Изменения
10 ноября 2025 г., 21:01
Когда-то до пизды давно в Средневековье…
Полыхают белые паруса корабля по правому борту. Медленно, но верно он идёт ко дну вместе с перебитыми крысами, решившими, что моря — их территория. Единственное, что в этом всём удручает, что ко дну идёт этот корабль ровно так же, как и его собственный, как корабль Сергиуса.
Половина команды была перебита, половина посажена на шлюпки. Пусть сегодня и не самая худшая погода, но веры в то, что удастся доплыть на лодках до берега, у Сергиуса нет. Это так, иллюзия надежды… Но его команда заслуживает этого: хотя бы мизерного шанса на выживание.
Сам же Сергиус прыгать на шлюпку, бежать с тонущего, простреленного пушечными ядрами корабля напрочь отказался. Глупая, антижизненная традиция: капитан не бежит с корабля. Но, как по мнению Сергиуса, всё ровно наоборот. Это не традиция, которой с честью следуют лучшие капитаны, а якобы традиция, слух о которой пошёл именно из-за того, что настоящие капитаны предпочтут пойти ко дну, чем бросить свой корабль.
Эта развалюха на парусах — его жизнь, его история, его любовь. Оставить эту любовь одну? Бросить в одиночестве захлёбываться солёной водой и морской пеной? Нет, слишком нежные и тёплые у Сергиуса чувства к кораблю, чтобы бросить его. Да и если быть честным… Он сам не протянет долго: из простреленного чужим мушкетом бока льётся кровь, греет заледеневшие пальцы, зажимающие рану.
Прижимаясь крепко спиной к мачте, сидя посреди полыхающей палубы, Сергиус отсчитывает секунды. Вода всё ближе, корабль тянет ко дну. Для Сергиуса это честь: встретить Смерть вот так. После победы; позаботившись о своей команде; на своём корабле. До последнего на своих условиях. Как бы говоря, да, ты меня достала даже вдали от суши, девка с косой, но я всё равно умру так, как я хочу, а не так, как ты мне предписала.
А Смерть предписала Сергиусу мучительную жизнь в подмастерьях (рабах) у рыбака. Там он оказался в пять лет, там он должен был пахать всю жизнь, провоняв рыбной слизью, там наверняка и сдохнуть должен был. Нет. Нет, Муэрта не угадала, Сергиус сдохнет с улыбкой посреди моря, победив в отнюдь не равном бою, в котором не было и шанса победить. Да… Вот так…
Уже хочет испустить последний вздох, отдаться медленно подбирающейся тьме, но из соблазнительного покоя вырывает звук. Не плеск воды, не треск огня, не шум ветра, не взрывающиеся бочки с порохом. Шаги.
Чтобы узнать хозяина этих шагов, Сергиусу даже глаза открывать не надо. Грузный тяжёлый шаг, стук дерева о дерево, шаг-стук-шаг-стук.
— Ну и какого дьявола ты тут остался? — не открывая глаз, улыбаясь шире, давясь кровью в горле, спрашивает Сергиус.
— Кажется, я обещал остаться рядом до конца, — с усмешкой хмыкает Бурый, грохаясь рядом на палубе. — Я нашёл последние бутылки рома. Что думаете, капитан?
— Думаю, самое время их открыть и осушить…
Когда Бурый откупоривает пробковую крышку зубами, отплёвывая её в сторону, и протягивает бутылку к Сергиусу, он уже не дышит. Глаза замерли в одном положении, чуть сползла вниз по мачте ослабевшая спина.
Бурый укладывает бездыханное тело посреди палубы, кладёт бережно капитанскую треуголку на больше не вздымающуюся грудь. Вода поднялась, подхватила тело Сергиуса, тянет Бурого за ноги ко дну.
Половина бутылки рома вливается в приоткрытые, дрожащие губы. Допив оставшуюся половину, Бурый плотно привязывает себя к мачте вместе со всплывшим телом. Вода подходит к горлу, но Джон не задирает голову, а наоборот, опускает лицо вниз. Вдыхает ртом воду в лёгкие — ударивший в голову ром приглушает адскую агонию в разрывающейся груди. Несколько секунд притупленной муки — приятная пустота забирает и его.
Самоубийство? Нет, сдержанное слово: верность кораблю, верность капитану. В тот день морские воды забрали безумцев самых верных, которых видели за все времена.
***
Сейчас — Твою же мать, — кряхтит Дима, пытаясь вылезти из кровати. Похмелья не должно быть, в демонической-то форме, его, вроде, и нет. Да и вино, даже если оно Диониса, не бьёт так сильно, как Асмин виски. И всё равно Поз чувствует себя так, будто бы после того, как он отрубился, Даня с Салихом на нём чечетку плясали. Кости ноют, голова затуманенная, шея болит. Впрочем, с этим Дима знаком, и в ангельском воплощении такое случалось. Время от времени, стоило ему уснуть, как крылья вылазили из спины, спать с ними — сплошная мука. Однако, боль во всём теле из-за сна в неудобной позе — ещё хуже. И да, сейчас крыльев у него никаких нет (и слава, получается, Сатане), но под поясом было Данино бедро, а под лопатками — рука Салиха. Мало их конечностей ПОД Димой, так и НА нём были остальные. Вот и приходится сейчас выбираться из кровати так, будто бы ползёт по густо заросшему лесу. Это будит Даню, который зачем-то, блять, пытается утянуть Поза обратно в кровать со словами, что ещё рано. — Да отцепись ты, блять, — со смешком шикает Поз, пытаясь оторвать от майки Данины пальцы. — Ты меня с кем-то перепутал спросонок, — добавляет язвительно, вглядываясь в заспанные, немного опухшие Данины глаза. — Ёбаный рот, где я? — всё-таки просыпаясь, мямлит Поперечный, отпуская Диму. — У меня в кровати. Я на своём месте, а вот вы что тут делаете? Вообще не помню, как мы отрубились, — растирая брови, бормочет Поз. — Не помнишь? — состраивая крайне уязвлённый вид, охает Даня. — Такая ночь, док, ты был таким… — Щелбан. Помнишь? — Молчу, — охрипло смеётся Даня, вытягиваясь с тихим кряхтением на кровати. Выгибая скептично бровь, Дима наблюдает за тем, как Поперечный переворачивается на живот и, вытянув руки вперёд и задрав задницу, потягивается как-то совсем… по-собачьи? — Животные повадки со временем становятся более выраженными? — нацепливая на нос очки, без капли язвительности, скорее любопытствующе спрашивает Дима. — М? О чём ты? — хмурится Даня, принимаясь расшатывать Салиха за плечо. — Салам аллейкум, брат, день зовёт. — Как я здесь уснуть? — вскакивая с кровати, будто бы она горит, придушенно вскрикивает Салих. — Вот мне тоже интересно, как это мы так резко втроём тут отрубились, — упирая руки в бока, хмуро спрашивает Поз. И сверлит взглядом Даню, который уводит нарочито заинтересованный взгляд к окну. — Отвечай, Хьюго. — Да ладно вам, — тянет Даня, закатывая глаза. Сдаётся очень быстро. — Нам надо было поспать. А Салих засыпал меня скучными вопросами, а ты вообще начал в панику впадать из-за того, что Адриана с малой нет. Я решил, что отдохнуть прямо сейчас — отличная идея. — Ты нас усыпить? — шипит неверяще Салих. Досматривать, дослушивать эти разборки до конца Дима не хочет. Ему напомнили о том, что куда более важно: об Адриане и Кармен. Оставив Салиха в одиночку разбираться с Даней, Дима быстрым шагом проносится по дому в поисках Адриана и… находит. Теперь, слава кому бы там ни было, находит. Комната усыпана солнечными тонкими полосками из-за закрытых жалюзи на окне кухни и балконной двери. Множество солнечных штрихов скользят по медленно вздымающейся спине спящего Адриана. Густой тенью от своего тела он прячет так же спокойно спящую Кармен, сопящую прямо у его груди. Эта картина заставляет Диму замереть, затаить дыхание. Сейчас он может только смотреть и чувствовать. В отличие от Дани и Оксаны, Поз был на стороне Антона в убеждении, что на Адриана можно оставить ребёнка, но даже с этой уверенностью видеть такое… Это застаёт врасплох — приятно и тепло. Судя по тому, как Адриан лежит, судя по даже во сне немного напряжённому лицу, он в том виде сна, когда ставит себе, засыпая, твёрдую установку контролировать малейшее движение. Он так умеет, Дима знает давно. Только если засыпает безумно вымотанный или в плохом, нездоровом самочувствии, не контролирует себя. Или после тяжёлых дней, насыщенных на тревожность. Тогда тоже может не контролировать себя, обычно из-за кошмаров. Сейчас же, даже будучи спящим, Адриан отдаёт отчёт каждому минимальному движению своего тела. Вопрос, конечно, в том, насколько он отдыхает с таким сном и самоконтролем, но это всё равно восхищает. Из тёплых, умильных чувств Диму вырывает замеченная на плече Адриана рана: средней глубины порез, не обработанный и не перевязанный, края раны выглядят воспалёнными. Что ж, идеально и не могло быть. В мире, в реальной жизни и не бывает ничего идеального. Адриан Фелиос — тоже очень далёк от понятия «идеальности», но в этом его живость. Кажущиеся идеальными люди внушают в Поза параноидальный страх. Потому что подвох обязан быть, потому что идеальных не бывает, а вот тех, кто спрятал подвохи, лучше избегать. Всех «ровных», подозрительно отшлифованных до блестящей гладкости Дима боится. Обычно нормальные люди боятся тех, в ком недостаток на недостатке, подвох на подвохе. «Гладким» можно довериться, они предсказуемы и понятны. Адриан же никем не отшлифованная, изуродованная шероховатостями и выбоинами поверхность. И вместо того, чтобы скривить нос, убежать и больше не пересекаться, Дима в своё время почему-то решил, что эта «поверхность» — лучшая для того, чтобы ему на ней разлечься, обосноваться… Как там было в той старой песне? «Залечь на тебе пластом, как будто бы ты песок, а я скат или сом», да? Разбирая свои собственные мазохистские наклонности в выборе партнёра, Поз копается тихо в аптечке, вынимает необходимое для обработки и перевязи раны у Адриана на