об остальных. Заботься о себе.              Всё, на что сейчас хватает Мефистофеля, — смотреть на этого на самом деле удивительного человека. Кому-то могло бы показаться, что он говорит абсолютно очевидные, само собой разумеющиеся вещи, но дело в том, как он их говорит. То ли особенная харизма у Колбриса, то ли этот уверенный взгляд, то ли интонации, но есть в его вот таких, по-житейски мудрых, фразах что-то, что заставляет ему беспрекословно верить. И доверяться.              — Знаю, это не так просто, — продолжает Колбрис, стойко выдержав на себе взгляд тёмно-оранжевых глаз. — Для этого нужно время и осмысление, но считай, ты сделал сегодня первый шаг. Теперь главное не останавливаться и не пятиться назад. Я не к тому, чтобы ты пошёл всех косой перехуярил, — тут же добавляет Джон, видя взволнованное отрицание, отобразившееся у Мефа на лице. — Я не видел, как оно там было с Анаэлем, но думаю, этой демонстрации хватит остальным.              — Не думаю, что это был правильный поступок…              — В тебе говорит доброта, — как-то уж больно умильно улыбается Колбрис. — Но, поверь мне, как тому, кто воспитал немало мелких, одним поощрением, пониманием и прощением ничего ни в ком не воспитаешь. И опять же, — спешит развернуть свою мысль, — я не про то, что надо всех пиздить, я не бил детей… Ну, кроме Адри, но там другая история, — смущается, переходя на бурчание, трёт неловко шею. — Тут есть выражение, э, кнут и пряник, да? Про совмещение поощрения и строгости. Добротой не выработаешь дисциплину, допустим.              — Я понимаю, о чём ты говоришь, — приостанавливает Меф, прекрасно видя, что попытки уточнить всё больше загоняют Колбриса в неловкость и противоречия с самим собой. — Кнут был, осталось только держать его на самой видной полке в доме, — горько хмыкает, опуская взгляд. — Может, это стало первым шагом в решении моей проблемы, но я… Я не могу поверить в то, что действительно помог как-то Мише и Анаэлю. Не думаю, что этого будет достаточно.              — Можешь рассказать поподробнее? — в интонации слышится дополнительное «если нет, я не буду настаивать». Это только больше к откровениям склоняет.              — Когда я воткнул в Анаэля косу, я успел поглотить часть его воспоминаний.              — Стоп, что?              — А. Я не говорил об этом? — неловко улыбается Меф. — Это идёт почти как побочный эффект, не знаю, почему оно так работает. В любом случае, когда я вытягиваю с помощью косы или напрямую из кого-то херовые эмоции, чувства, всякие паранормальные болячки, я получаю доступ к памяти своего «пациента». Точнее будет сказать, что его память попросту перекачивается за секунду в мою голову. Иногда это бывает полезно, иногда… есть вещи, которые я бы не хотел знать, — кривится Меф. — Но так уж это работает.              — Хорошо… Допустим, — тянет Джон, медленно кивая. — И что ты узнал?              — Нашёл точку. Жирную-жирную точку, поставленную на Михаиле. А опираясь на эту точку, подумал, что можно превратить её в запятую. Прости за эти понтовые цитаты, — горько усмехается Мефистофель, качая головой. — Это был день, когда Анаэлю вырвали крылья. Он хотел пасть, однозначно хотел, как и Зарь, но в моменте он так испугался той боли, что был готов отказаться от этого, умолял не вырывать ему крылья. Заверял, что понял свою ошибку. Вырыванием крыльев часто, если не всегда, занимается Самди, но его не особо трогают чужие мольбы. Особенно, когда он понимает, что, пока он не выполнит эту работу, его не отпустят в другую вселенную тусить с кайфом. В общем… Ди вырывал ему крылья, как и положено, при ангельской «комиссии», в составе которой, разумеется, был и Миша. Но он даже не посмотрел в его сторону… Честно сказать, я бы тоже не смог смотреть, если бы моему любимому вырывали крылья.              Мефистофель вздыхает тяжело, прячет своё лицо в ладони, сгорбившись. Колбрис интуитивно поправляет край пледа, съехавшего с плеча.              — То, что Миша на него не смотрел, Анаэль объяснил тем же: он не может смотреть на это, потому что у них были довольно счастливые отношения. А то, что Михаил, не смотря на всё, не вмешался в ход процедуры, позволил Самди довести всё до конца, оправдал тем, что Миша должен хранить порядок и следить за соблюдением законов. Ещё и при таком количестве ангельских свидетелей. Он оправдывал его до самого конца, он и правда так сильно его…              Пальцы Мефистофеля сжимают крепче лицо, указательный давит на висок. От этого всего, от чужих чувств и воспоминаний привычно раскалывается голова. Но конкретно в этом случае ещё и болезненно ноет сердце. Меф только недавно избавился от боли в груди — и вот опять.              — Но даже в тот момент, когда крылья уже были вырваны, когда закон был исполнен, а Анаэль остался с растерзанной спиной один… Миша к нему не пришёл. Анаэль взывал к нему снова и снова, больше недели подряд. Только и делал, что звал его. Просил помочь, заживить раны, не оставлять его, — голос Мефистофеля надламывается. Большой и указательный палец смещаются с висков к уголкам глаз, крепко их зажимая. — Если я разрыдаюсь, хочу заранее сказать в своё оправдание, что чувствую вечно всё это так ярко, будто бы это со мной происходит в этот самый момент. Какой же отстой…              Провисшая под чужим весом вторая половина дивана выпрямляется, когда Колбрис встаёт. Два тихих шага, звон стекла у кухонного шкафчика, шум открытого крана, снова два шага. Внешней части ладони касается холодное стекло — стакан с водой.              Мефистофель кивает в благодарность, иссушает стакан в три больших глотка. Холод воды проталкивает жгущий ком в грудине куда-то вниз, в желудок, растворяя.              — Спасибо, — осипло из-за подавленных слёз шепчет Меф. — Миша — мой друг, на сегодняшний день я с лёгкостью скажу, что такой же важный, как и компания Асми, ромашки, Ди и Гаври. Моя проблема в том, что я всегда буду находить им оправдания. Михаил пережил измену. Не такую, где ты находишь свою женщину в кровати с другим мужиком. Другого масштаба. Такую, где ты находишь свою женщину в армии, грозящей уничтожить твой привычный и стабильный мир. И всё же… Ему так больно. Им обоим, — выдыхает дрожаще Мефистофель.              Он резко закидывает голову на спинку дивана, вжимаясь в мягкую, прогибающуюся поверхность затылком с такой силой, что спинка начинает скрипеть. Или это скрипит что-то внутри Мефа, перемешавшись с обессиленным рыком, вырвавшимся из губ.              — С разводом точно так же, как с их попытками примириться. Когда Анаэль был готов всё простить, Миша не простил бы его никогда. Сейчас он его понимает, но Анаэль уже никогда не сможет… Не думаю, что мой поступок хоть что-то изменит.              — В последнем я с тобой не согласен, — качает головой Колбрис. Его голос звучит так мягко и снисходительно в этом «не согласен». Будто бы говорит ребёнку, что нет, нельзя полежать на облаках, ты сквозь них провалишься. — Ты дал им шанс. Ты сделал для них куда больше, чем они сами за последние хер знает сколько лет сделали для себя, для них вместе. Анаэль был убеждён в том, что с тех пор он для Михаила пустое место, ты показал ему обратное. Ну, конечно, если под «изменит» ты имеешь в виду, что они в эту же ночь обратно сойдутся, то да, ты прав, это было бы пиздецки сказочное развитие событий. А мы не в сказке, Меф. Мы в ёбаной реальности. Ты, блять, сделал из точки запятую, но дальше этот текст писать не тебе, а им. Вот и вся правда.              — Ты такой хороший дядька, Колбрис, — сквозь хлюпающий нос и стоящие в глазах слёзы прыскает со смеху Мефистофель.              — Как подобает преподобному, — усмехается подбадривающе Джон, вынимая из коробочки на столе пару салфеток и передавая их Мефу. — И вообще, я бы поспорил, кто тут хороший. Я призываю пиздить кнутом, а ты расплакался от того, как тебе их жалко.              В салфетку, в которую после утирания слёз, Меф сморкается, вырывается новый смешок.              — Мне надо будет навестить Михаила с утра. Чтобы поговорить об этом, а ещё… Бля, — прикрывая глаза, тихо вздыхает Меф. — У него крыша провисла, — говорит с крайне кислым лицом, поворачиваясь к Джону. — Наверняка забыл какой-нибудь слой или неправильно распределил вес по стропилам. Если честно, у него руки из жопы, — заходится тихим смехом Мефистофель. — Займусь с утра его крышей, а потом заняться бы своей.              — Буквально или крышей, в смысле, кукухой?              — Буквально, — с весёлым возмущением пихая заржавшего Бурого плечом, фыркает Меф. — И… Своей крышей в буквальном смысле — тоже. Я не могу тут остаться.              — А мне нравится, что ты тут. Ты приятный тип. Вот один бомж, которого однажды притащил Журавль, был полной твоей противоположностью. Я не выдержал и на третьи сутки дал ему пинка, чтоб проваливал.              — Не хочу, чтобы меня сравнивали с бомжами, которых приводит Журавль, и давали мне пинка под зад, так что срочно буду что-то думать с жильём, — нервно усмехается Меф.              — Говорю же. Мне только в радость. По моим меркам… У нас чертовски пусто дома. В Пустошах было… намного веселее. Мне тут порой даже как-то одиноко, — хмыкает Колбрис, снова прикладываясь к своему кофе. — А ещё я херово сплю из-за того, что один в кровати.              — Разговор утекает куда-то не туда…              — Не потащу тебя за ногу к себе в спальню, расслабься, плюшевый мишка, — осаживает с хитрой усмешкой Колбрис. — Просто так было в Пустошах, в лагере, в семье. Никто не спит один в палатке. Кроме Адриана, — опять добавляет он это чудо-исключение. — Потому что все спят парами в палатках для безопасности, а спать в одной палатке с Адри — само по себе опасно. Его кошмары, рефлексы… Захуярит во сне только в путь.              — Спать парами для безопасности?.. Типа если кто-то ночью в лагерь проберётся? — чуть хмурясь, интересуется Меф. — Что ты так смотришь? Я должен знакомиться с вашими устоями, я хочу жить в Пустошах, чтобы ветер развевал мои волосы, и пускать пули в закатное солнце.              — Допустим, — явно не уловив отсылку, тянет Колбрис. — Ну, в общем, да, для этой безопасности. Это не то что привычка, это уже что-то глубже даже. Теперь трудно засыпать одному. А просить Клариссу поспать со мной… Да я лучше сдохну. Журавль со своим поленом… Мы все психи со стороны, да? — с бесконечной усталостью, отображающейся и на лице, и во взгляде, спрашивает с тяжёлым вздохом Джон.              — Мне нравится, — расплывается в улыбке Меф.              — А тебе нравится всё, что кажется другим сумасшедшим, невкусным…              — Не нуди, Джон.              — Ладно, — снова тяжко вздыхает. — Время уже пиздец позднее, поспать бы хоть пару часов, — поднимаясь с дивана, бормочет Бурый, прерываясь на зевок посреди фразы.              У Мефа по грудной клетке расползается колючее разочарование. Хотелось посидеть ещё, поговорить до самого рассвета. Но да, Колбрис прав, им обоим надо отдохнуть.              — Если на диване будет неудобно, — тянет Бурый, начиная играть бровями, едва сдерживая в себе улыбку.              — Иди к чёрту, — бросая в Джона подушкой, смеётся Меф.              Не слишком сильно и резко, чтобы не снести этой подушкой Колбрису голову (с силой Мефа это кажется теоретически возможным), но и не слабенько, чтобы это не выглядело, как тупое заигрывание из разряда «ой, прекрати, дура-а-ак, хи-хи». Нет, средненько, с умеренной силой. Впрочем, Колбрис всё равно ловит легко железной рукой, одновременно с этим делая глоток кофе.              — Спокойной ночи, — бросая подушку обратно, сонно улыбается Колбрис.              — Спокойной, Джон.              

