Последний танец Муэрты

      Иногда Мефистофель задумывается: вот почему из всех паранормальных найти по запаху того, кого захочет, может только он? Может, потому что самый адекватный из своих и не станет пользоваться способностью в плохих целях? Может, потому что связующее звено между Мори и Бароном, жнец промежуточный, такой вид, вот и может, как гончая Дикой Охоты найти любого как человека, так и паранормального. На самом деле, Мефистофель в большей степени склоняется к варианту другому.              Именно ему Отец дал эту способность, потому что его же и сделал настолько зависимым от всех. Ругаются свои — у Мефа разрывается сердце. Становится слишком много Скверны среди людей — у Мефистофеля туман в голове. Видимо, для быстрого поиска причины своего плохого самочувствия и была дана эта способность.              Найти по запаху, определить местонахождение Гавриила — просто, найти его взглядом с проклятой невидимостью — вот это уже задачка со сложным решением. Остаётся надеяться на то, что Гавриил будет не невидимым. А тем временем след запаха приводит к каменному особняку.              Если верить тому, что Меф услышал, Гаври у Люцифера. Смотрит Меф на этот дом и… Да, выглядит как дом Люцифера, вопросов не возникает. Перейдя в тень, чтобы забраться в чужую тёмную обитель тайком, Мефистофель задерживается во мраке на минуту, прислушиваясь к запахам. Да, тут однозначно Гавриил, Люцифер, Михаил, а с ними и Анаэль. Компания не очень безопас… А это что?              Выбираясь из тени, идя по длинному коридору к лестнице, ведущей на второй этаж особняка, Мефистофель снова и снова втягивает ноздрями воздух. Всё пытается разобрать запах, кажущийся знакомым. От этой сладости кривится лицо, Меф не переносит цветочные ароматы, а такие приторные… Даже розы Анаэля кажутся сладкими в меру с истекающей сахаром вонью сирени. Гезария?..              — Конечно-конечно, заходи без стука, чувствуй себя как дома, — усмехается уголком губ Люцифер.              От того, как неожиданно он появился сбоку, Меф чуть ли не вскрикивает, хватаясь за перила. Во-первых, из-за того, что дом Люци выглядит как особняк из страшилок, в голове играла весьма пугающая музыка. Во-вторых, Мефистофель так глубоко ушёл в опознавание ароматов, что внезапное появление Люцифера будто под дых ударило.              — Не пугай так, Люци, — дрожаще улыбается Мефистофель. — Давно не виделись.              — Меня ты в последний раз видел тогда, когда я ещё с крыльями был.              — Про Мишу так же сказать можно, — горько усмехается Меф.              Игнорируя протянутую для рукопожатия ладонь, Мефистофель с тихим урчанием обнимает за плечи. Стискивает напоследок покрепче, вырывая из груди Люцифера побеждённый вздох.              — Без обид, да? — уточняет весьма «своевременно» Меф, отодвигая Люци от себя, но продолжая держать за плечи.              — Прошло слишком много времени, чтобы до сих пор обижаться, — снисходительно улыбается Люцифер. — Особенно на того, кого все считали мёртвым. Особенно, если и не обижался на него никогда.              — Я сожрал немало твоих воинов в начале той войны, — разглядывая потрескавшиеся стёкла в разноцветном витраже, тянет Меф.              — Воинами они были неважными…              — И не самыми вкусными, — широко улыбается Мефистофель.              — Даже не сомневаюсь, — посмеивается Люцифер, качая головой. — Я не в обиде, можешь не переживать на этот счёт. Повторяюсь, чтобы ты точно это понял, потому что я знаю, что для тебя это важно. И я всё ещё помню твоё решение и некоторое отступничество. Может, ты сожрал пару тройку богов, сражавшихся за мои легионы, но я никогда не видел в тебе врага. Не после того отказа…              На плече Люцифера коротко сжимаются чужие пальцы, Меф встряхивает, улыбаясь и заглядывая в глаза. Призывает не хандрить. И, очевидно, не вспоминать о том времени.              Люцифер был Первейшим Павшим, именно на его примере всем ангелам показали, что будет с теми, кто смеет перечить Отцу. Именно на примере Люцифера все узнали, какая боль — вырывание крыльев.              Люци был тем, кого первым обрекли на Падение, первым, кому вырвали крылья. Но кто был Первейшим ангельским палачом? Кто вырвал крылья Люциферу? Это должен был быть Мефистофель. По поручению самого Бога, по его слову, приказу, наставлению, именно Меф должен был вырезать Люциферу крылья. Рассказывали, что именно для этого и было такой формы создано его оружие — его коса. Всадить конец под лопатки, а потом, как рычагом, одновременно и срезать, и вырвать корень.              Но в тот день, когда Отец приказал… Меф сказал только «Нет». Такая жестокость была ему абсолютно чужда. И на осуждающий гул перешёптывающихся ангелов и жнецов, и на хмурый взгляд Отца Мефистофелю было наплевать. «Играйте в это сами, если не можете выйти из игры». Первого словленного за руку отступника должен был казнить отступник самый главный — иронично.              