плече. Перекись, хлоргексидин, марля, вата, бинты, стерильные салфетки… Даже если откинуть всю концепцию родственных душ, а ведь её на самом деле можно откинуть. Да, в кругу Димы получается так, что большая часть его друзей с теми, с кем родственность душ связала. Но Даня и Асми, Олеся и Зар, Виктор и Бельфи, Мори и Гавриил? У них ведь нет никакой связи родственности душ, потому что у половины перечисленных и душ-то нет. Они выбрали эти отношения… У Дани в целом не было родственной, как у Вестника Смерти. У Олеси была родственная, но она стала Проклятой и была уничтожена ангелами. У Виктора родственная пропиталась Скверной и Прокажённостью, тоже ангелы испепелили. И тем не менее, они все нашли тех, с кем они могут быть счастливыми, невзирая на родственность душ. Наверняка могли бы и Дима с Адрианом. Найти кого-то другого. Сейчас об этом думать тяжело, со всеми воспоминаниями о том, как всё складывалось из жизни в жизнь, из века в век. Да, у Шаста с Арсом тоже не в каждой жизни всё путём было, но в каждой жизни у них что-то было. А Поз с Адрианом? То в друзей, то во врагов игрались. То больше с деловыми, то с отцовско-сыновьими отношениями плавали. Ещё и эти постоянные каноничные точки невозврата: Адриан впутывается в пиздец — Дима уходит. Почти всегда… Поз об этом думает не потому, что не счастлив сейчас, в таких отношениях, боже упаси. И не собирается как-то разрывать это и искать счастья с более «гладким» человеком. Ему просто интересно: почему? Почему именно в этой жизни их притянуло, как надо, без особых эмоциональных каруселей, без уходов Димы и предательств Адриана? Почему именно в этой жизни у них получилось сойтись? Дело ли в Адриане? Или в Диме? Или в обоих? Больше всего пугает мысль, что ещё просто не подошёл момент ключевого, каноничного момента, который происходил почти всегда. Пугает мысль, что всё это ещё ждёт впереди и, возможно, всё закончится, как обычно. — Плохие мысли? — с сонной улыбкой спрашивает шёпотом Адриан, вырывая из раздумий. Как давно он проснулся? Как давно открыл глаза и наблюдает за сменой эмоций на лице? Нет смысла гадать, Адриан и за секунду бы понял. — Хочу обработать рану на плече, — блекло улыбается Дима, пересаживаясь на другой край дивана. Адриан переворачивается, подтягивается повыше, чтобы опереться спиной на спинку дивана. Остаётся в полулежащем состоянии, только руку выдвигает в сторону Поза. Ничего не говорит и ничего не спрашивает, лишь рассматривает лицо. — Расскажешь, откуда рана? — принимаясь промывать ранение, спрашивает тихо Дима. — Арасаковская катана, — горько усмехается Адриан, шипит тихо от того, как рану начинает щипать. — У тебя с ними особенные отношения, — посмеивается тихо Поз. — То в башке у тебя, то руку пытаются отсечь. Можешь перемещаться по тени с помощью Молоха? — С чего ты взял? — чуть дёргается, взгляд начинает бегать по лицу Димы. Нервничает. — А где бы ты в Питере нашёл на свою руку арасаковскую катану? — дёргает бровью Поз, не отводя взгляда от раны, которую промывает. — Ты же знаешь, Адри, лучше бы нам быть открытыми друг с другом. — Ты об этом думал с этим похоронным лицом? — Похоронным? — возмущённо переспрашивает Поз, коротко смотря в глаза Адриана. — Не совсем. Отчасти. Не знаю. Что ты делал в Найт-сити? — Мелкую с собой не таскал, если что. Я поразвлекал её до часу ночи где-то, а потом уже, уложив спать, пошёл по тени по делам. — Это всё хорошо, но вопрос был не в этом, — тяжело вздыхает Дима. — Терпи, надо промыть нормально. Тоже мне, умник, додумался на открытую рану плед накинуть, сейчас, пока весь ворс не вымою, не выковыряю, не успокоюсь. — Щиплется, дуй хоть… Тихо усмехнувшись, Дима и правда начинает время от времени дуть на рану, тщательно промывая её. По-хорошему, её бы зашить, порез тонкий, но глубокий, нехороший — всякая грязь туда будет забиваться и воспалять только в путь. — Тебе не понравится, если я скажу, чем сейчас занимаюсь, — бормочет тихо Адриан. — А мне и, когда ты умалчиваешь, не нравится, — хмыкает Дима. — Ты будешь злиться. — Тогда мне тем более не нравится, что ты умалчиваешь. — Ты можешь не злиться, если я расскажу? — Ты всегда боишься, что я разозлюсь или обижусь, но я же никогда не злюсь и не обижаюсь, — многозначительно тянет Поз, заглядывая в глаза. — Так? — Просто тревожность, да? К этому ты клонишь? — буркает Фелиос, отводя взгляд в сторону. — М-гу-у-у. — Вообще-то ты злился. Причём пиздец как сильно злился. Когда я хотел свалить отсюда впервые. Не хочу снова поднимать эту тему. — А вот сейчас, сердечно извиняюсь, конечно, но давай факты не будем искажать, — фыркает Поз, накладывая перевязь. — Я разозлился не из-за того, что ты хотел уехать из Питера, а из-за того, что ты пытался… Ты ведь сам всё знаешь, чего я распинаюсь вообще, — буркает недовольно, закладывая последний тур бинтовой перевязи. Вот правда, Адриан бы вспоминал это пореже. Примерно никогда. Да, если бы он никогда это не вспоминал, точнее, если бы он никогда это Позу не припоминал, жить было бы гораздо легче. И ладно бы ещё припоминал то, как Дима взбесился, когда Адриан требовал дополнительную дозу стимуляторов, с такого припоминания Поз бы мог выходить в плюс, в победу, мол, «я же о тебе же заботился, идиот несчастный». А вот с этого в плюс не выйдешь. Вот опять же, всё про то же! Про то, что отношения у них либо вообще не складываются, либо складываются через какую-то задницу. Они даже в этой жизни, где всё — наконец-то, не прошло и тысячелетия (прошло) — у них получилось, умудрились растянуть приход к тому, что есть, на грёбаную вечность. И в этот раз это точно Димин косяк. Вообще, в своё оправдание, если кто-то захочет Поза обвинить, он обязательно объяснит, что по Адриану «Ёбаному Пиздецу» Фелиосу сложно понять, всерьёз он пытается затащить тебя в отношения, хочет он только переспать или он вообще прикалывается и не хочет ничего. И не важно, что Адриан несколько раз абсолютно серьёзно и открыто, без капли шутки признавался в чувствах! Ну мало ли, всё ещё не понятно, ага, не понятно. В своё оправдание Поз будет говорить, что хотел получше понять, узнать Адриана Фелиоса. Что он из себя представляет, о чём думает, чем занимается, каких он взглядов. И не важно, что Дима был единственным, кому Адриан вываливал абсолютно всё в открытую. Подчистую всё. В то время, как Шасту ответы надо было выпрашивать, если не вымаливать, Диме было достаточно лишь спросить. Но нет, это тоже ещё не показатель особенности Поза. Нет. В своё оправдание Дима бы говорил, что ему казалось, что Адриан махнёт на него рукой, стоит всем тайнам Поза, до последней, открыться. И не важно, что тайны себя исчерпали ещё в Найт-сити, а Адриан всё никак не оставлял его в покое. Другими словами, своему избеганию вступить уже, блять, наконец, в проклятые отношения с Адрианом Дима найдёт сотню не очень-то правдоподобных оправданий. Лишь бы не признавать, что он был единственным, кто тормозил процесс. Единственным, из-за кого Адриан всё-таки отчаялся и махнул на всё это рукой. Если думать в масштабах времени всей жизни, это было не так давно, всего лишь пару лет назад. С теперешней памятью Димы, с тысячелетиями в памяти — это минуты. Всего две минуты назад, в этой самой квартире, та проклятая ссора. Ну как ссора?.. Ссорился только Поз. Адриан-то был спокоен внешне, приводил разумные аргументы, объяснялся связно, это из Димы хер пойми что попёрло. То ли попытки манипулировать, то ли ничтожно жалкие ультиматумы. Адриан хотел уехать из Питера. Мол, всё здесь наладилось, Арсений с остальными отстраивают своё идеальное государство, а со всей преступностью и её семенами, что остались от прежней власти, Адриан с другими уже разобрались. Всё якобы было расследовано, все дела закрыты. Питер стал настолько безопасен, что, видимо, скучен Фелиосу. На самом деле его слова звучали разумно. У него не было работы, которая уже стала частью него, работы, которую он любил. Он пытался перестроиться, стать таким же перевозчиком, как Шаст и Бурый, но его раздражала работа без мозговой активности. Да и без адреналина — тоже, если быть честным до конца. Адриан на глазах медленно увядал, он будто бы потерял один из главных для себя смыслов собственного существования. Хотя почему «будто»? Так и было. Он пришёл даже не предупредить, он пришёл тогда к Позу попрощаться. У него уже были билеты на ави и забронирована переправка по морю машины с байком. Все вещи собраны, всё спланировано. Шаст нашёл своё место, Бурый и Кларисса рядом, присмотрят, если что, — Адриан тут не то чтобы и нужен. Как-то так звучало то, что он говорил, хотя ничего подобного из его рта не вылетало. И всё было спокойно, Адриан даже, кажется, был рад вернуться в тот ад, из которого все обычно хотят сбежать. Прощался и говорил что-то с улыбкой про открытки из Найт-сити, а Диму переклинило. Нормально так переклинило. Ладно, Позу снесло крышу и понесло со злостью так, что он сам за своим языком не успевал. Вроде как, это он вечно Адриана останавливал и осекал, а почему-то начал его обвинять, что он в чём-то обманул и, видимо, не был никогда так уж заинтересован в отношениях, которые постоянно пытался построить. Пожалуй, это всё, что сказал — э, нет, кричал — Дима, разве что более развёрнуто и красочно. Буквально после каждой второй фразы вставлял злое «Нахера тогда