***

             Сбоку слышится шипение масла на сковородке, тихие шаги или, скорее, топтание на месте и возмущённый шёпот, почти что шипение сквозь зубы. Приоткрывая один глаз, Мефистофель разглядывает исподтишка представшую перед ним картину.              Кларисса готовит завтрак и то и дело хлопает по живой ладони пытающегося что-то стащить Колбриса. В определённый момент не выдерживает, тычет в сторону Джона ножом, а потом указывает им же на лежащие на доске для резки отваренные овощи. За шипением масла и из-за того, что Кларисса говорит шёпотом, Меф не может разобрать ни слова, хоть находится от плиты в двух, трёх от силы метрах. Лежит не на том боку, это ухо нихера не слышит нормально.              А вот басистый шёпот Колбриса всё-таки удаётся разобрать. Он говорит, очевидно, не в первый раз, что «понятия не имеет, как превратить шары в кубы!». Чего?..              — Доброе утро, — охриплым со сна голосом раскрывает своё пробуждение Меф, медленно садясь на диване и вытягиваясь вверх.              — Кряхтишь, как дед, — вместо приветствия говорит Колбрис, усмехаясь.              — Чья бы корова мычала, — тут же осекает Кларисса. — Утро, здоровяк.              — Готовите завтрак? — вопрос, наверное, по большей части риторический. Может, у Мефа проблемы со слухом, но не со зрением, он видит прекрасно.              — Ага, — тянет надувшаяся Кларисса. — Точнее Я готовлю. А он только мешает, — фырчит она, возвращаясь к сковородке.              Стоило ей отвернуться, как пальцы Колбриса опять потянулись к миске. Может, Кларисса не видит, но, очевидно, чувствует, потому что кончик ножа тут же тычется во внешнюю часть Джоновой ладони, заставляя убрать её поскорее прочь.              — Порежь картошку кубиками, черти бы тебя побрали! Чем быстрее приготовим, тем быстрее ты сможешь пожрать нормально! — вспыхивает Кларисса.              — Я в душе не ебу, как превратить шарообразный овощ в кубики!              А. Так вот, о чём он говорил. Мефистофель не сдерживает смешка.              — Почему бы не показать ему на одной картофелине, как резать кубиками? — интересуется Меф.              — Если ты правда думаешь, что он не знает, как резать кубиками, значит, ты один из тысячи идиотов, которые ведутся на его болтовню, — фыркает Кларисса. — Если Колбрис говорит, что что-то не умеет, это переводится как «Я просто не хочу это делать».              — Но я правда не понимаю, — состраивая щенячьи глазки, глядя на Мефистофеля, тянет Бурый.              — Если ты на это поведёшься, ты ни с ним, ни с Адрианом не выживешь, — твёрдо говорит Кларисса.              Ведётся Меф или нет — сложно сказать. В любом случае он оказывается у кухонной столешницы между Колбрисом и Клариссой и принимается рубать картошку кубиками. Первую режет демонстративно, убеждаясь в том, что Бурый запоминает. А потом забивает и дорубает всю сваренную картошку, скидывает её с доски в глубокую миску.              — Я обязательно запомню, как это делается, — в хитрой улыбке Бурого — ответ. Он и правда знал, как это делается, просто не хотел этим заниматься.              Не суть важно. Мефа не напрягает готовка, наоборот, разгружает. Да и помочь этим людям сделать завтрак — меньшее, чем он может отплатить за их гостеприимство и помощь. Незаметно для самого Мефистофеля его пальцы нарубали уже и лук, и сваренную морковку, и отваренные яйца. В итоге весь салат, не считая варки ингредиентов, делается его руками.              Шипит и прыскается масло на сковородке, под жарящимся беконом и яичницами. Дразнит ноздри аромат свежесваренного кофе. Играет из колонки электро-джаз. Щекочет лицо ветерок из приоткрытого окна, а солнце заставляет жмуриться. Так уютно…              — Кто проснулся, — тянет с улыбкой Колбрис, переводя взгляд от возящегося с размешиванием салата Мефа к пришедшему на кухню, сонному Журавлю. — Как прошло твоё дело?              Ответа не слышится, но уже через минуту Меф чувствует крайне нерешительное прикосновение к плечу. Оборачивается и смотрит в светло-голубые глаза светловолосого мужчины, у которого быстро взгляд сменяется с неверяще-настороженного на облегчённый.              — Прости, я обознался, — выжимает он из себя странную улыбку.              На покрасневшей щеке — парочка вмятин, свидетельствующих о крепком, сладком сне. Только вот этот рельеф на коже точно не от складок постельного, от чего-то в разы жёстче. А, точно, полено…              — Обознался? — вздёргивает изогнутую бровь Колбрис.              — Мне показалось, что это Риччи стоит, со спины так похоже было, — неловко улыбается Журавль. — Я уже пересрал, что призраков вижу.              — Риччи? — глухо переспрашивает Бурый, перемещая взгляд к Мефистофелю. — Наверное, и правда немного похожи, — тихо говорит он, опуская взгляд.              Кухню заполняет, перебивая запах бекона и яичницы, терпкий аромат горечи. Этот запах легко отличить от других, эту эмоцию несложно распознать. Утрата.              — Это Меф, — избавляя от неприятной тишины, представляет Кларисса. — Новый друг. Пока у нас проживает, а дальше, хм, кто знает. Я была бы не против, чтобы он остался. Хоть кто-то с готовкой поможет, — с нажимом произносит она, испепеляя глазами заулыбавшегося якобы виновато Колбриса.              — Бурый опять рассказывал, что не умеет резать кубиками? — сыплется со смеху Журавль. — Только не говори, что поверил ему на слово, эрмано, — широко улыбается он, протягивая Мефу руку. — Журавль, младший кочевник в этом доме и ваш покорный слуга, — представляется он с сочащимся сарказмом и нотками драматизма.              — Меф, — улыбается Мефистофель и, прежде чем пожать руку, вытирает ладони кухонным полотенцем. — Я спал одну ночь в твоей комнате, прости, что без приглашения. Хотя я вообще не помню, как там оказался, напился Асминым виски…              — О да-а-а, это вещь, — активно кивает Журавль, тряся ладонь в рукопожатии. Видимо, с Асминым виски лично знаком. — Интересно, что он туда добавляет? Есть в этом вискаре что-то особенное.              — Дело не в ингредиентах, а в том, где он оставляет это пойло отстаиваться, — натянуто улыбается Меф. В искрящихся голубых глазах тут же читается нетерпение. — Не скажу, секрет фирмы, — с тихим смехом качает головой Мефистофель.              — Жа-а-аль. Если бы ты рассказал секрет, я бы тебе тоже один открыл. Рассказал бы, как точно определять, что Колбрис пиздит.              — Хорошо, что вы с Асми такие хорошие друзья, да? — обнимая одной рукой Мефа за плечи, встряхивая, усмехается Колбрис. — И ты никогда не откроешь его тайну.              — Бессовестное, волосато-пузатое чудище, — тыча в сторону Бурого лопаткой, шипит Кларисса.              — Волосато-пузатое чудище, — прыскает со смеху Меф. — Я тебя так в телефоне запишу. Ладно. Салат я сделал, приятного вам аппетита, Журавль, приятно познакомиться, а мне пора.              — К Михаилу? — чуть отодвигаясь, не убирая с плеча свою руку, хмурится обеспокоенно Бурый.              — Йеп! Решать чужие проблемы, да-а-а, полный вперёд!              — Чужие проблемы решают в трёх случаях, — начинает философствовать Кларисса. — За деньги. От скуки из-за отсутствующей собственной личной жизни. Или прячась от запущенной собственной личной жизни.              — Обязательно возьму с него денег, Кларисс, — подмигивает озорно Меф. — Ладно, побежал я. Надо побыстрее поговорить с ним и узнать, не прибили ли они всё-таки друг друга с Анаэлем…              — Тебе болело ночью сердце? — вздёргивает одну бровь Колбрис.              — Нет…              — Вот тебе и ответ, не прибили.              — Логично, но я всё же проверю, — с едва заметной улыбкой качает головой Мефистофель.              Попрощавшись с кочевниками, Мефистофель выходит из дома и, собрав всю волю в кулак, всё-таки перемещается в хижину Михаила. Лесной домик цел, не считая провисшей крыши, его не взорвали, не снесли под ноль личными разборками — уже хорошо.              Тишина рядом с хижиной Мефа заранее напрягает, но он заставляет себя сделать размеренный вдох-выдох и постучаться в заднюю дверь. Тишина. Минуту, вторую, третью. Мефистофель стучится чуть громче — за дверью наконец слышится какое-никакое движение. Шаркая явно не зашнурованными ботинками, к двери приближается Михаил.              Чтобы избавить себя от неловкости, Меф заранее прислушивается к запахам, исходящим из хижины. Солёно-кислый, металлический привкус на языке — Михаил. Приторная до скривившихся губ сладость и аромат роз — Анаэль. Оба здесь, как это оценить, Меф пока не знает.              Отпёрший дверь Михаил хмурнеет на глазах, супит свои светлые брови, складывая руки на груди, смотрит на Мефистофеля недовольно. Что ж, говорить первым он явно не собирается.              — Можно я просто скажу, что так нужно было и я сам не в восторге от этого? — дёргает бровью Мефистофель.              Михаилу, судя по лицу, стоит всей выдержки не закатить глаза. Ограничивается измученным вздохом.              — Если бы я знал тебя меньше, я бы снёс тебе голову, — тыча пальцем в грудь, шипит Михаил.              — Хорошо, что ты знаешь меня больше, — нервно усмехается Мефистофель. — Как он?              — Исцелился, — и всё-таки Михаил хочет вышвырнуть его из своего леса за шкирку. С трудом держит голос ровным. — Не думаю, что он захочет тебя видеть.              — Я тоже не горю желанием с ним видеться, — кривится Мефистофель. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Миш, но и тварью ни в чьих глазах быть не хочу. Можно я зайду и извинюсь перед ним?              Не пряча тяжёлый вздох, постояв с молчаливым сверлением взглядом ещё с минуту, Михаил всё-таки отступает в сторону, пропуская в хижину. Мефистофель кивает, благодаря шёпотом за терпение и понимание.              Анаэль сидит за столом у маленького окошка. Судя по тому, что от чашки чая уже не идёт пар, он сидит так уже давно. А чай даже не тронут. Пустой взгляд розовых глаз перемещается от окна к пришедшему и тут же становится испуганным. И от этого, и от того, с какой надеждой Анаэль тут же смотрит на Михаила, ожидая от него защиты, у Мефа колет в груди.              Спина под прорванной рубахой уже зажила, раны от косы исцелились. То, что осталось от этого нападения в сознании, так быстро не заживёт.              — Вина и стыд, — побледневшими губами шепчет Анаэль. — В этой хижине теперь слишком уж большая концентрация этих запахов.              Мефу начинает казаться, что он сделал только хуже. Он хотел поставить Анаэля на место, он хотел дать второй шанс этим отношениям, а не сломать что-то в этом Павшем.              — Мне жаль, — начинает Мефистофель, но Анаэль тут же поднимает разодетую в кольца ладонь, прерывая.              — Я знаю. Теперь ты можешь уйти?              — Только крышу подправлю и не буду вам мешать, — обещает Мефистофель, кивая наверх. — На улице ветер разбушевался, небо тёмное, гроза надвигается. Хорошо, если просто подтекать будет, но вероятно, вообще обрушится вам на головы. Как вы? Ну… Я имею в виду, обсудили ли вы, ну…              Михаил только открывает рот, но тут же захлопывает, ловя острый взгляд Анаэля.              — Он не будет обсуждать свои отношения с тобой, — твёрдо говорит Анаэль, щуря на Мефа глаза.              — Тебе не кажется, что он над тобой доминирует? — смешливо спрашивает Мефистофель у Михаила.              — Нет, ему не кажется, — уже с усмешкой отвечает Анаэль.              — Ага-а-а, я так и подумал, — кивает Мефистофель, тихо посмеиваясь. — Ладно, думаю, факт нахождения вас в одном пространстве без бойни — уже хороший знак. А теперь крыша, — снова кивает, упирая руки в бока. — Так-так-так, что тут у нас…              Мефистофель щурится, рассматривая потолок в тени. Приходится подставить себе табуретку и подсветить фонариком, чтобы лучше рассмотреть обвалившийся кусок крыши. Как прослойки тортика, Меф анализирует, какими слоями Михаил выложил крышу. Стропил и правда недостаточно, судя по тому, что Мефистофель не видит ни одного на достаточно длинном участке провала. Так, блять, а это что?..              — Миша…              — Да?              — В каком ты веке живёшь?              — Что? В смысле?..              — Ты нахуя между досок мха напихал?.. Вопрос риторический, — выставляя вниз, в сторону Михаила ладонь, вздыхает Меф. — Вопрос второй, в этот раз не риторический. Где, блять, гидро- и пароизоляция?              — Какая изоляция?..              — Нет, мы не будем чинить провал в крыше, — качает головой Меф, спрыгивая с табуретки. — Я буду сносить эту крышу нахуй и строить нормальную. А с таким, — тычет он наверх, — что-то — наверное, башка — подсказывает мне, что тут всё надо перестраивать, блять. Ты как это вообще сотворил???              — Руками, — краснея и опуская взгляд в пол, бормочет Михаил.              — Пиздец, — кивает Меф, тяжко вздыхая. — Секунду.              Мефистофель вынимает из нагрудного кармана рубашки телефон, находит нужный контакт и начинает переписку.       

Как у тебя со строительством?

В частности с крышами

             Кочевники предпочитают палатки, но       крыжу могу сделать нормальную. Дом,       в котором мы сечйас живём, делали на       пару с Клариссой              И правда. Путает буквы местами и по созвучию. Потешно.              Так что с сосительством заебись              Такого резкого и громкого смешка, как кажется Мефу, из него ещё никогда не вырывалось.              

Не-не, Джон, сбавь пыл

Отставить сосительство, нужно только

крышу отстроить!

             Что?       БЛЯТЬ              — Секундочку, я веду переговоры, — улыбается Мефистофель, ловя на себе любопытные взгляды Анаэля и Михаила.              Крышу отрою       С тебя пиво       

Ну раз отроешь, то с меня аж целый ящик

      Перекрещивай       

Ты хотел написать «прекращай»?

Или это что-то из сосительного?

      Сейчас прилетит бал       Скорее всего имелось в виду «бан».       

Будешь отсасывать крышу под Чайковского?

      Сейчас будешь заниматься этим с Михаилом       

Боже упаси!