всё это было?!», указывая ладонью то на себя, то на замершего с широко распахнутыми глазами Адриана. Адри вообще тогда был, мягко говоря, в шоке. Говоря открыто, Адриан был в полнейшем ахуе от таких предъявок. А кто бы ни был? Всё пытался захомутать мужика, и так, и этак, и тем, и этим — ничё не получилось, наконец решил отпустить, а тут что оказывается? А оказывается, он ещё виноват в чём-то в итоге. Ситуация из старых мемов: когда тебе говорят «иди куда хочешь», ты уже никуда, блять, не хочешь идти. Ты хочешь орать до потери голоса, пытаясь понять, какого чёрта тебя пытаются выставить виноватым. Но Адриан, тем не менее, не орал, у него другое проявление агрессии и стресса: ломанная улыбка с надрывистым смехом. Поза такая реакция, несмотря на то, что он прекрасно о ней всегда знал, выбесила ещё больше. Принял с какой-то стати на свой счёт. Чем дальше этот спор заходил, тем больше Адриан понимал, что он вообще нихуя не понимает. В моменте они будто поменялись с Позом местами, потому что обычно это ему удаётся взять ситуацию под контроль и разложить всё по полочкам, успокоить. А Адриан где-то паникует на фоне, выдирая волосы. А тут под эмоциями Дима, и Адриан пытался быть разумным и спокойным, но в итоге Поз только сильнее злился. Адриан не выдержал и сам психанул. «Я уже вообще нихуя не понимаю, чего ты от меня хочешь! — выпалил Фелиос, всплёскивая резко руками. — Если бы у нас были отношения, если бы тебе это было нужно, я бы остался, но их нет, Поз, блять, их нет, потому что ты не хочешь! И я не понимаю, какого хуя ты пытаешься обвинить меня в том, что у тебя нет того, от чего ты сам отказался! Если это какие-то русские брачные игры, надо было заранее предупредить, потому что я не в курсе!». Дима выкинул что-то вроде «просто иди уже на свой рейс, куда там тебе надо», а Адриан пригрозил разъебать табуретку ему об голову. Куда прославленная Димина честность девается в моменты обсуждения личных отношений, дел сердечных? Это безумно бесило, этот контраст: ты можешь мне доверять — это не значит, что я доверяю тебе. На самом деле это Адриана ранило на протяжении всего времени, как привязанность к Позу сформировалась. Именно это подпитало все сомнения насчёт присутствия у Димы ответных чувств, именно это утвердило в том, что нет никаких ответных чувств и надо просто уехать, забыть. С глаз долой — из сердца вон. Потому что в Питере Адриан Фелиос — мало того, что запылившийся, никому не нужный детектив, так ещё и отшитый, неудавшийся любовник, недоухажёр. Дима всегда выдерживал с ним грань «мы только друзья». Вот Адриан пришёл попрощаться с ним как с другом. Пришёл, охуел и не выхуел. До сих пор охуевает время от времени, это вспоминая, если честно. В итоге всё закончилось на том, что свои условия, свои ультиматумы, перебивая Димино «если бы это что-то значило, ты бы не сбегал», поставил Адриан. Пора было понять за всё время, что в том, что касается себя самого, собственных чувств, Дима становится с ним открытым и честным только в тот момент, когда его загоняют в угол. Можно было до бесконечности задавать какой-то вопрос, но лишь после того, как Адриан ставил перед фактом «я узнал, что в Союзе ты был...», только поставленный перед фактом чужого знания Поз начинал что-то рассказывать, раскрываться. Надо было лишь поставить его перед очередным фактом, загнать в очередной угол собственного уверенного знания, чтобы начал что-то объяснять или оправдываться. Адриан и поставил, прижал к стене и буквально, и словесно. С такими предъявами и эмоциями Поза не прийти к выводу, что он всё-таки смотрел на Адриана как на романтического партнёра, было невозможно. Никаких вопросов, уточнений, только упрямые утверждения, пока Поз не перестанет упираться, пытаясь отстоять разбитые убитым доверием границы личного. Только утверждения, да так, чтобы ни капли сомнения в голосе не проскользнуло, чтобы Диме не было за что зацепиться. Чтобы ему осталось только чистосердечное. Разве что «градус» этих утверждений наращивать нужно постепенно. «Ты хочешь, чтобы я остался». «Ты хочешь, чтобы я остался не здесь, а с тобой». «Я тебе нравлюсь». «Ты же сам устал, уже не хочешь от этого бегать, ну так скажи прямо». И последнее, контрольный выстрел: «Ты меня любишь». «Скажи прямо». «Я уже любил когда-то, это плохо кончилось, я больше не хочу, — с бесконечной болью, смешавшейся со злостью во взгляде и дрожащей улыбкой-оскале, ответил Дима. — Меня уже один раз втоптали в землю, наобещав всякой херни. Второй раз не потяну, слишком тяжёлое восстановление, ну его нахер». «Значит, не скажешь, что бы я ни пообещал?». «Не скажу. Теперь точно нет». «Тогда без слов. Поцелуй меня. И это будет согласием на отношения. И я останусь тут. С тобой». Можно ли это назвать условием? Наверняка можно. Хотя Адриан не чувствовал себя так, будто диктует какие-то правила, он лишь пытался найти язык, на котором они с Позом могли бы наконец сойтись в понимании. Не язык условий, а язык без слов и обещаний. «Ты думаешь только о себе, — улыбка у Димы уже совсем неестественная. — Даже в такой момент пытаешься урвать то, что только в твоих интересах». «Только в моих? — неверяще переспрашивает Адриан, бегая взглядом по напряжённому лицу. — Только в моих интересах, Поз? Если поцелуи и эти отношения — только в моих интересах, если не в твоих в той же мере, если тебе это не нужно, то нахер вся эта сцена?». «Если это так нужно, если такое условие, выполни его сам!». «Нет, — спокойно отвечает Адриан, выпрямляясь. Улыбается грустно, в такие моменты ему особенно жалко Поза. Потому что в такие моменты особенно ярко виднеются все его душевные раны. — Если я поцелую тебя, то это будет прощальный поцелуй. Если хочешь, чтобы это было началом отношений, если хочешь, чтобы я остался, это должен сделать ты». «Почему? Зачем? Что за правила, в чём, блять, вообще их смысл!». «Смысл в том, чтобы увидеть, что тебе это нужно так же, как мне. Настолько, что ты готов переступить через свои страхи и довериться, несмотря на то, как в прошлом заканчивались истории с доверием. Я тебе доверился, Поз. И ты знаешь, у меня говна за плечами не меньше твоего. У меня тоже доверие в полной заднице, у меня оно убито вообще ко всему, что дышит, под корень срублено, а то и выкорчевано. Но я. Тебе. Доверился, — тыча пальцем в чужую грудь, чеканит Адриан. — И я понимаю, что тебе больно и страшно, тебе особенно больно и страшно с этим, потому что у меня-то в общем, всё и все подставляли или пытались убить, а тебя предал любимый человек. Но ничего не получится, пока ты будешь уступать этой херне из прошлого». Может, это было несколько жестоко. Может. Однако, разве можно обвинить Адриана, сказать, что он был не прав? Кто захочет быть в отношениях втроём, где третий — призрачный облик чужого предательства? Адриану было важно, чтобы Дима осмелился на этот шаг, чтобы вычеркнул херню из прошлого ради хоть какого-то будущего с ним. Поз слишком долго ломался, и Адриан принял это за ответ. Не было никакого прощального поцелуя, он просто ушёл. Он ведь уже тогда помнил что-то из прошлых жизней, может ли быть, что это было его маленькой местью? Потому что это было первым разом, когда, не сумев достучаться, ушёл именно он, Адриан, а не Дима. Вторым разительным отличием было отсутствие у Поза такой гордыни, которая была в каждом прошлом Адриане. Ему не надо было удерживать себя от того, чтобы всё-таки рвануть следом, он не хотел лишиться столь дорогого ради сохранения призрачной независимости от другого человека. Всё-таки догнал Адриана, выскочил перед выезжающей со двора машины, чуть не угодив под колёса Шмеля. Фелиос такой самоотверженный жест не очень оценил, успел перепугаться, пока вжимал тормоза в пол. Вышедший из машины Адриан готов был его, несмотря на всё, с испугу и раздражения в асфальт-таки и закатать. А Поз всё-таки поцеловал. Сказать, что после этого всё встало на свои места и пошло как по маслу, — соврать. Впрочем, они только начали новую главу, а начинание — это череда проб и ошибок. Адриан и правда остался, причём не просто в стране, в городе, он остался у Димы в квартире. Видите ли, так будет удобнее и быстрее отстраивать, да и пропустится всякая формальная часть с переездом. Как по мнению Поза, это было наглостью — маленькой для Фелиоса, но достаточно большой для Поза. И всё же это было принято, как данность. И вот уже столько времени прошло, столько черновиков было доведено до ума, столько шероховатостей вышлифовано, а Адриан всё припоминает Позу тот день, тот разговор, это недопрощание. Для того, кто любит вспомнить всякие святые писания и притчи, Адриан слишком упорно игнорирует прекрасное высказывание: кто старое помянет — тому глаз вон. Хотя… Это, вроде как, не из религиозных писаний высказывание, но Поз закрывает на это глаза. — Почему мы вспоминаем об этом сейчас? — тянет Дима, убрав всё обратно в аптечку и вернувшись на диван. — Потому что никогда не угадаешь, что тебя может разозлить, — бурчит Адриан, растирая заспанное лицо. — Ты знаешь, что эмоционально непредсказуемый партнёр противопоказан тревожникам? — Я ещё как предсказуем, — посмеивается Поз. — Это скорее тревожники предсказуемым противопоказаны. — Не переводи стрелки, — щуря глаза, качает головой Адриан. — Мы же не ругаемся? — вдруг напрягается, вжимая голову в плечи. — Мы не ссоримся, да? — и бегает щенячьими, взволнованными глазами по лицу Димы. И чего вот это каждый раз трогает, как в первый? Поз время от времени задумывается о своей «нормальности», потому что ему кажется, что он увлёкся этим человеком именно из-за его неидеальностей. И контрастов, если уж до конца честно. Вот это, что наблюдается сейчас, одно из любимых противоречий: Фелиос, флиртующий направо и налево с преисполняющей его нахальной уверенностью, — Адриан, сводящий бровки домиком и спрашивающий одним лишь взглядом: «Ты же меня ещё любишь, да? У нас же всё хорошо, да?». Один из любимых контрастов, заспанный вид, его присмотр за мелкой и явная готовность поделиться новой тайной (только если Дима не будет злиться) — всё это вкупе размазывает по груди любовное тепло маслом по тосту. Глядя на Адриана, Поз только улыбается разморенно, а у Фелиоса, кажется, с каждой секундой всё больше глупых подозрений в голове появляется, судя по участившемуся обеспокоенно дыханию. Надо бы ответить на все озвученные и немые вопросы, надо бы заверить, что нет, они не ругаются, и у них всё хорошо. Надо бы заверить в этом и пообещать, что не будет злиться, какую бы ерунду Адриан не вытворил в этот раз, но что-то в голове совсем пусто. Приятно пусто. Ловя трепетно за щёки, Поз лезет целоваться. У замершего Адриана в голове стихает рой голосов, опешив, подавившись своими же словами. Теперь и у него в голове приятно пусто, но это оставляет наедине со своими мыслями, которые умеют лишь тревогу нагонять. Хочется утонуть в первом за долгое время поцелуе, отдаться ощущению любимых губ, по которым успел дико соскучиться. Но вместо того, чтобы отвечать на поцелуй, замирает всем телом, разгоняясь в паникёрских мыслях. — Отвечаю на вопросы, — всё-таки фыркает с усмешкой Дима, отстраняясь. — Нет, мы не ругаемся. Да, у нас всё хорошо. Нет, я не успел за ночь, напившись, сходить налево, и не из вины лезу целоваться, а потому что просто захотелось, и я соскучился. Адриан только рот открывает, но Поз продолжает отвечать на вопросы, которые откуда-то знает даже без озвучивания. — Да, мы напились, точнее рыжий нас всех споил. Мы собрались в ожидании пиздеца в виде прихода Целлади, но он не заявился, а нас понесло. Но ничего такого, единственный, кто ко мне клеился, это Даня. Но он просто издевается надо мной. Уже третью жизнь, — страдальчески вздыхает Дима, закатывая глаза. — Я просто соскучился, ты пиздец милый, и я хочу целоваться. Ах да, точно, у меня есть объяснение. Сахар упал, — прыскает со смеху Поз, снова затягивая в поцелуй. — Чего?.. — потерянно срывается прямо в губы, но всё-таки Адриан сдаётся. Забивает на сахар (?) и наконец отвечает на поцелуй с не меньшим желанием. Поцелуи с Позом как отдельный вид подзарядки, лучшее восстановление энергии, лучше сна даже. Адриан — солнечная батарейка, заряжающаяся именно от этого тепла, от этого солнца. Несмотря на пиздец, бывший в Найт-сити ночью, несмотря на щиплющую, болящую руку и вернувшийся недовольный (ревностный) бубнёж Стейтфилда в голове… Как же жить становится приятно. — Ну и ну, — тянет со смешком Даня, отрывая Поза с Адрианом друг от друга. — Постыдились бы, тут мусульманин вообще-то, — кивает в сторону замершего Салиха. — Я не иметь ничего против! — вспыхивая красным, восклицает Салих, зыркая на Даню. — И я не иметь права иметь что-то против вас в ваш дом, я… Я идти, — уже чуть ли не с паром, идущим из ушей, смущённо брякает Салих. — Куда ты идти, я тебе идти, блять, — ловя за плечи, фыркает Поперечный. — Ты не идти, ты стоять, понимать? — Вот почему я до сих пор плохо знать английский, — щуря на Даню глаза, бурчит Салих. — Если бы ты не начинать дразнить меня неправильными формами, переходя на корявый английский, я, слушая тебя, уже давно бы запоминать правильный разговорный английский. — Ты говорить самый правильный разговорный английский, самый правильный говорение говорить, — кивает Даня, улыбаясь от уха до уха. — Я сейчас его убивать, — переводя обречённый взгляд к Диме, шепчет обессиленно Салих. — Давай-давай, убивать противных американосов, — всё не унимается Даня. — Ладно, стой, стоп-игра! — взвизгивает, когда Салих щипает его с силой за шею, выкручивая пойманный слой кожи. — Мы опять на одной стороне, Салих, опять в одной команде, я хочу побольше времени вместе, а ты вечно куда-то хочешь уходить… уйти! — Опять на одной стороне? — склоняя голову набок, растерянно переспрашивает Салих. — Опять? Разве мы когда-то быть на одной стороне? — Э, да, в Ираке, — хмурится Даня. — Нет. Мы не быть на одной стороне. — Мы быть! Ай, блять, ай, мы БЫЛИ на одной стороне! Хватит щипать за шею, останутся синяки, Асми подумает, что у меня засосы, блять, и это будет проще объяснить! — Всё вылечится, ты же теперь настоящий шайтан, — посмеивается Салих, отпуская Даню. — И мы не были на одной стороне. Мы были солдатами буквально враждующих государств, это не одна сторона, Даниэль. — Но ты был с нами, ты был на нашей стороне! — Нет. Я был на стороне гражданских своей страны. Я не быть на стороне Америка. — Америка быть, б-была! Америка была на стороне ваших гражданских. — Нет, Даниэль. — Да! — Нет, это ты быть на стороне гражданских. Америка быть на стороне только Америка. — Ну знаешь ли, — надувается Даня. — Мне тут кое-что Сизый подсказывает, — тихо откашлявшись, нерешительно влазит в этот разговор Адриан. — Ты же сам прекрасно всё знаешь, Даня, про военные преступления во время той войны. — Вот только не надо мою страну ассоциировать с ублюдками, — кривится Даня, качая головой. — Но и с героями — тоже, — как можно мягче говорит Салих. — В том-то и дело, Даниэль, и то, и то — части вашей армии. Но солдаты — только пешки, как бы тебе ни не нравился этот мысль. — Да, плохой мысль, — поджимая губы, чтобы не заржать, Даня деловито кивает. — Я опять сказал что-то неправильно? — встаёт на дыбы Салих. — Я пытаюсь вести серьёзный разговор! Ой, достаточно, — фыркает надуто. — Пойду, у меня есть бизнес. — Почему ты использовал именно это слово? — всё-таки Даню прорывает на хохот. — Дела, Салих, в таком контексте говорят, у меня есть, что делать, у меня есть ВЕЩИ, которые надо сделать! Но если у тебя прямо-таки бизнес, дорогой, ха-ха, нет, я не могу! — Почему ты влез в этот разговор? — спрашивает шёпотом у Адриана Дима. — Твои дела как-то связаны с Америкой?.. — Только не злись, ладно? — Да не буду я злиться, — фыркает Поз. — Я вообще в последнее время думаю, кхм, чувствую себя так, словно вытвори ты что угодно, я не психану. С тобой буддистом стал, — усмехается тихо Дима, качая головой. — Мне кажется, что даже если окажется, что ты начал четвёртую мировую, ядерную войну, я всё равно останусь рядом. Нет, я не поддерживаю массовый геноцид, но а вообще… Люди от столетия к столетию становятся всё более злыми и тупыми, плакать по ним не буду, — легко пожимает плечами Поз. У Адриана медленно отвисает челюсть. Что вообще происходит? — Что с тобой сегодня? — неверяще шепчет Адриан, потряхивая Поза за плечи. — Тебя подменили? Я вообще с тобой сейчас общаюсь или с какой-нибудь одной из твоих версий??? — Да я просто пришёл к осознанию бесконечной любви к твоей сумасшедшей башке, — расплывается в улыбке Поз. — Он не в себе! — вскрикивает Адриан, резко смотря на Даню. — Что вы с ним сделали??? — Уже утро? — бормочет Кармен, проснувшаяся от шума. — О, здоровя-я-як, мне снилось, как мы раскидали тех копов! Мы их всухую размазали! Ты рулил, а я стреляла, пуф-пуф-пуф! — Каких копов? — удивлённо вскидывает брови Поз. — Здоровяк учил меня стрелять, а когда мы возвращались, за нами увязались ахентэс дэ полисиа! — Она ещё не проснулась, — резко мотает головой Адриан, смотря широко раскрытыми глазами на Поза. — Что? Нет! Это было на самом деле! — протестует Кармен. — Я опять превысил скорость, и за нами увязались легавые, — сдувается, сдаваясь, Адриан. — Не злись. Но надо было же от них оторваться, а то меня бы посадили! — Не пойман — не вор, — активно кивает Кармен. — Но они не то что догнать, они даже сократить дистанцию не смогли, а через пару минут мы уже были далеко от них! — В своё оправдание хочу сказать… — И мне дали пострелять из винтовки! Я разнесла пенёк! — И избила моё плечо… Но нет, катаной не она меня избила… — А ты свозил машину на техосмотр? — спохватывается Кармен. — У нас руль поломался. — У нас? — хмурится потерянно Адриан. — Нет, я не успел, да и Бурый, как оказалось, всё равно сейчас сидит с Мефистофелем… А Клариссе, ну, я не то чтобы ей не доверяю… Просто в последний осмотр она залила мне мотор пивом. — Хе-хе, пьяный Шмель. — Пьяный… Шмель, — на пару с Кармен, неожиданно даже для себя, Адриан сыплется со смеху. — Может, оставлять ребёнка на кочевника всё-таки не было хорошей идеей? — осуждающе тянет Даня. — Нет, всё ещё хорошая идея, — улыбается Поз. — Уметь стрелять в этом мире нужно, так что не вижу ничего плохого. — Кто это? — произносит одними губами Адриан, зыркая на Даню и указывая на Поза. — Так, ладно, я осмотрю твою голову, — садясь на корточки перед Кармен, говорит Даня. — Есть подозрения, что тебе мозги «улыбашкой» подплавило. — Тебе нельзя, — шикает Дима, ловя крепко Поперечного за плечо. — Арс что-то нахимичил, моя способность не вредит больше, — разводит руками Даня. — Я проверил на вас с Салихом ночью. Это я вас вырубил. И