И отстраивать, и отсасывать с Мишей…

Пожалей меня, Джон

      Инструменты там есть?              — Инструменты есть какие-нибудь? — интересуется у Михаила.              — Топор?.. — нерешительно тянет Миша.              — Понятно.              

Инструментов, кроме топора, нет

Это будет долгая операция по спасению

Ни материалов, ни инструментов

Ещё надо и старую крышу снести

Ты готов убить ближайшие дни на это?

      До субботы люто свободен       

Прям люто?

      Абсолютно*       

Блин, прям люто было прикольнее

Ладно

Ща захвачу тебя и побежим по магазинам

По строительным, я имею в виду

             А я-то уже думал…       Мне как раз нужна новая сучка       

Новая сумочка?

      А я что написал?       БЛЯТЬ       Пожалейста       Звони мне       Я не хочу так позориться              Меф откладывает телефон обратно в карман, даже не замечает, что дураковатая улыбка совершенно не желает покидать его лицо. Ловит себя на этом только из-за хитрой усмешки Михаила и крайне заинтересованного взгляд Анаэля.              — Кхм, — прочищает неловко горло, заставляя своё лицо стать хоть мало-мальски серьёзным. Ну не получается! — Сегодня закупим материалы, а дальше посмотрим по погоде. Если гроза правда соберётся, снимать крышу — тупо. И если хлынет ливень, надо бы соорудить над хижиной какой-нибудь шатёр или типа того… В общем, это работёнка на дня два-три, я к тому, что тебе надо где-то пожить в это время, Миш. Не здесь.              — Что ты на меня смотришь? — усмехается уголком губ Анаэль, закидывая ногу на ногу. — Придётся пожить в шалашике, Мишенька. Ладно-ладно, — фыркает он, демонстративно закатывая глаза. — Приючу на пару дней. Если хорошенько попросишь, — добавляет с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего.              — Поживу в шалашике, — бормочет Михаил, уводя в сторону взгляд и заливаясь краской.              — Вы пока обсудите этот вопрос, а я пойду за материалами, — натянуто улыбается Мефистофель, быстро ретируясь в тень.                     Через 3 часа...              Материалы куплены, крыша всё так же не внушает оптимизма своим видом, а Мефистофель стоит и смотрит на небо. Совсем темно стало, вот-вот начнётся гроза.              — Надо делать навес, — смотря так же вверх, потягивая сигарету, заключает Колбрис. — Растянем между вот этими тремя соснами. Только вот подъёмника у нас нет.              — Он не понадобится, — тяжко вздыхает Мефистофель, переводя взгляд к Бурому.              — Полезешь на дерево? — удивлённо вскидывает бровь Колбрис. — Я в тебе не сомневаюсь, но авантюра не отличается практичностью.              — Я бы помог тебе, но у меня больше нет крыльев, — тяжело вздыхает Михаил.              — Обойдусь своими, — бормочет Меф.              Едва не роняя сигарету, Колбрис, нахмурившись, наблюдает за принявшимся разуваться-раздеваться посреди леса Мефистофелем. На теле остаются только широкие штаны, на которые Меф почему-то смотрит с досадой.              Краем глаза Бурый замечает, как Анаэль, только что стоявший рядом, делает шаг назад наискосок, как будто бы прячась за спиной Михаила. Колбрису тоже стоит так сделать? Что происходит?              — Ну вы бы хоть не пялились так, — брякает смущённо Мефистофель.              — Просто наблюдаем. Я уже и забыл твою истинную форму, хочу освежить память, — пожимает плечами Михаил.              — Истинная форма? — хмурясь, переспрашивает Бурый, подсознательно всё же делая шаг назад.              — У некоторых Первейших и Древнейших есть аж пять форм, в то время, как у большинства их только три: человеческая, аморфная и истинная, — начинает читать лекцию Михаил. — Классика — это три-четыре, пять — исключение. Аморфная — это тьма или свет, дым или блеск. Человеческая форма, в которой мы обычно находимся. Так же есть животная форма, она есть не у всех, но довольно распространённая. Салазар когда-то мог обращаться в ворона, а Гавриил может стать воробьём. Наиболее редкая — стихийная: шторм, гроза, пожары. Этой формой обладает Левиафан, превращаясь в буйный водоворот. Истинная — это форма, которую тебе первым делом даровал Бог.              — И ясно, почему Мефисто не в ладах с Отцом, его изуродовали, — высокомерно фыркает Анаэль.              — Я бы назвал это… сделали специфичным, — неловко косясь в сторону возмущённо разводящего руками Мефа, старается сгладить углы Михаил.              — Ой, идите нахуй, форма как форма, — буркает Мефистофель.              После этого, судя по меняющемуся на глазах телу, он переходит в ту самую истинную форму. И это… действительно необычно. Завораживающе, ново, удивительно. И так высокая фигура вытягивается ещё на сантиметров сорок вверх из-за того, как меняются ноги. Рвётся ткань на бёдрах (теперь ясно, что это был за тоскливый взгляд, посвящённый штанам), меняется угол, под которым голень находится по отношению к земле. Из прорывов вылезает чёрная шерсть, стопы превращаются в лапы… Подводя итоги, вся нижняя часть тела, начиная от низа живота, покрывшегося густым чёрным пушком, заканчивая стопами с прорезавшимися когтями, стала волчьей.              На этом изменения не заканчиваются, а только начинаются. У Мефистофеля несколько меняется форма лица, а именно: прикус. Массивные верхние клыки стали больше, а нижние стали длиннее и визуально острее. Из волос теперь не торчат человеческие уши, их заменили округлые, коричневые — медвежьи. А из спины вырвались два громадных, чёрных как ночь, вороньих крыла.              — Фрик, — ядовито хмыкает Анаэль.              Мефистофель либо действительно его не слышит, потому что повёрнут к ним левым боком, либо стойко делает вид, что не услышал и никак его это не зацепило. Разминает тело, к которому не возвращался полноценную вечность, устраивает себе посреди лесной опушки разминку, делая наклоны и вытягивая в разные стороны крылья.              — Может, и правда фриковато, — бормочет Колбрис, — но выглядит пиздец как охуенно.              — Ты странный, — оглядывая Джона с головы до ног, фикает Анаэль.              — Долгое время, что Меф и Бельфегор провели вместе, как мне кажется, и стало причиной помешательства Бельфегора на гибридах, — излагая всё что угодно, только не собственное отношение к этому внешнему виду друга, говорит Михаил. — Он видит в гибридах совершенную форму жизни. Точно так же, как всегда видел её в Мефистофеле…              — И он тоже странный, — поддакивает из-за спины Миши язва-Анаэль. — Но на каждого странного найдётся свой фетишист.              — Ань, — жмурясь, окликает Михаил.              — Что? Это так.              — Вряд ли у меня получится ш первого ража вжлететь, — подходя ближе, вздыхает Мефистофель. Он теперь, с изменившимися клыками, так забавно шепелявит. — Шерьёжно, вы можете не пялиться? Идите в дом.              — Как только ты дашь шебя жа ушком почешать, — дразнится Анаэль.              — Джон, — окликает с тяжёлым вздохом Меф. — Будешь шледить за трошами ж жемли, хорошо?              — Беж проблем, — кивает с крайне серьёзным лицом Колбрис.              — Швяжалшя на швою голову, — буркает Мефистофель.              Он отталкивается волчьими ногами от земли, подпрыгивая и взмахивая с силой крыльями. Взлететь-то у него вышло с первого раза, вот только полёт не длился дольше десяти секунд. Крылья за это время ослабли или Меф просто забыл, как с ними справляться, за столько времени пребывания в человеческой форме — непонятно, но все стараются его подбадривать. Ну, не считая Анаэля, конечно…              Однако получается так, что дразнилки Анаэля действуют на Мефа более подстёгивающим образом, чем подбадривания Колбриса и утешения Миши. Делать назло этой ёбаной диве — у Мефа однажды к этому чуть смысл жизни не свёлся.              То, как Мефистофелю всё-таки удаётся совладеть с собственными крыльями, как он парит над верхушками сосен, иногда отталкиваясь от них волчьими лапами — зрелище бесконечно чарующее. Они будто бы наблюдают за волшебным зверем, вырвавшемся из сказок.              Скользя когтями по стволу дерева, Мефистофель фиксирует собственное тело на одной из сосен. Он машет Колбрису, чтобы тот кинул ему петлю троса, и Джон тут же убегает помогать.              — Что думаешь об этой парочке в стиле «горбатая гора»? — интересуется Анаэль.              — Не знаю насчёт Колбриса, но мы оба прекрасно понимаем, что он типаж Мефа, — шёпотом отвечает Михаил.              — Забавно. Мы знаем, что это его типаж, а он сам не знает.              — Не очень забавно, — морщится Михаил, глядя на то, как из тросов над хижиной создаётся паутина. — Разве не проще было соорудить что-то вроде шатра?..              — Ты последний, кто может ставить решения Мефисто в делах строительства под сомнение.              — Что правда, то правда, — бормочет Михаил. — Тебе не холодно?              — А ты хочешь согреть? — мурлычет нарочито сладостно Анаэль, тут же расплываясь в ухмылке.              — Могу дать одежду… На этом ветру твоя прорванная рубашка — как паруса.              — Я скорее умру от переохлаждения, чем надену что-то из такого, — кривится Анаэль, окидывая Михаила ладонью.              На следующие двадцать минут Миша уходит в глубокий анализ своего гардероба.              — Мне стоит одеваться в костюмы?..              — Реши сам, во что тебе одеваться, — фыркает Анаэль, убирая лёгким движением руки золотую прядь волос, свалившуюся на лоб.              — Но тебе не нравится…              — А как это вообще связано?              — Никак, — зажимаясь, буркает Михаил.              — Загонял он меня, — с тяжёлой одышкой возвращается к ним Колбрис. — Откуда в нём столько выносливости?              — Он один из Первейших, у которого никогда не будет проблем в поиске пропитания и подпитки, — пожимает плечами Анаэль. — Не говоря о его занятиях в свободное время. Спарринг, бокс, реслинг. Я больше удивлюсь, если у него однажды не хватит сил на что-то.              — Ну да, наверное, — неловко брякает Колбрис. — Сразу скажи, если я лезу не в своё дело, Михаил, но как вы вообще познакомились? — Миша молча косится на Анаэля. — С Мефом, — спешит добавить Бурый. — Вы кажетесь очень разными, но при этом давно и крепко дружите, судя по всему.              — Пошло не с первого раза, — улыбается мягко Михаил, возвращаясь взглядом к заканчивающему наверху с тросами Мефистофелю. — Он приходил знакомиться к каждому новому паранормальному в то время. Иногда ему хватало взгляда со стороны, чтобы не приближаться к кому-то.              — Вроде Рафаила, — вставляет уточнение Анаэль.              — Вроде Рафаила, — кивает Миша. — Со мной он пытался познакомиться, но… Я считал, что нам не стоит общаться. По статусу. Я был главой ангелов, а он — главой жнецов… Всем «лагерям», а точнее, главам всех «лагерей» стоило держать некоторую эмоциональную дистанцию, чтобы не быть предвзятыми друг к другу, когда возникнет какая-то проблема. Он… может, и побурчал, но отнёсся к моей позиции с уважением. Пожалуй, это было первым, что подпитало симпатию к нему. Во вторую нашу встречу он был даже не в половину, а в сто раз менее терпеливым.              — Ого, это что у вас там происходило? — судя по крайне удивлённой интонации Колбриса, он не может поверить, что до вчерашней вспышки что-то могло надломить Мефово терпение.              — Была эра, когда тёмные боги населяли всю планету. Их было очень много, и каждый воистину силён, — медленно кивает Михаил, предаваясь воспоминаниям.              — У нас то время называли Чисткой, — снова дополняет Анаэль.              — Время, когда мы начали спланированную охоту, превратившуюся в войну с тёмными богами, — уточняет Михаил. — В основном этим занимались ангелы, мы испепеляли тёмных богов, которых могли отловить, найти. Но этим же занимался и Меф. Точнее… он сжирал этих богов.              — По одному в три дня, больше в него не помещалось, — хмыкает Анаэль.              — Да, — мягко улыбается Михаил. — И так вышло, что на одной охоте мы с ним пересеклись. Оба оказались в схватке с божеством Нинурта: воин, не знающий пощады. Сказать по правде… Он выглядел отвратительно. Израненная плоть, обожжённая пасть, торчащие из тела мечи. Ярость и Скверна, война и гордыня, он был ужасен. Сколько бы атак он ни нанёс, сколько бы ни выдержал — ему было мало. То ли из-за того, что с бесконечными сражениями во время Чистки мы не успевали толком восстановиться, то ли из-за того, что Нинурта действительно был силён, мы с Мефом едва справлялись. Никогда не видел, чтобы Мефистофеля что-то так сильно потрепало…              — Как и я не видел, чтобы другой бог или божество так потрепали тебя, — едва слышно шепчет Анаэль, обнимая себя.              Вряд ли это от холода, хотя тоже может быть. Но Колбрис всё-таки ставит на то, что это неприятные чувства, которые Анаэль испытывает до сих пор, вспоминая о том времени. В частности, вспоминая то, как пришлось в той «эре» Михаилу.              Не подумав, Бурый переводит к Михаилу красноречивый взгляд, который орёт: «Видишь, он только прикидывается, что ему на тебя похуй». То, как Миша вздёргивает бровь, заставляет резко опустить взгляд. Да, чё это он, куда полез вообще? Это Мефу можно в это лезть, но уж точно не какому-то там Колбрису.              — В любом случае, мы справились, — удовлетворённо кивает Михаил. — Хотя даже во время этой битвы, видимо, на адреналине, умудрились повздорить.              — Из-за чего?              — Ну… Я едва перевёл дыхание от прошлой череды атак, а этот умственно одаренный с высоты птичьего полёта орал на меня, чтобы я уже, цитирую, захерачил эту отвратительную ебанину.              Судя по вытянувшемуся лицу Анаэля, Михаил даже через цитаты не позволял раньше себе сквернословить.              — Почему-то, вместо того, чтобы ответить что-то нормальное, я попросил его не выражаться, — вот Михаил и подтвердил мысли Бурого. — А он ответил что-то вроде… — Миша делает вид, что пытается вспомнить, но он не лучший лжец. На лбу написано: «Дайте мне минутку собраться, чтобы процитировать новый поток брани». — Ах да. «Я сейчас твою голову воткну тебе же в зад, чистоплюй ёбаный, ангелов своих воспитывать будешь». А потом отрубил-таки этой дряни голову косой. Да… Как я и сказал ранее, в тот день в нём не осталось терпения, он был, кхм, на взводе.              — Это был пятый месяц Чистки, — медленно кивает Анаэль. — Все были и уже нетерпеливыми, и на взводе. Силы кончались, надежда на то, что этому придёт конец, погасала, а в нас оставалось только раздражение.              — И при этом парочку из этих тварей Асми решил сделать своим детским садом? — с переполняющим всё тело скепсисом тянет Колбрис.              — Иногда мне казалось, что он выбирает на войне сторону по принципу «Лишь бы против Михаила», — морщится Миша. — Но это было моей эгоцентричностью, сейчас я понимаю причины, по которым он выбирал ту или иную сторону. А возвращаясь к Мефу, да, в тот день мы начали общаться ближе. Казалось бы, он облил меня ведром, нет, огромным тазом матюков и раздражения, но всё же он мне помог. Я бы даже сказал, спас меня в тот день. Потому что… Не думаю, что я перенёс бы следующую атаку этой твари.              — Да я сам там чуть не сдох в очередной раз, — фыркает Меф, вернувшийся в привычную форму.              Разве что теперь штаны у него… Да, штаны жалко. Если их снять и посмотреть со стороны, наверняка уже и не поймёшь, что когда-то это были штаны.              — А мне вот интересно стало, — тянет Анаэль. — В истинной форме нижняя половина твоего тела — волчья, но… Что насчёт члена?              — Ань! — вспыхивает красным Михаил, глядя на хитро усмехающегося Анаэля.              — А тебе только дай чью-нибудь письку порассматривать, да? — огрызается Меф. — Ебать тебя это не должно.              — Ещё как не должно, — тут же усмехается с крайне высокомерным видом Анаэль. До Мефа доходит с задержкой.              — Я имел в виду эта информация, а не!.. Блять, всё, не важно, — резко встряхивает головой Мефистофель. — Тросы натянуты, плёнку я закрепил. Если бы дом так плотно не окружали деревья, можно было бы сделать нормальный шатёр, а то это — сомнительное творение инженерии и архитектуры, — кивает вверх, на образованный над хижиной навес из тросов с накинутой плёнкой, закуривая.              — Гроза всё ближе, — подмечает Колбрис, когда новый порыв ветра с силой подбивает в плечи. — Даже под навесом я бы не рекомендовал в такой темени что-то делать, Меф.              — И не буду. Спасибо за помощь, — улыбается, коротко сжимая плечо Колбриса. — А теперь… На пару часов, пока гроза не пройдёт, разойдёмся по своим делам.              — У тебя есть дела? — в этот раз Анаэль звучит искренне заинтересованно.              — Асми отрыл мне паб, который надо воскресить, а я до сих пор не дошёл до него со всеми этими делами. Даже глазком не глянул. Пора это исправить. Надо оценить обстановку, ремонт. В любом случае планировку придётся переделывать. Вряд ли в том пабе есть бойцовский ринг. А в моём пабе он должен быть.              — Помочь тебе? — спрашивают Колбрис с Михаилом в один голос.              — Ого-о-о, сколько желающих, — довольно усмехается Меф. — Ну, посмотреть-то я сам посмотрю, а дальше, может, и втяну вас в эту авантюру. Я был бы рад видеть тебя с гитарой на сцене, Миш. Когда всё отстроится.              В небе слышится первый раскат грома. Сыплются первые крупные капли, пока редкие, но уже многообещающие. Почему-то при взгляде на затянувшее тёмно-фиолетовыми тучами небо Мефистофель загрустил.              — Миш, — обращается почти шёпотом, прикрывая глаза. Лицо Мефа так и остаётся поднятым кверху, ловит на себя холодные капли. — А ты ничего не знаешь про Чёртову дюжину?              — Они не могут проникнуть в этот мир из-за аномалии Гавриила, — тяжело вздыхает Михаил. — Но я думаю, это к лучшему.              — Я по Байри соскучился пиздец.              — Ты и с этим рогатым успел?.. Когда ты умудряешься влипнуть в дружбу со всеми???              — Надеюсь, у них там всё хорошо, — грустно улыбается Мефистофель, опуская лицо.              — Что такое Чёртова дюжина? — недоуменно спрашивает Колбрис.              — У-у-у, бля, тебя вообще в курс дела не ввели, да? — потирая зажмуренные глаза, стонет Меф. — Ладно, пойдёшь со мной в паб, я тебе всё расскажу. Доверься гиду Мефистофелю.              — Ты тоже испытываешь это дикое желание? — начинает очень уж твёрдо Анаэль, поворачиваясь всем корпусом к Михаилу, — Просто взять их за головы и… — после этого он делает движение руками, будто бы притягивает две головы за волосы друг к другу и вжимает лицами один во второго.              — Мы уже уходим! — спешит сказать Михаил, резко обхватывая Анаэля вокруг плеч и уносясь с ним куда-то по тени.              — Не обращай внимания, — настойчиво просит Меф.              — Постараюсь… — тянет Колбрис, замерев взглядом на месте, где только что был Анаэль. — Он ведь в этой своей пантомиме не лбами нас ударил, да?..              — Даже не надейся.              — Понял.       