при этом вы чисты. Никакого проклятия Вестника, никакой аномалии. Не знаю, как наш полубог это сделал, но факт остаётся фактом. — И тем не менее, — встревает Салих. — На людях ты ещё не проверять, Даниэль. Не надо рисковать. Лучше проверить на ком-то, кого… не жалко, — неловко заканчивает Салих, опуская взгляд в пол. — Простите, — с натянутой улыбкой шепчет Адриан. — Но что вы только что сказали про Арсения? — О, это пиздец, — смеётся Даня, всё-таки оставляя Кармен в покое. — Они с Шастом походу не низшие, а полубоги, а Арсений управляет душами и подчистил мне... Много чего, видимо. — Я прямо вижу на твоём лице, как в твоей голове обречённо кричит Андрей, — сочувствующе улыбается Дима. — Обречённо кричит? — переспрашивает словно другим голосом, с изменившейся мимикой Адриан. Хотя очевидно не он, а как раз Сизый. — Я просто, нет, что с ним не так??? Почему это вечно происходит именно с ним, — забираясь пальцами в волосы, нервно, надрывисто смеётся Андрей. — Уму непостижимо, почему… как… — То есть в пророчествах такого не было? — удивлённо вскидывает брови Даня. — Да мне кажется, что уже все пророчества пошли по одному месту! — всплёскивает руками Андрей. — И из-за него! Опять из-за него! Он не лучший друг, он мой главный враг как пророка, да, это точно, — снова вырывается нервный смешок. — Это опасно для нас? — похолодевшим голосом спрашивает, разумеется, Стейтфилд, смотря исключительно на Даню. — Не думаю. Пока это только спасает нас. Это он разобрался с теми богами. Он вернул Неши звезду. Он очистил меня от боли и проклятия Вестника. И хер знает, с чем ещё он может помочь, — пожимает плечами Даня. — Значит, он очень мощный союзник, пригодится, — удовлетворённо кивает Стейтфилд, уходя в тень сознания. — Пригодится для чего? — подозрительного щурится Даня. — У нас тут, эм, своего рода коалиция с секретным заданием, — нервно улыбается Адриан, которого оставили одного разбираться, объясняться с этим всем. — Так, раз уж тут и Поз, и ты… Почему бы не рассказать вам обоим сразу, да? — выбираясь из кровати, уходя к плите, бормочет Адриан. Даже удивительно, как все относительно спокойны. Адриана бы должна пугать складочка меж бровей Дани и сложенные на груди его руки, должен бы настораживать пронзительный взгляд Поперечного. Только вот пугает его противоречиво слишком уж спокойный, будто бы смирившийся Поз. Блять, нет, не смирившийся, принявший. Улыбается спокойно, всем своим видом показывает: «Если ты устроил конец света, я подержу тебе свечу». Вот это реально пугает! — Так, да, — тянет Адриан, с трудом отводя взгляд от Поза. — Если максимально вкратце, то мы пытаемся создать из секты орган самоуправления, который перерастёт в отдельную палату правительства для возрождения старой Америки. У Дани лезут на лоб глаза. Салих с тихим «во что я вечно ввязываюсь?» оседает на стул у кухонного стола. Кармен, как ни в чём не бывало, расчёсывает спутанные после сна кудряшки. А Поз, пересевший за стол, подпирает голову рукой и смотрит с интересом, как бы спрашивая: «Ну и как успехи?». Нет-нет, это ненормально! — Под «мы» кого ты имеешь в виду? — единственное, что в итоге спрашивает Дима. Без настороженности и раздражения, абсолютно спокойно. Будто бы спрашивает имена членов футбольной команды, за которую Адриан решил болеть. — Мы… Я, зверинец в моей голове, несколько информаторов и фиксеров, включая в первую очередь Реджину, конечно же… Ира, как внедрённый агент, узнающий обстановку и медленно навевающий секте другие настроения. Ну и… Втянул ночью в это ребят Жени, «Цербер» с Пашкой. — Ого, уже немало народу собрать успел, — хмыкает удивлённо Дима, принимаясь заваривать всем присутствующим кофе. Кроме Кармен, ей будет какао — ставит кипятиться молоко. — Меня пугает его спокойствие, что с ним??? — в очередной раз спрашивает Адриан. — Его спокойствие? — встряхиваясь, оживает Даня. — Это тебя пугает? А то, что ты начал, тебя, блять, не пугает, Адриан??? — Немножко волнительно, но у меня уже был опыт с переворотом, — нарочито смущённо, переминаясь с ноги на ногу, изображая нерешительную барышню, бормочет Адриан. — Нет, это меня не пугает! А то, что Поз будто бы под травкой — пугает ещё как! Ты с ним что-то ещё сделал, когда усыпил? Может, он всё-таки с заразой, которая, между прочим, меняет личность, а? Ты не подумал? — Во-первых, та зараза получилась в результате соединения аномальных особенностей моих И Виктора, а не только во мне дело. Во-вторых, будь это та зараза, она бы давала о себе знать совершенно по-другому и спустя длительное время. В-третьих, он ведёт себя не как под травкой, а как влюблённый идиот. Да, для него нехарактерно, но и сильнейших из нас скашивало этой неизлечимой болезнью. В-четвёртых, нельзя построить государство, используя религиозных фанатиков! — Вообще-то можно, — нерешительно вставляет Салих. — Правда, это кончилось войной… — Помолчи, Салих, — стонет обессиленно Даня, выставляя ладонь в сторону. — Как ты втянул в это Зарю? Она же не дура! Что ты ей наплёл, чтобы она в это ввязалась? — Лорду было достаточно расписать всё по пунктам, чтобы она увидела в этом перспективы, — пожимает плечами Адриан. — Это не основа для построения нормальной Америки, Даня, это инструмент. Влияние, люди, готовые слушать твои установки в рядах тех, кто имеет полномочия. Да, это план не на неделю, а на год, а то и десятилетие, но мы и Союз сделали нормальным не за одну ночь. К тому же… Есть надежда на то, что кое-кто, кому такое уже удавалось, подсобит и в этот раз. По крайней мере, он пообещал мне помочь, когда придёт в себя. — Пожалуйста, скажи, что речь не о Распе, — умоляет Даня, жмурясь. — Речь о Распе. — Да твою же мать… — Ты в курсе, что у него давно было в планах вернуть в строй Америку? — тихо спрашивает Адриан, то и дело косясь на Поза, спокойно готовящего яичницу с беконом. — Я так понимаю, что ни я, ни другие нетраннеры, нихуя не знали о том, что в планах у Распа, — бормочет Даня, оседая медленно на стул, держась за голову. — У него уже были какие-то наработки? — Да. Не просто наработки, я бы сказал, полноценный план. И ему не хватало именно того, что мы случайно получили с этой сектой. — Фанатиков ему не хватало? — распахивая широко глаза, неверяще спрашивает Даня. — Людей. Живых людей. Американцев, которые могут стать новым движением, чистым и истинно верующим. Не в том смысле истинно верующим, — резко качает головой Адриан. — Так уж получилось, что в Союзе было достаточно людей, которые желали перемен, и в итоге нашли в себе силы восстать. Их постоянно подавляли, и это стало, как бы это выразиться… — Именно тем, что и помогло им в итоге восстать, — подсказывает Дима. — В них накопили столько злобы и обиды, не давая и шанса на восстание, что едва появилась возможность, люди стали разрушительной ударной волной. Если приводить пример из физики, энергия не может исчезать в никуда, она должна куда-то переходить, а если энергия рождается и никуда не выпускается, сдерживается, то она копится-копится, а потом вырывается всё-таки и сносит всё вокруг. — Да, — отрешённо кивает Адриан, разглядывая Димину спину. — В Америке, в Найт-сити такого нет. Свободный допуск к оружию, банды, уровень преступности, корпорации… Люди разбились на тех, кто утратил надежду и утонул в насилии, и на тех, кто наживается на этом насилии. Одни свыклись, другие купаются в деньгах. Возвращать спокойную жизнь, стабильность не в интересах ни тех, ни этих. — Распу были нужны люди, заинтересованные в изменениях… — Именно. Пусть это изначально было каким-то культом, но мы сделаем из этого политическое реформистское движение. — Притормози, — горько усмехается Даня. — Думаешь, сможешь сделать так, чтобы сектанты забыли про поклонение тебе и начали дрочить на американскую демократию, только вот хер так выйдет. Если узнают, что ты хочешь поднять страну с колен, они начнут видеть в тебе не святого, а бога. Понимаешь, что я имею в виду? Чем благороднее будут твои мотивы, тем сильнее будут становиться именно фанатично-религиозные настроения. — Поэтому мы и решили, что менять настроения секты и их направленность должен не я, а Ира. Должен отметить, у неё поразительно хорошо получается… Видимо, возвращённая память о кое-каких жизнях пошла в помощь, — легко пожимает плечами Адриан. — Тебе опасно быть рядом с ней, — хмурясь, напоминает Дима. — Мы предпочитаем верить, что каноничный момент, в котором Ира несёт мне смерть, мы уже пережили без смертей благодаря титановому черепу, — стуча пальцем по виску, глухо усмехается Адриан. — Не знаю. Не хочу об этом думать… Сейчас я — может, это прозвучит парадоксально — склонен доверять ей. Думаю, каноничность изменилась уже давно. — Поподробнее, — вертит ладонью от себя Поперечный. — Поподробнее, — хмыкает Адриан, присаживаясь на подоконник. — Думаю, изменения начались ещё с той жизни, где я был, э, женщиной? А Ира — мужчиной. Да, она меня утопила в ванной, но по факту Андрэа сама это спровоцировала. Либо она бы убила Ирвина, либо он — её. Это была самозащита. — Утопление в ванной — самозащита? — всплёскивает руками Даня. — Андрэа той Ире, эм, тому Ире, — тихо хихикает Адриан, — угрожала. Шантажировала. По факту всё их сотрудничество строилось на том, что Андрэа заставляла Ирвина делать что-то, а если не сделает, она его убьёт. — Допустим… Теперь в каком-то смысле самозащита, но дальше? — После этого была жизнь, в которой мы вообще не пересеклись. Потом — Вторая мировая. Разве она принесла смерть Кингу? Они просто оказались рядом, в одном месте, в одно время, а потом — бум! Бомба на здание. Ира-то тут причём? Она погибла в том здании, от того взрыва точно так же, как Кинг. Ворочающий на сковородке бекон Дима медленно кивает, не встревая в разговор. На самом деле он сам об этом думал. Каноничность каноничностью, но со столькими перерождениями что-то ведь должно меняться. Они сами, их взаимоотношения. На Антоне с Арсением всегда было удобно рассматривать, сравнивать прошлое с последним временем. Раньше у Шаста была чертовски херовая привычка уходить от Арсения, от всех, чтобы якобы защитить, бросать для спасения. За последние жизни даже эта каноничность сошла на нет. — В последней до этой жизни Ира и Андрей, — открывая форточку и закуривая, продолжает рассуждать Адриан. — Они ведь не несли друг другу смерть. Тогда на баскетбольном поле пересеклись, Андрей там чуть не помер, но давайте смотреть в глаза правде. Он там чуть не двинул не из-за присутствия Иры. — А из-за Гавриила, который хотел вывести из игры пророка, — морщится Поз. — Вот-вот, — указывая на Диму сигаретой, кивает Адриан. — Опять же, Ира-то тут при чём? Да и в той жизни Ира даже больше пострадала, но из-за Диббука, которого Андрей впустил в себя. Так что, может, мы уже в расчёте? — Но она пыталась прострелить тебе башку в Найт-сити. Когда пришла за Арсением, — напоминает участливо Даня, многозначительно вздёргивая брови. — Она нападала на всех, кто встал между ней и Арсом, — пожимает плечами Адриан. — Она напала на Лекси. Она бы убила кого угодно, лишь бы выполнить приказ. — Это не положительная характеристика, Адриан. — Я знаю, — спокойно кивает Фелиос. — Но у меня к ней… такое странное сострадание. Она мне напоминает Шаста. Того Шаста, которого я знал большую часть своей жизни. С промытыми мозгами и навязанными идеалами. Её ведь тоже вырастили вот такой, Дань. Ты в курсе, что она не пошла служить по своему желанию? Она была среди сирот новой войны Союза с Афганом. Они брали детей покойных военных и гражданских, убитых во время войны, промывали им мозги, навязывали жажду мести, убеждали, что Союз — единственный друг и защитник. Её вырастили такой, как в пробирке! — взмахивает сигаретой Адриан. — Ей не оставили выбора, потому что она была ребёнком, мало что понимала и вообще… — Ты видишь в ней не только Шаста, но и себя, — горько усмехается Даня, качая головой. — Из-за этого твоё сострадание и необъяснимое доверие. Ребёнок, из которого сделали машину для убийств, да-да, где-то уже мы это слышали. — Поспокойнее, — приказывает Дима, зыркая на Даню, обернувшись через плечо. — Не знаю, — тяжело вздыхает Поперечный, возвращая взгляд к Адриану. — Меня вообще с ней ничего не связывает, знаю о ней только от вас по факту. И именно из ваших слов сложилось не совсем приятное впечатление. Прости, не умею сочувствовать воякам. — Ха. Смешно, — неожиданно усмехается Салих. — Что тебе смешно? — дёргает бровью Даня. — Ты. Ты смешной. Не умеешь сочувствовать воякам? Сказал вояка, военный психотерапевт. Ты смешной, Даниэль, — качает головой Салих, улыбаясь. — Всё ты умеешь. Просто почему-то не хочешь. Тут личное, да? У вас с этой Ирой, которую вы обсуждать, неприятная личная история, так? — А он прав, — оживает Дима, разглядывая Даню. — Колись, Хьюго. Или ты умеешь понимать психику только тех вояк, с которыми на одной стороне? Теперь вы с Зарёй на одной, пора принять факт. — Может, у меня сильнее привязанность к Арсеналу, чем выглядит со стороны? — встаёт в оборонительную позицию Даня. — И мне не очень понравилось то, как она готова была его из-под земли достать для этих блядей. Окс же тоже была из агентов, она была и по званию выше в разы, но она быстро на сторону Арса встала, а Заря? — Так ты за Арса так обижаешься, — мягко посмеивается Поз, выключая плиту. — В таком случае, прежде чем разбираться с психикой Зари, тебе стоит разобраться со своей головой, — многозначительно хмыкает Дима. — И серьёзно, Дань, возвращайся к практике. — Это ещё к чему? — возмущённо спрашивает Поперечный. — А ты не понимаешь? — с хитрой улыбкой тянет Поз. — Да ладно, всё ты понимаешь. Хорош, отдохнул, побыл в отпуске век, пора и честь знать. Ты же чахнешь без любимого дела. Что тебя отвернуло от работы, что ты завязал с собственным кайфом на такой срок? — Понятия. Не имею. О чём ты, — чеканит Даня, буравя Диму глазами. — Виктор постарался? — Нужно проверить Асми, — фыркает Даня. Подхватив Салиха под локоть, уходит тут же по тени. Даже не салютует привычно от виска, не падает в свою тень, а просто уходит. Значит, Поз попал в яблочко. — Иногда меня пугает то, как ты Даню понимаешь, — хмурится Адриан. — Я вот вообще не понял, что ты понял. — Как бы это херово ни прозвучало, но есть группа горбатых, которых даже могила не исправит, — закуривая с Адрианом на балконе, пожимает плечами Дима. — А Даня, как бы смешно это ни прозвучало, идеалист. — И в чём его главный идеал?.. — В том, что спасти можно всех. Вылечить можно всех. Изменить можно всех. Всемогущая психиатрия — это было его идеалом, и этот идеал явно был разрушен, раз он забросил это дело. Не знаю, насколько детально ты помнишь жизнь Андрея, но он, если что, тебе подскажет, — улыбается Дима, разглядывая хмурящегося от мыслительных процессов Адриана. — Даня справлялся с тем ещё пиздецом в головах других. Он был одним из тех, кто помог очистить Арса от Скверны. Даня вытащил Шаста, благодаря нему у Левиафана появился второй шанс, во многом благодаря его красноречию нас действительно слушали в том Суде. Даня верит, точнее верил, что до кого угодно можно достучаться верно подобранным словом. Исцелить, помочь, спасти. — Значит, он ушёл от практики, потому что перестал верить в свой главный идеал?.. — Иначе бы он не распрощался с тем, во что так верил, — грустно улыбается Дима. — Судя по тому, с кем он остался, и что вообще просходило, ему не удалось исцелить Виктора, не смог достучаться до него. Да и реакция Дани подтверждает, что это был именно Виктор. Наверняка пытался провернуть с ним то же, что и с Шастом на своей терапии. Но либо Брагин его послал, либо это не сработало. Даня не из тех, кто быстро и легко отчаивается, а значит, попыток было много, но Виктор из раза в раз не желал его слушать. — Но он ведь не перестал пытаться достучаться до людей. Он вещал в Сети Союза, он призывал людей открыть глаза и… — Ну, скажем так, Даня-оратор и Даня-психотерапевт — это несколько разные субличности. Оратор вселяет веру даже в тех, в ком её ни капли. Психотерапевт же старается найти что-то в человеке, а если не находит ничего, что могло бы помочь… В общем, это очень сильно подбивает его собственную веру в себя. — Как то было с Андреем, он не смог ему помочь, — шепчет Адриан, бегая взглядом по высоткам на горизонте. — Андрей и Виктор, да, думаю, это его подкосило. Я знаю, как это ощущается, когда ты разочаровываешься в себе, как во враче. Знаю это чувство прекрасно, знаю эту вину и ощущение потери уверенности, это замыкание от медицины после неудавшейся операции. Но его передышка затянулась. Пора уже возвращаться в дело. — А зачем возвращаться? Ну, то есть, разве нельзя просто забыть про это? — передёргивая плечами, тихо спрашивает Адриан. — Ты прекрасно знаешь, как это работает, Адри. Либо ты принимаешь удар и продолжаешь двигаться, либо удар становится хозяином твоей жизни и страх перед новым терроризирует до тех пор, пока не решишь переступить через себя. — М… Примерно как вступить в отношения, несмотря на то, что прошлые кончились неприятно? — с вредной улыбкой тянет Адриан. — Сейчас скину тебя с балкона, — с непроницаемым лицом предупреждает Дима. — Понял. Молчу. А можно яичницу с беконом? — Я вам с Кармен готовил, мне же не нужна эта еда, поделите, — кивает Поз, снова расплываясь в улыбке. — Стой, Адри, — ловя за предплечье, окликает Дима. — Как думаешь, кто сможет заставить нашего рыжего переступить через этот страх? — Кто-то из близкого окружения с крайне запущенной головой?.. — У нас такие есть? Адриан несколько минут раздумывает молча. Перебирает варианты, откидывая один за другим. Арсений с Антоном — сумасшедшие, но это явно не то сумасшествие, которое надо лечить. Олеся, Зар, Оксана, Серёжа — всё у них хорошо с головой. Вроде как. — У нас есть две проблемы, которые не касаются напрямую Дани, но вертятся у его окружения. — Делись, — активно кивает Дима. — Я успел собрать кое-какие слухи и сплетни… Во-первых, троица Мефистофель, Михаил и Анаэль. Парочка бывших женатиков с не разобранными отношениями и явно посттравматом у Высшего. И конфликт Барона с Асми — похеренная дружба. И от разборок недоразведёнок, и от разборок бывших друзей страдает Мефистофель. Думаю… Если объяснить Дане, насколько Меф страдает от этих конфликтов… — Наша оранжевая душа возьмёт улаживание разборок на себя, — расплывается в улыбке Поз. — Отлично. — Будешь капать ему на мозги этим? — Меня он почти никогда не слушает, боюсь, придётся втянуть тяжёлую артиллерию. Ласточку он слушается беспрекословно, — язвительно посмеивается Дима, уже забираясь в переписки на телефоне. — Оксана? — удивлённо вскидывает брови Адриан. — Скрытый