***

             Пока Мефистофель с Колбрисом возились с крышей Михаила (буквально), Арсений с Даней усердно работали над крышей Распа (не буквально).              В плену у кибер-богов с Распом действительно случилось что-то неладное. Какую бы проверку его системы Арсений ни запустил, везде, абсолютно везде находятся самые разные сбои. Он не выходит на контакт, если и отвечает, то отрывистыми, совершенно не содержательными в информативности фразами. С каждым получасом работы Арсений волнуется всё сильнее.              Расп будто бы выпал из реальности, пусть вне цифровой и не существовал особо. Мало всех этих сбоев в его кодах, у него будто бы деградировали показатели Тьюринга. Голос звучал более механизированным, эмоции с большим трудом проклёвывались в коротких фразах. Что бы ни делали с Распом в сетевом плену, это что-то сломало в нём. Арсений начинает себя грызть: они должны были действовать быстрее, они затянули, поздно начали двигаться, зря надеялись на силу одного только Распа, поставив его против троицы агрессивных ИИ-богов.              Результаты новой проверки…              — Как это возможно? — вырывается осипло из побледневших губ.              Весь код, всё цифровое полотно — сплошные сбои, взломанные подфункции, разрушенные установки. Весь экран рябит выделенными красным строчками. Ошибка на ошибке, сбой на сбое. За последние сутки — свыше четырёхсот перенесённых кибератак, больше шестидесяти обезвреженных вирусов.              — Мы видели, что он атакует Хельхейм изнутри, — качает резко головой Даня. — Это какая-то ошибка. Если бы его система действительно подвергалась такому количеству атак, когда бы он ещё сам атаковать успевал?              — Нет… Он бы смог, — с силой жмурясь, шепчет Арсений. — Но это критический урон. Его не лечить, его воскрешать надо, Дань. Он в щепки…              — Подождём результата последней проверки, — всё не принимает реальность Поперечный, упрямо впериваясь взглядом в экран, на котором идёт загрузка последней, пожалуй, самой важной проверки.              Она должна показать состояние психики Распа. Даня запустил эту проверку первым делом, но она до сих пор в процессе. То, как медленно идёт полоска загрузки, сводит с ума. Дело явно не в слабом оборудовании, дело в том, что в Распе повреждений больше, чем он сам есть.              При взгляде на Даню и Арсения Антон ворочает нервно кольца на пальцах. Ему хочется сказать, что всё будет хорошо, но сейчас это прозвучит глупо. Особенно от него, совершенно не разбирающегося в этом всём. Хотя даже ему видно, что хорошим и не пахнет.              — Даже если он стал грудой осколков, мы его соберём, — спокойно говорит Виктор, не отрывающий взгляда от ползунка загрузки сканирования. — Вы, я, Бельфи, Рарог и осколки — это уже не с нуля собирать. Главное, чтобы в нём осталась часть конструкта личности, — всё-таки из Брагина вырывается тихий вздох. — А что с ней, мы узнаем через пару минут, сканирование почти завершилось.              — А мне уже хочется убежать, чтобы не видеть результаты, — зажимая лицо ладонями, прерывисто шепчет Арсений. — Мы должны были…              — Дело не во времени, — обрывает Виктор, но тут же заставляет себя смягчиться. — Мы сделали всё, что могли, Арсений. Все эти кибератаки, взломы и вирусы он перенёс в первые двенадцать часов своего пребывания в Дикой Сети и Хельхейме.              — И если бы мы занялись Распом раньше, чем возвращением Мефистофеля, мы бы потеряли и Даню, и Виктора, Арс, — тихо говорит Антон. — Я тоже, нет, мы все волнуемся за Распа, поверь, но надо решать проблему, а не впадать в панику.              — Да, да, ты прав, конечно, — бормочет Арсений, потирая замёрзшие ладони. — Даже если повреждения и здесь окажутся критическими, мы сможем его восстановить.              — Заранее попрошу тебя не делать глупость, — требовательно говорит Виктор. — Я не позволю тебе отдать ещё один осколок души, если это будет необходимо для восстановления Распа. У твоей души осталось слишком мало света, ещё одно разделение она не переживёт, погаснет, Арсений. Ты меня услышал?              — Да…              — Хорошо, — удовлетворённо кивает Виктор, возвращая цепкий взгляд к экрану.              При новом зрительном контакте с Арсением Антон хлопает ладонью рядом с собой, зазывая на диванчик. Бросая взволнованный взгляд на экран, Арс всё-таки присаживается рядом и сразу же роняет голову на плечо. Всё, что сейчас в силах Антона, — продолжать поддерживать, присматривать, не позволить сделать глупость.              Виктор прав, душа Арсения измельчала, ещё один раскол она не переживёт. С тем, какую сильную привязанность и любовь Арс испытывает к Распу, от него можно ожидать героической (суицидальной) глупости. С учётом того, что его душа приобрела оттенки зелёного, шансы этого исхода вырастают. Антону сейчас нельзя лишний раз моргать.              Возможно, стоило бы попросить Даню заранее провести с Арсением профилактическую беседу. Подготовить его к возможной потере Распа, объяснить, как справляться с этой утратой. И Антон бы попросил, только вот Даня выглядит не лучше Арсения. Такой же нервный, бледный. И если от Арсения за версту несёт отчаянием и виной, то от Дани пахнет отрицанием. И это так на него не похоже…              Даня ведь похоронил стольких людей: сослуживцев, друзей, боевых товарищей. Похоронил и не одного питомца, в котором души не чаял. А сейчас идёт трещинами от одной мысли, что они могут потерять Распа. Лишь сейчас Антон задумывается и понимает, что совершенно не знает, что для Дани значил и до сих пор значит проект «ОДА». Что для него значит Расп.              К ним приходит Асмодей. Если даже Антон уловил запах херовых Даниных эмоций, то Асми наверняка почувствовал через «ошейник» в разы ярче. Асмодей ничего не говорит, не спрашивает, застывшая на последних процентах полоска загрузки говорит ему достаточно. Наверняка Асми знает, что это всё значит для Дани, в его глазах слишком много болезненного понимания.              — Так и застыла? — хмурясь, спрашивает пришедший Бельфегор. — Может, подвисло?              — Нет, десятые процента сменяются, — качает головой Виктор. — Но сканирование действительно идёт чертовски медленно. Я подумал, что Расп сопротивляется анализу, но тогда загрузка периодически отскакивала бы в процессе назад, а такого не происходило.              — Если что, у нас сильная команда, мы быстро его на ноги поставим, — всё пытается себя в чём-то убедить Даня.              Асми косится на него с заметным сочувствием.              — Осталось две десятых последнего процента, — взволнованно оповещает Виктор, переминаясь с ноги на ногу, быстро перенося весь свой вес обратно на здоровую ногу.              — Присядь, не мучай бедро, — требует Бельфегор, подтягивает стул.              Брагин не спорит, усаживается слепо, держась за спинку. Не отрывает взгляд от полосы загрузки. И наконец… Сто процентов.              — Озвучить результаты проверки, — вскочив с дивана, отдаёт команду Арсений.              — Личностная структура критически повреждена, — начинает отчёт механизированный голос встроенного в Распа ИИ. — Повреждения превысили допустимый лимит. Ментальные установки разрушены. Стрессоустойчивость сломлена. Адаптация после повреждений… невозможна. Ментальные ресурсы ниже одного процента, но не отсутствуют. Способность к коммуникации составляет 4,2% из пятисот. Усвоение новых данных — невозможно. Прогнозируемая реакция на раздражители низшего порога — вспышка паранойи. На раздражители среднего порога — дереализация. На раздражители высокого порога — самоуничтожение. Социальные навыки сведены к самоизоляции. Самоощущение — потеряно. Мотивирующие функции: вера — уничтожено, надежда — уничтожено, эмпатия — отсутствует, смысл существования личности — потерян. Итог: глубокая посттравматическая дереализация, шок, апатия. Прогноз: потеря ментальных функций, глубокая депрессия, самоуничтожение. Психологический профиль: уход от реальности в качестве защитного механизма.              Твою же. Сука. Мать.              — Он не хотел пересекаться с паранормальным, — глухо шепчет Арсений, пусто смотря на экран. — Он будто знал, чувствовал… Он не хотел, а мы его всё равно втянули…              — Перенесём его на материальный носитель, — твёрдо говорит Виктор. — Арсений! — замерший Арс дёргается, поворачивая резко к Брагину лицо. — Перенесём его на материальный носитель, установим ограничения на самоуправление. Сугубо для его же безопасности, чтобы не прикончил себя.              — Д-да, да, хорошо, — дёргано кивает Арсений, подходя на дрожащих ногах к панели управления.              — На материальный носитель? — доносится из динамиков ломающийся, механизированный голос Распа. — На чип? Снова в клетку?! Я не хочу! Нет!              — Твою мать, — дёргается Даня, спеша отключить микрофон, который остался включенным с последней беседы с Распом.              — Я не позволю, — голос Распа совершенно искажается, превращаясь в низкий механизированный рык.              — Отправлен запрос о помощи! — читает уведомление на экране Виктор. — Кому? Кому он мог отправить запрос?! Арсений!              — Несанкционированное проникновение в систему лаборатории, — оповещает из динамиков раздражающе спокойный голос Рарог. — Взлом системы безопасности. Угроза первого уровня. Фиксирую масштабную утечку данных.              — Этого, блять, ещё не хватало, — вспыхивает злостью Бельфегор, пытаясь остановить взлом, быстро строча в компьютере новый код, выстраивая стены защиты.              Только вот сносят их быстрее, чем Бельфи успевает отстраивать…              — Система защиты нейтрализована, — сообщает Рарог.              — Это кто-то из Хельхеймовцев? — взволнованно спрашивает Виктор, а свет по свей лаборатории начинает мигать.              — Нет! Кто, чёрт побери, такой Аполлон?!              — Что? — едва слышно спрашивает Виктор, тут же смотря на Арсения. — Он же простой библиотекарь, у него нет «меча», чтобы вот так…              — Разве что кто-то ему этот «меч» дал, — глухо произносит Арс, указывая на экран, где показывалась сетевая проекция Распа.              Рядом с сжавшимся в темноте синим призраком появляется сияющий золотом силуэт.              — Системы лаборатории, — начинает Рарог, но с каждым словом голос её звучит всё страннее, — полностью выве...де...ны из стро…              Ставший низким протяжным воем голос Рарог отдаётся эхом по всей лаборатории. Все помещения погрузились в тьму. Свет ламп, компьютеров, капсул с гибридами — всё погасло.              — Мы в полной пизде, — сквозь рык выдавливает из себя Виктор, включая фонарик на телефоне. — Откуда у Аполлона такие навыки?! Вы двое опять что-то тайком добавили в функции ИИ?!              — Нет, — резко хмурится Даня. — Над ним работал Расп.              — А какого хера вы решили, что доверять работу над ИИ другому ИИ — это охуенная идея? — разводит руками Бельфегор.              — Эй! Что произошло?! — громко спрашивает из другой комнаты голос Левиафана. — Света нигде нет?! Кто-нибудь!              — Вить, беги к нему, — вдруг спохватывается Бельфегор, а и так бледное лицо становится совсем белым. — Он до ужаса боится темноты, у него может крыша поехать, пожалуйста, иди быстрее к Леви!              Асмодей создаёт огненный шарик в своей руке, как бы показывая «без света мы не останемся, иди».              — Кто-нибудь меня слышит?! Почему так темно?!              — Я бегу, бегу к тебе! — поспешно убегает с фонариком Виктор. — В какой ты комнате?!              — Твою мать, капсулы, — взвывает Бельфегор. — Лаборатории нельзя оставаться обесточенной. Асми, мы должны проверить щитки, быстрее. Нет, стой, — резко останавливается в дверях, Асмодей чуть не поджигает ему волосы. — В лаборатории ещё остались люди???              — Женя и Адриан спали в гостиной. А что? — взволнованно спрашивает Асмодей.              — Без электричества капсулы вскрываются, гибриды агрессивны, — срываясь с места, тараторит Бельфегор.              Несмотря на огонь Асми, коридоры лаборатории всё равно погружены в глубокий мрак, Бельфегор бежит фактически вслепую. В соседней комнате находят успокаивающего задыхающегося Левиафана Виктора.              — Рыжий, перенеси Леви на поверхность и приведи в себя! — отдаёт на бегу команду Дане Бельфегор.              Вылетая из-за следующего поворота коридора, Бельфегор врезается в кого-то большого и даже пугается поначалу, но быстро выдыхает, видя светящиеся в темноте оранжевые глаза.              — Ал, нужно собрать по лаборатории гибридов! Если нужно… убей.              Аластор без лишних слов кивает и начинает перемещаться по лаборатории облаком дыма, собирая в себя всех очнувшихся от сна гибридов. Вот, где вся злоба Белоснежки: в этих тварях. Они не голодны, на них не нападают, но они рвутся убивать. Просто потому что хотят. Аластору стоило спросить, сколько этих «чудных» зверушек у Бельфегора в целом, он что-то совсем не уверен, что собрал всех…              — Я собрал двенадцать тварей, забаррикадировал их в большой круглой комнате, — отчитывается Аластор, возвращаясь к Бельфегору. — Сколько их всего?              — Четырнадцать!              — Значит, где-то ещё две.              — Адриана и Женю мы нашли, — отчитывается Арсений. — Поз перенёс их отсюда вместе с той девочкой.              — Девочкой? — переспрашивает Бельфегор. — Не важно. Ал, поищешь ещё двух гибридов? Среди них не было маленьких, не пропустишь. Я должен заняться электричеством.              — Леви вынесли? Он же ёбнется в такой темени.              — Вынесли, вынесли, — нетерпеливо отвечает Бельфегор. — Найдёшь оставшихся гибридов?              — Не вопрос, Эльза, — хмыкает Аластор, уходя во тьму спиной.              — Вы двое, — ловит Антона с Арсением за плечи Бельфегор. — Присмотрите за рыжим. Если Леви уже накрыло, то спасать надо его, а не Левиафана.              Арсений с Антоном кивают синхронно и, вцепившись в ладони друг друга, порываются по тени на поверхность. Несмотря на то, что уже день и небо стоит над подземной лабораторией ясное, Левиафана не отпускает. Но он и не в настолько критическом состоянии, чтобы впасть в ярость.              Мозг Арсения подкидывает вопросы из разряда «А как он с таким страхом темноты столько продержался на дне океана?», а потом Арс понимает: именно из-за этих веков под толщей у Левиафана и появилась эта фобия. Его сознание обманывает его же, убеждая в том, что он снова оказался там, куда его бросили и забыли. Там, где его оставили в одиночестве, в абсолютной изоляции.              Судя по тому, что Даня вновь и вновь повторяет «ты больше не там, ты на поверхности, никакой воды, оглянись», он пришёл к тому же выводу.              — Если он так боится темноты, как он жил в пещере? — потерянно хмурится Антон.              И правда. Может, другие иронизировали, говоря о пещере? Но Арсений уверен, что они говорили всерьёз. Может, это была очень хорошо освещённая пещера? Но для того, кто боится темноты настолько, всё равно странно. Чем пугает дно океана, кроме темноты?.. Бесконечностью пространства.              Арсений буквально за минуту, туда и обратно, проносится к нужному месту и возвращается с большой картонной коробкой, оставшейся у них с Антоном на балконе после покупки нового холодильника.              — Сейчас будет выглядеть очень странно, — бормочет Арсений, вырывая руками часть боковой части коробки, чтобы внутрь проникал свет. — Но так надо, просто поверьте, — говорит он и надевает здоровую коробку на сидящего на траве, обнимая свои колени, Левиафана.              — Арс… Это не смешно, — укоризненно говорит Антон, склоняя голову набок. — Ему же правда плохо.              — Вот такой я человек в твоих глазах, да? — измученно вздыхает Арсений.              — Агорафобия? — удивлённо спрашивает Даня, резко поворачиваясь к Арсу.              — Я так думаю, — неуверенно отвечает Арсений. — И надеюсь, я прав. А то получается, я просто засунул одного из Первейших в коробку из-под холодильника… Агорафобия — это противоположность клаустрофобии, — объясняет Арсений, когда Шаст окончательно теряет смысл происходящего. — Думаю, темнота и слишком большое, я бы сказал, бескрайнее пространство — для него теперь триггеры. Допустим, пещеру можно осветить, но зачем жить в таком ограниченном, наверняка узком, сжатом пространстве? Только если ты не чувствуешь себя там комфортно и в безопасности.              — Ну что? Получше? — заглядывая в прорыв в картоне коробки, спрашивает Даня. — Ему получше, ты был прав.              — Слава… Сатане.              — Ага, — усмехается весело Даня, подскакивая на ноги. — Что ещё Расп мог изменить в Аполлоне? — тут же возвращается он к проблеме. — Может, Аполлон сможет его восстановить?              — Как?.. — с открытым отчаянием спрашивает Арсений, всплёскивая руками.              — Ну знаешь, он раньше и на подобное не был способен. Бельфи прав, мы должны были следить за тем, что именно Расп химичит с Аполлоном. Но мы ему так слепо доверяли… Любимый, сука, человеческий, блять, фактор. Фактор от слова «фак».              — Я понимаю ваши эмоции, — неуверенно начинает Антон, — но, наверное, не разделяю… Судя по тому, что Аполлон не объявился раньше, те обновления, о которых с восторгом пару раз упоминал Расп, только недавно установились. Да, мы все доверяли Распу, но хотите сказать, что не заслужено? Думаете он правда мог сделать что-то безумное, агрессивное или что-то типа того? Это же Расп. Несмотря на обещанную системой вспышку паранойи, он позвал на помощь Аполлона. Что, если… За последнее время именно он стал Распу ближе всех? Да, такие мысли немного вызывают ревность, но это ведь хорошо. Даже в таком состоянии Расп ему доверяет, а Аполлон, судя по всему, теперь не просто библиотекарь. Если он смог взломать систему лаборатории Бельфа, на каком уровне он владеет вашими навыками?              — На крайне высоком, — сосредоточенно рассматривая лицо Антона, отвечает Арс.              — Какие у Аполлона в таком случае шансы восстановить Распа?              — Шаст, — тяжело вздыхает Даня, качая опущенной головой. — Ты упускаешь из виду важную деталь. Расп может действовать по своей инициативе, отклонять запросы или не подчиняться приказам, потому что он не только ИИ, но и конструкт личности. Про Аполлона этого не скажешь, он только ИИ. Другими словами, его характер, принципы и даже скин внешности — это только ширма личности, а на деле он просто программа, которая будет подчиняться своему администратору.              — А администратор Аполлона — это Расп, — тяжело вздыхает Арсений. — Даня хочет сказать, что Аполлон не возьмётся за лечение Распа, потому что он сам в теперешнем своём состоянии не отдаст команду его исцелить.              — А у Аполлона нет личной мотивации, он не проявит инициативу.              — Я в этом не уверен, — хмурясь, качает головой Антон. — Вы же слышали, как Расп о нём говорит. Слышали ведь. Это не просто восторг от какого-то своего проекта. Он тосковал по нему, скучал, рвался избавить его от оков, укрепить, защитить, совершенствовать. Это привязанность, чёрт, нет, ладно, я не побоюсь этого слова — это, блять, любовь.              — У Распа к Аполлону… Да. Но у Аполлона по его природе не может быть чувств к Распу, — со скорбным лицом, будто бы пятилетнему ребёнку, объясняет терпеливо Арсений.              — Блять, да нет, не может такого быть, — протестует Шаст. — Вы как будто бы Распа совсем не знаете, вот честно! Он рассудительный, умный, высокоморальный. И вот со всем этим, вы думаете, что он мог бы влюбиться в, э, скажем, холодильник? — указывая ладонью на коробку, в которой сидит Левиафан, спрашивает взволнованно Антон. — Хорошо, вы явно не понимаете, к чему я клоню. В первую очередь, какая бы между нами ни была связь, хоть сама судьба, родственность, мы всё равно всегда смотрим на внешность. Допустим, изначально Расп запал действительно на «ширму». На этот ваш сетевой скин, манеру речи, образованность. Но я вот, что хочу сказать. Сколько Расп уже работает над Аполлоном?              — Не меньше семи лет, и это только, как мы знаем, — непонимающе хмурясь, отвечает Арсений. — А сколько на деле, знает только Расп. К чему ты ведёшь?              — О каких обновлениях Аполлона нам известно? Прокачка эмпатии, — загибает пальцы Антон, — уничтожение цензуры прошлой власти Союза и вот это, новые навыки. Но не кажется вам, что со всей производительностью Распа, вот это — маловато за семь лет? Если Расп умудрился влюбиться в машину… Что ему мешало сделать из неё разумное существо и попытать удачи во взаимности?              — Что? Антон, только не обижайся, — начинает задабривающе Арсений.              — Что? Невозможно? А тот факт, что он уже создавал личности своими руками, тебя не смущает??? Или только я помню про реконструкты сознаний? — всплёскивает руками Шаст. — Если Аполлон — просто ИИ, зачем он похерил всю электрику в лаборатории, когда Расп отправил сигнал «просто вытащи меня отсюда»? — с нажимом спрашивает Антон. — Зачем он отрубил свет, вытянул из лаборатории данные, явно напал на Рарог? Это было не исполнение приказа, это была эмоция, — сквозь крепко сжатые зубы всё пытается доказать Антон.              — Если это правда так, — крайне взволнованно шепчет Даня. — Кого он взял для примера? С чьей личности делал реконструкт для слияния с Аполлоном?              — Расп — моё отражение, — тихо говорит Арсений. — А кого выбрал я?..              Глаза Арса и Дани медленно перемещаются к Антону. Понимание приходит с некоторым промедлением.              — О, — вырывается из Шаста. — Ну… Если так, то мы в полной пизде. Если Расп списал личность с меня, то Аполлон пиздец какой тупой.              — Ты не тупой! — возмущается Арсений.              — Ты же только что буквально срастил то, что два нетраннера, создавших Распа, не смогли срастить! И говоришь о тупости? — присоединяется к возмущению Даня, разводя руками.              — Это просто здоровая самокритика…              — Нихера здорового! — в один голос восклицают Арсений и Даня.              — Теперь понятно, что это была за «эмоция», — хмыкает Арс, чуть задирая подбородок. — Что ж, одно подтверждение в копилочку, что он выбрал для личности Аполлона реконструкт твоей, Шаст. Потому что именно ты, когда тебя просто позвали на помощь, прилетел бы за секунду и разнёс бы всё к херам на своём пути.              — Отключение света… Может, так Расп исказил способность Овна? — предполагает Даня.              — Как вариант, — тут же оживает Арсений, кивая. — Ша-а-аст, — тянет он с какой-то подозрительно хитрой улыбкой. — Закрой глаза.              — Что? Зачем?              — Просто закрой.              Антон с тихим вздохом подчиняется. Прикрывает веки. Чуть дёргается от ощущения холодных ладоней, лёгших на щёки.              — Представь, что я в крайне хреновом состоянии. Побитый, дрожу весь, не отличаю друзей от врагов…              Судя по глубоком голосу и тому, как Арсений растягивает слова, он хочет ввести Антона в транс. Это даже смешно, из Антона уже вырывается язвительный комментарий, он приоткрывает один глаз, но неожиданно находит себя рядом с истерзанным Арсовым телом. Какого чёрта???              — Я прошу тебя забрать меня отсюда подальше, в безопасное место, — звучит издалека голос Арса.              Блять, ну конечно. Всегда стоит держать в уме, что твой муж — проклятый медиум/демон-Рыбы! Конечно! Хоть бы предупредил, Антон чуть не словил удар.              — В самое безопасное место, которое ты только знаешь. Куда бы ты меня забрал, Шаст?              Куда?..              Антон присаживается рядом с иллюзией избитого тела на корточки. Пусть это лишь мираж, но мираж Арсения. Даже так необходимо проявить заботу, погладить по дрожащей спине. Вообще-то создавать такие иллюзии в сознании — насилие над своим партнёром, но да ладно, Антон потом это выскажет. Арсу в лицо. Настоящему Арсу.              Куда бы Антон сбежал с Арсением, если бы их преследовали и хотели убить? Где бы он спрятал Арса? Где уже известно, что безопасно? Где они уже прятались?..              — Данин домик за Найт-сити, — открывая глаза, шепчет Антон.              — Там как раз есть мощная техника, нетраннерское гнездо, — уверенно кивает Даня.              — Не надо, — останавливает его Арс, ловя за рукав чёрной толстовки. — Думаю… Пока его и правда стоит оставить с Аполлоном, Дань.              — Ты уверен? — обеспокоенно хмурится Поперечный, бегая взглядом по лицу.              — Да… Если кто-то и может позаботиться о конструкте моей личности лучше меня самого, то только конструкт личности Шаста.              — А если мы ошибаемся и Аполлон — просто ИИ?              — Надеюсь, — тихо вздыхает Арсений, смотря за горизонт, — мы не ошибаемся…