лидер? — поднимая взгляд вверх, ввязываясь в разговор с кем-то внутри своей головы, бормочет Фелиос. — Подорвался на мине… Я рад, что не помню ничего о жизни во Вторую мировую. Да, спасибо, Андрей… — Андрей оградил тебе память от воспоминаний со Второй мировой? — Угу, и я ему за это благодарен. Я знаю о той войне только со слов Андрея, а картинок у меня в памяти нет, оно и к лучшему. Пусть Кинг и был отдельно от всех вас, он не видел всей этой истории с руками Шаста и обожжённым лицом Дани, но я вообще ничего не хотел бы помнить из такого. Сам размазня, — буркает Адриан, хмурясь. — Лорд обзывается? — умильно улыбается Дима, глядя на надувшегося Адриана. Едва заметный, короткий кивок. — Ты же держишь их всех под контролем? Мне не стоит переживать на этот счёт? — шёпотом спрашивает Поз, ловя лицо Адриана в ладони. — Да, всё под контролем, даже не сомневайся, — едва слышно бормочет Фелиос, прикрывая глаза и прижимаясь лбом ко лбу Димы. — Не знаю, должен ли я это говорить, но хочу, чтобы ты знал. Я горжусь тобой, Адри, — с улыбкой говорит Поз. Неожиданное признание, которое непривычно отдаётся в груди не тревогой, а чем-то совсем незнакомым. От этого чувства хочется встать зачем-то на носочки, вытянуться вверх, хотя разница в росте наоборот заставляет согнуться, чтобы повиснуть у Димы на плечах в объятиях. Жмуря глаза, в темноте закрытых век Адриану видятся вылетающие из мрака ярко-жёлтые искры. Андрей говорит, что у них искрит душа, и это вообще-то не очень нормально, но… ощущается до одури приятно. Обнимая повисшего на нём Адриана, Дима с недоумением косится на собственные ладони. От пальцев поднимается дым, будто бы тело вот-вот потеряет физическую форму. Но что страннее — дым не привычно чёрный, а почему-то серо-синий. Совместившиеся тёмная и светлая версия перемешались дымом со светом, цветом души? Надо всё-таки разобраться с собственными способностями, вряд ли так должно быть. Хотя ощущается правильно… Что-то изменилось. Что-то в них. Этим самым утром. Хорошие ли это изменения? Существуют ли в реальности вообще эти оценки в виде «хорошо» или «плохо»? Куда более важным кажется то, что эти изменения заставляют улыбаться и жаться грудными клетками ближе. Всё остальное сейчас совершенно не важно.***
Проснувшиеся ещё час назад Антон с Арсением так и не вылезли из кровати. Идти куда-то, что-то узнавать, решать — сейчас как-то лень. Может, Арс и правда остепенился за последнюю жизнь, а может подустал постоянно куда-то бежать. Лежать в кровати с гладящим по голой спине Антоном приятнее, чем беспрерывно гнаться за решениями загадок. С пробуждения в летнем домике они почти не разговаривали. В основном просто валялись в кровати и то покушались на губы друг друга поцелуями, то лезли обниматься, прикасаться. И лежали бы в приятной тишине двумя довольными, разнеженными котами, но у Арсения всё-таки решила проснуться голова. Нет, он не бежит искать ответы дальше, голова начала думать о другом. Решила переварить вчерашние посиделки, и как положено ходу мыслей Арсения: начинали за здравие, закончили за упокой. Вот он с улыбкой вспоминает о том, как Зар лез ко всем целоваться в щёки, вот уже вспоминает найденную мочку уха. Разумеется, решает это обсудить, ибо ночью никаких обсуждений не было. Арсений взъелся показательно, погонял веселья ради Антона по дому, а потом затянул в поцелуй, который перерос… Впрочем, сейчас лучше это сюда не приплетать, да. — Я правда хочу ввести правило не вспоминать жизни, бывшие больше двух столетий назад, — нервно усмехается Антон, стоит Арсению начать говорить про вчерашнюю находку. — Я не собирался ругаться, — грустно улыбается Арсений, прикрывая глаза. — Просто хотел сказать, что я не всерьёз на тебя злюсь. Вообще не злюсь, немножко раздражаюсь, может, — улыбается, приоткрывая один глаз. — Что ж… Мне было важно это узнать, — с облегчённым вздохом усмехается Антон. — Я на это надеялся. Но всё равно было стрёмно от мысли, что ты прям обижаешься до сих пор. — Нет, столько жизней, нет, Шаст, — бормочет Арсений, переползая к Антону поближе. Прячется лицом у него в шее. — Это уже давно прошло всё. Если разбираться в том, что было тогда, то этим должны были заниматься тогдашние мы, а сейчас что уже… Только узнавать, что у нас было в голове в то время? — Да я сам уже не вспомню половины своих мыслей, — хмыкает тихо Антон. — Прости за ухо и сирень, — добавляет уже не боязно, а с вредной усмешкой. — Ага… — Что-то мне не нравится твой голос, — хмурится Шаст, пытаясь извернуться, чтобы заглянуть Арсению в лицо. — О да, я в курсе, ты уже говорил, что думаешь о моём вокале. Не в одной жизни даже. — Я не об этом, и ты это понял, — с улыбкой шепчет Антон. — Что в голове твоей? Чего хандришь? — Я просто думал, знаешь… Если бы я всерьёз на тебя злился за то, что было тогда, это было бы как-то лицемерно, наверное? — нерешительно бормочет Арсений, оплетаясь вокруг Антона руками и ногами, чтобы не ворочался. — В каком смысле?.. — Если бы я всерьёз злился, мстил тебе за всего-то мочку уха и то, что ты ушёл тогда, то получается, что я из тех, кто ждёт к себе лучшего отношения в то время, как сам вытворяю полную херню. Не знаю, как это объяснить, какое слово подобрать, чтобы лучше описать. Просто… Вторая мировая, — дрожаще выдыхает Арсений, жмурясь. — Сирень, мочка. Да это всё ведь — ничто рядом с тем, что я сделал с тобой там и… — Давай мы не будем это вспоминать, не будем думать об этом, м? Как тебе идея? — пожалуй, слишком наивно предлагает Антон. — Арс, правда. Не надо. Я отпустил. И тебе стоит. — Я подумал, может, нам стоило бы выполнить, сделать то, о чём мечтали те Арсений с Антоном? Может, тогда получилось бы их отпустить. Мне было тяжело узнавать от тебя в прошлой жизни, Шаст, но теперь, когда я всё это знаю, вижу по своим воспоминаниям… Если честно, не понимаю, как ты вообще справился с такой памятью в одиночку. — Не в одиночку, — обрывает Антон, бережно обнимая. — У меня был Поз, а потом и Даня с Окс. Мы помогали друг другу. И у тебя тоже есть мы, тебе тоже не надо в одиночку. Не забывай о том, что рядом с тобой есть те, кто помнит о том времени точно так же, и ты можешь обсудить с нами. Не повторяй моих ошибок, не убегай от этого, но и не застревай в этом. — Тот Арсений ощущается для меня абсолютно чужим, — тихо признаётся Арс. — Не знаю, почему так и правильно ли это, но я правда не чувствую с ним никакой связи. — Прости, если прозвучу, как козёл, но по-моему это хорошо, Арс, — многозначительно хмыкает Антон. Ойкает от лёгкого щипка в бок, но тут же тихо смеётся. — Если он для тебя чужак, то и не бери на душу его грех. По-моему, заебись идея. — Но это был я. И возможно, это расщепление, то, что он для меня ощущается кем-то другим, — просто защитный механизм моей психики, обманка, чтобы я не травмировался. То же избегание, — категорично протестует Арсений. — Хорошо, допустим. А вот с другими прошлыми воплощениями, вспоминая их, ты прям чувствуешь, что это ты? — Вообще-то!.. — начинает Арсений, но тут же замолкает. И прислушавшись к себе, хмурясь, отвечает: — Нет. Они почти все для меня что-то другое, не те, кто сейчас я. — Ага-а-а, то-то же. У нас их память, но мы — не совсем они, да? Это похоже на просмотр фильма, ты прожил жизнь вместе с персонажем, ты знаешь его историю, его чувства, но ты можешь различить грань между собой и им. — Но ты же не различал, когда… — Я стал демоном в той жизни, Арс. Для меня жизнь партизана растянулась на век, я был им, точно так же как ты сейчас до сих пор являешься нетраннером, хоть и стал демоном. Та жизнь была для меня самой яркой, но всё же я несколько изменился, когда всё вспомнил. Точно так же, как для тебя сейчас нетраннерская жизнь — самая яркая, но ты уже не только тот, кем был в этой жизни. — У меня голова кипит… — У тебя? — нарочито удивлённо тянет Антон, за что получает новый щипок в бок. — Чем чаще ты будешь об этом задумываться, тем легче будет это осознавать, — обещает Антон, целуя в макушку. — Так что задумывайся почаще, Арс, — просит, улыбаясь. — Но разумно, без самобичевания и взятия на себя уже отчасти чужой ответственности. — Но она ведь не чужая! Она моя, того меня, — продолжает возмущаться Арсений. Голова у него правда кипит. — Так твоя или того тебя? — И тот, и этот — это я! — Повтори-ка, — пытаясь спрятать улыбку, просит Антон. — И тот, который прошлый, и этот, который настоящий, — это всё я. Но того я не понимаю, и вообще он странный, но и я теперешний странный, — хмурится потерянно Арсений, садясь в кровати. — Мне кажется, я вообще никакого себя не понимаю. Ни того, ни этого. А если я не понимаю этого, то я какой? Бля, хто я? Антон всё-таки не сдерживается, после первого вырвавшегося смешка остановить смех уже не получается. А потерянное лицо Арсения грозится Шаста добить, у него от смеха лопнет какой-нибудь орган. Однозначно. Вообще он прекрасно Арсения понимает, сам через такое проходил, и голова у него так же кипела. Через такое спокойно могут пройти только Поз с Оксаной, а Дане наверняка было проще из-за небольшого количества жизней. Антон же, когда впервые стал демоном, чуть с ума не сошёл, пытаясь понять, кто сейчас он из всех тех, кого он вспомнил. Тут главное прийти к простому ответу «я — это я», и всё, без подробностей, без рассуждений. Просто я — это я. И не копать дальше в направлении «а что есть я?». — Даня написал, что Асми проснулся, — улыбается Шаст, потряхивая подвисшего Арсения со сложным лицом за плечо. — Что?.. — Асми проснулся, говорю. О, Бельфи написал, что и Меф тоже, — оживает Антон. — Осталось только дождаться вестей от Михаила, и можно будет спокойно выдохнуть после всей этой заварушки. — Меф, — принимаясь быстро одеваться, быстро кивает Арсений. — Нужно с ним поговорить, срочно. Одевайся-одевайся, чего лежим! — А так хорошо было… — Давай-давай, — поторапливает Арсений. Вот и полежали, вот и отдохнули. Пора уже привыкнуть, что Арсова лень длится максимум полтора часа после пробуждения, а потом, как у него головешка пробудится, покоя никому не будет. Арсений одевается очень быстро, носится по дому торпедой, приводя себя в порядок. К тому моменту, как он готов выходить, Антон натянул на себя только трусы с носками. На этом и завис, уснув головой в сидячем положении, с пониманием того, что чё-то ему никуда и не хочется. В штаны и майку его буквально одевает Арсений. Как ребёнка, ей-богу. И вот Шаст полностью одет… Заваливается спиной в кровать, закрывая глаза. Ну не хочется же никуда! Арсений его взглядов на то, чтобы проваляться весь день в постели, мягко говоря, не разделяет. А потому уже через секунду лежащего Антона обворачивает Арсовым облаком дыма и переносит по тени в лабораторию Бельфегора. Мефистофель и правда очнулся. Ну, глаза у него открыты, но сказать, что он в себе, не получается. Не говорит ничего, только смотрит как-то странно на Бурого, щёлкающего у него перед носом пальцами. Выглядит немного пугающе. — С пробуждением! — поздравляет громко Арсений, хватая Мефистофеля за плечи, чуть ли не откинув Бурого в сторону. — Отвечаем на вопросы, договорились? — Что? А? Кого? — промаргиваясь, оглядывается по сторонам Меф. — Сколько я спал? — Почти трое суток, — устало улыбается Бельфи. — Как себя чувствуешь? — Живот ещё крутит, понять бы, что я сожрал, проглотив этих богов… А с ними справились? — спохватывается Мефистофель. Он пытался встать с койки, но Арсений, с силой нажимая на плечи, заставляет сидеть. Чуть ли не припрыгивает на месте от нетерпения, хочет пропустить все эти формальности и перейти к своим вопросам. На лице написано. — Мы со всем справились, богов больше нет, все целы, но Михаил ещё в отключке, — тараторит Арсений. — Он у Люцифера, Гавриил держит ситуацию под своим наблюдением. А теперь вопросы… — Гаври держит ситуацию под наблюдением?! — всё пытаясь вскочить с койки, восклицает Меф. Опять Арсений усаживает обратно. — Блять, если отвечу на твои вопросы, дашь мне уже со своими разобраться, голубичка? — Дам-дам, — радостно улыбается Арсений. — Блиц-опрос. Отвечай, не задумываясь. — Дал бы ему хоть в себя прийти, — недовольно буркает Колбрис, складывая руки на груди. — Как тебя зовут? — не моргая, глядя в глаза Мефистофеля, спрашивает Арсений. — Мефистофель, Меф, Мефисто, как удобнее, так и называй, вроде, уже знакомы, — потерянно отвечает Меф. — Твой любимый цвет? — Коричневый? — Любимые человеческие языки? — Немецкий?.. — Сколько пальцев я показываю? — Четыре. — Любимый жанр музыки? — Много разных, но в последнее время инди-рок и кантри полюбилось. К чему это вообще всё? — кажется, у Мефа кончается терпение. — Вы мне анкету на сайте знакомств заполняете или что? — Какая философская идеология тебе ближе всего? — Морализм, но вообще… — Скольких богов ты сожрал? — продолжает засыпать вопросами Арсений. — Я не считал! — всплёскивает руками Мефистофель. — Любимая человеческая эмоция? — Эмоция? — На вкус. — О. Всё горькое. Особенно… — Любимая эпоха? — Древняя Греция, — надуваясь от того, что не дают развернуть ни один из ответов, буркает Мефистофель. — И начало девятнадцатого века. — Сколько было партнёров? — Так, это кто тебя с этим опросом натравил на меня? — краснея, выпаливает Мефистофель. — Мужчины или женщины? — Придушу, — расплываясь в улыбке, предупреждает Меф. — Кто я? — выпаливает Арсений и замолкает. Это было главным вопросом. — Что, прости? — потерянно хмурится Мефистофель. — Ему память отшибло? — спрашивает у Бельфегора, закрывшего лицо ладонью. — Нет, просто прошёл слушок, что он полубог, — натянуто улыбается Бельфи. — Что? — неверяще усмехается Меф. — Полубогов не было уже… Сколько? Не меньше четырёх тысячелетий. Всё, ангелы сказали больше их не будет. — Стой, так они уже когда-то были? — нерешительно спрашивает Антон. — Это был просто… глюк… в Книге Жизни, — договаривает чуть ли не по слогам, меняясь в лице, Мефистофель. — Ёбаный. Блять. Гавриил. Что ещё вылезет от этой аномалии? Может, ещё тэнебры вернутся? — Кто, простите? — морщится Антон. — Странные создания, населявшие Землю до людей, — морщится Бельфегор. — Динозавры, что ли? — Нет, не динозавры, — прыскает со смеху Бельфегор. — Всё живое было соткано из света, а тэнебры из тьмы. Их стёрли буквально через час после их же создания. Эти твари сжирали всё живое… — Ты можешь проверить как-то, являемся ли мы с Шастом полубогами или нет? — возвращает внимание Мефистофеля к себе Арсений. — Вы ещё и вдвоём, чудно, — язвительно усмехается Мефистофель. — Просто, блять, волшебно. — Можно заранее узнать, почему у тебя такая реакция на это? Почему это глюк, почему это плохо? — переминаясь нервно с ноги на ногу, тихо спрашивает Антон. — Потому что люди, земляничка, бывают весьма разные, и многие из вас, только без обид, не самые приятные существа. А когда у мудака появляется сверхсила… Это немного неприятно, — демонстративно кривится Мефистофель. — Фараоны становились полубогами довольно часто. И куда они направляли свою силу? Конечно же, блять, на войны с другими народами, куда же ещё! — всплёскивает руками Меф. — Сука, выключите эту ёбаную музыку, заебала нагнетать атмосферу! — Какую музыку? — бледнея, спрашивает Бельфегор. В лаборатории — идеальная тишина. — Вы не слышите? — из Мефа вырывается истеричный смешок. — Твою мать, блять, — оглядываясь по сторонам взволнованным взглядом, бормочет себе под нос Меф. — Мне нужен Гавриил. Это однозначно его рук дело. — То, что ты слышишь музыку, которой нет? — натянуто улыбаясь, уточняет Арсений. — Эта музыка не случайна, — тыча пальцем в висок, шипит Меф. — Я не сошёл с ума. У меня в голове начинают играть разные песни, когда я смотрю на разных людей или меняется настроение ситуации, в которой я нахожусь. Другими словами, у меня в голове играют ебучие саундтреки! А это однозначно в стиле Гаври, — с твёрдыми кивками заканчивает Мефистофель. — И либо этот одарённый сделал что-то с моей башкой, пока я спал, либо из-за чего-то, что я поглотил у богов, аномалия начала плющить мне таким образом мозги. — А почему другим не плющит? — как бы невзначай интересуется Арсений. — Потому что вы не связаны с Книгой Жизни. А я, как и Мори, и Барон, и куча жнецов — пиздец как связан. — Но… У Барона и Мори вряд ли играет в голове что-то… Подожди, ты поэтому так странно на Колбриса смотрел, когда мы пришли? — расплывается в широкой улыбке Арсений. — Это что у тебя там играло? — Тебя это вообще не касается! — на глазах заливаясь краской, выпаливает Мефистофель. — Это ужасно, с тех пор, как проснулся, у меня в голове ни на секунду не повисала тишина! А ведь даже в тех же фильмах саундтреки не без конца играют. — А что играет, когда на меня смотришь? — разумеется, Арсений не сдерживает в себе этот вопрос. Интересно же! — Мне нужно найти Гавриила, — качает головой Мефистофель, вставая на ноги. — Это невозможно. — Кто проснулся, — широко улыбается Асми, выходя с Даней из тени. — Вот это мы с тобой поспали, да, Меф? — Нет, это пиздец, — качает опущенной головой Мефистофель. Асми, ждущий объятий, аж теряется, хлопает непонимающе глазами. — Теперь я уверен в том, что это Гавриил, и часть этих саундтреков для Книги Жизни устанавливал он. Потому что, блять, под какую песню должен появляться Асми, если не под «сексибек». — Что? — ещё больше теряется Асмодей. — Меф, у тебя… — Не говори ничего. И я не буду смотреть на тебя, — закрывая ладонями лицо с двух сторон, Мефистофель бочком движется к выходу из регенерационной. — Поговорим с вами всеми позже, да, позже. Бля, — брякает Меф, сталкиваясь в дверях с Виктором, нёсшим кружку с кофе. — Меня просили тебе кофе сварить, — улыбается Брагин. — Как самочувствие? Чего за голову держишься, мигрень? — Проповедь подвалов, мои будни таракана, ну пиздец, — бормочет Мефистофель, обходя Виктора и уходя в тень за Гавриилом. — Это что было вообще? — отрывисто спрашивает Виктор, рассматривая всех собравшихся в лаборатории. Судя по лицам, никто не понял, что это было. Разве что… — А чё мы лыбимся, малой? Что ты уже натворил? — Я тут точно не причём! — широко улыбаясь, выставляет перед собой ладони Арсений. — У Мефа в голове после отключки что-то перемкнуло, он слышит саундтреки к ситуации и сигнатурные песни при взгляде на человека. Когда пришёл Асми, у него заиграло «сексибек» в голове, а при взгляде на Бурого играло явно что-то ещё более интересное. — Видимо, очередная шалость Гавриила, — натянуто улыбается Бельфегор, подтягивая Виктора за локти к койке, усаживает на неё мягким нажимом на плечи. — Придётся повременить с вопросами, — вздыхает с улыбкой Арсений. — О, Асми! Блиц-опрос. — Твою же мать, — обречённо вздыхает Антон, закрывая ладонями лицо.