И при этом всём совсем недавно эта главная ходячая пропаганда упрямого пацифизма всадила-таки косу в Анаэля. С одной стороны, что ж, времена идут, они все меняются. С другой, становится несколько волнительно, сколько в себе Мефистофель накопил, раз его терпение пошло трещинами. Люцифер — приверженец убеждения, что все мизантропы в прошлом питали к людям сильную любовь, видели в них больше хорошего, чем оно есть, но в итоге разочаровались. Так было с Бельфегором, так было с Бароном, так, надеялся Люци, никогда не станет с Мефисто.              — Ты пришёл проведать Михаила?              — В том числе, — кивает Меф. — А ещё мне нужно оттягать Гаври за уши.              — Что он натворил в этот раз? — прикрывая лицо ладонью, испытывая за брата стыд, спрашивает едва слышно Люцифер.              — У меня в голове играют саундтреки, — тыча пальцем в висок, крайне серьёзно говорит Мефистофель, а Люци пытается спрятать лезущую на губы улыбку. — Вот смешно вам всем, блять! А мне что-то нихера не смешно. Это мешает сосредоточиться.              — Разумеется, — возвращая себе серьёзный вид, сдержанно кивает Люцифер. — Гавриил был с Михаилом и Анаэлем несколько часов назад, разговаривал с Анаэлем, а теперь сидит в комнате с кошками. Кажется, отходит от этого разговора.              — Да уж, я бы тоже после каждого разговора с Анаэлем сидел в комнате с кошками, — кривится Меф. — Хотя я бы и так посидел с кошками, — тут же качает головой, улыбаясь. — Всё ещё питаешь к ним слабость?              — А ты выработал иммунитет?              — Нет, — качает головой Мефистофель, улыбаясь. — Всё ещё дико люблю всех пушистых. И не пушистых тоже. Хотя, какие бы ни были животные Бельфи, они меня пугают.              — В них — отпечаток его злости, — кивает понимающе Люцифер. — Пойдём, я проведу тебя.              Пока Люцифер проводит на второй этаж, успевает расспросить Мефистофеля о том, где он сейчас живёт, думает ли как-то вливаться в работу внутри человеческого мира. Глядя на этот особняк и выглаженный, с иголочки Люцин костюм, Мефу неловко отвечать на эти вопросы. У него одна лишь эта одежда (и то, джинсы Джона), неотстроенный бар, купленный Асми, а живёт у кочевников, которые подобрали его к себе так же, как могли бы подобрать любого бездомного.              Да, Меф понимает, что его выдернули из другой вселенной, не предупредив, без копейки в кармане — вот так сложились обстоятельства, и стыдиться этого — глупо. Но всё равно почему-то стыдится. Наверное, в большей степени из-за того, что постоянно сравнивает своё положение в той вселенной, где жил последние двадцать веков, и себя сейчас.              — Не представляю, как ты себя чувствуешь, — сожалеюще сводит брови Люцифер. — Я стал тем ещё материалистом после Падения. Представить себе не могу, каково бы мне было, если бы меня выдернули куда-то, в какую-то вселенную, где мне надо было бы начинать в этом плане всё с нуля.              — Если бы тут не было вас, всех, кого я знал, с кем дружил, я бы спятил, а так… Пытаюсь внушить себе, что всё моё имущество стало ценой для возвращения к вам, — горько усмехается Мефистофель. — Мне было бы спокойнее, если бы я мог сосредоточиться на том, чтобы встать здесь на ноги, но постоянно что-то происходит. Я отвык от этого, выбился из этого безумного ритма, — грустно улыбаясь, медленно кивает Меф.              — В той вселенной не было других нас? Чего-то такого?              — Только люди, — качает головой Мефистофель. — И абсолютно ничего паранормального. Мои способности там работали — это было единственным паранормальным.              Остановившись у двери, из-под которой торчит клок белой шерсти, Люцифер медленно кивает, принимая информацию. Интересно, что он думает о таком мире. О мире, где их нет и никогда не было. Даёт ли Люци такому миру какую-то сравнительную оценку или просто принимает как факт?              Спросить Мефистофель не успевает, потому что из комнаты, полной котов, выходит Гавриил. На белой одежде особенно чётко видны чёрные и серые шерстинки, даже парочку рыжих Меф находит взглядом.              — Как разговор с Анаэлем? — перекинувшись парой формальных вопросов, спрашивает Мефистофель. Сначала лучше с этим разобраться, потом уже с музыкой в голове.              — Я бы не назвал это разговором, — морщится Гавриил. — Я пытался с ним говорить, пытался вытянуть хоть пару слов, хоть ответы на какие-то вопросы, даже никак не касающиеся их с Михаилом. И что в итоге? Он сказал, что покажет фокус, а потом воткнул кинжал мне в глаз!              — Ты же любишь отсылки, Гаври, — холодно усмехается Люцифер, складывая руки за спиной. — Вот он и сделал отсылку на Джокера.              — Херовая отсылка, — буркает Гавриил, потирая верхнее веко, очевидно, пострадавшего, но уже излечившегося глаза. — Он не хочет никого слушать, он не хочет ни с кем говорить.              — С вами, — учтиво поправляет Мефистофель. Люцифер с Гавриилом смотрят на него вопросительно. — Не хочет ВАС слушать и говорить с ВАМИ. И со мной не захочет. Потому что, будем честны, ребят, мы вообще не подходим для таких разговоров.              — Это почему же? — дёргает бровью Люцифер.              — Все твои отношения были с уведёнными жёнами. Гаври всегда относился к отношениям, как к веселью, и уже в первых же серьёзных устроил аномалию, из-за которой Мори отрубилась, как я понял, минимум на век. А я, у меня вообще не было отношений, — качает головой из стороны в сторону Меф, сжимая зубы. — Правда. Кто из нас может его понять вообще?              — Для разговоров по душам необязательно, чтобы два говорящих были с индентичным опытом, — отмахивается Гавриил.              — Дело не в похожести. Дело в том, что в глазах Анаэля — мы неудачники в том, что касается романтических дел. И в чём он не прав? — тихо усмехается Мефистофель. — Он не хочет и не захочет нам раскрываться, потому что, если уж объективно, никто из нас никак ему не поможет. Если честно, я без понятия, кто ему может помочь. Я подумаю об этом, но сейчас переключимся на Мишу…              — Он просыпался два раза, — тяжело вздыхает Люцифер. — Но ненадолго. Буквально на полчаса в сумме за два пробуждения. За трое суток. Дело не только в крыльевом нерве, не только в ране, которая уже затянулась. Я думал, что вывел весь яд, который выпрыснули Мише в кровь змеиные клыки, но, видимо, что-то успело впитаться. Я могу вытянуть яд из крови, но не из сути.              — А я могу, — обходя Люцифера, твёрдо говорит Мефистофель.              Люци ловит за ладонь, оттягивает назад от двери, возвращая на место.              — Именно из-за этого яда ты тоже провалялся три дня, — заглядывая в глаза, чуть ли не по слогам говорит Люцифер. — Хочешь очистить суть Михаила и поглотить этот яд, чтобы снова отключиться? Ты справился, значит, и он справится со временем. Нужно подождать. Твою же мать, Мефисто, ты как маленький ребёнок, перестань всё без разбору себе в рот совать.              — Хе-хе, я это визуализировал, — посмеивается Гавриил. — Если бы ты был в нашей вселенной, когда я устроил ту весёлую аномалию, я бы сделал тебя младенцем, жрущим собачьи какашки.              — О-о-о, как хорошо, что ты сам заговорил про аномалии, — расплывается в недоброй улыбке Мефистофель, зажимая шею замершего Гавриила изгибом локтя. — Гаврюшечка, скажи на милость, какого хера у меня в голове играют саундтреки? И не говори, что играющая «сексибэк» с появлением в поле зрения Асми — не твоих рук дело.              — Это и правда на ком-то сработало! — расплывается в широкой улыбке Гавриил.              Слишком уж торжествующий у него тон, слишком довольное лицо. Мефистофель, не жалея силы (алчность вообще не его грех), вписывает Гавриилу в затылок щелбан отведённым средним пальцем.              — На фоне всяких полезных вещей, будучи в депрессии, — с крайне скорбным лицом принимается кивать Гавриил, закрывая глаза. — Я решил, что на этом холсте не хватает яркого штриха, а то всё пиздец уныло было. Но я увёл этот прикол в нижнюю прослойку настроек, установив рандомайзер, который учитывает кое-какие условия. Ну типа да, это должно попасться случайному, но именно паранормальному такого-то поколения. Типа да, это может попасться любому, но связанному с Книгой Жизни. Ладно… Если честно, я настраивал всё так, чтобы этот прикол сработал именно на Мори. Она же у нас главная фанатка историй, я подумал, ей бы понравился прикол с саундтреками.              — А я подхожу по всем параметрам Мори, — тяжело вздыхает Мефистофель, растирая лицо. — Но почему это сработало только сейчас и почему не сработало на Мори?              — Видимо, сама Мори не подходила по каким-то из своих параметров, — улыбаясь, пожимает плечами Гаври. — Может, всё из-за того, что она отрубилась, рокировалась с Бароном и выпала из условия алгоритма. А почему не сработало сразу на тебе, хм… Думаю, из-за того, что ты вне аномалии, она на тебя никак не повлияла, для нашей среды ты сейчас инородный предмет, Мефи.              — А после того, как тело пропиталось ядом аномального бога, — с распахнувшимися шире глазами бормочет Люци, — ты стал частью аномалии, в твоей сути, говоря образно, появился аномальный ген. И алгоритм, про который Гавриил уже и забыл, сработал, активировался.              — Есть хорошая новость: ты больше не инородный предмет для нашей среды! — с широкой улыбкой поздравляет Мефистофеля, выглядящего больно уж тухло, Гавриил.              — Насколько глубоко в Книгу Жизни ты вписал этот алгоритм? — с тяжёлым вздохом спрашивает Мефистофель.              — Ты это к тому, легко ли убрать? — надуваясь, буркает Гаври. — Не сложно. За пару минут вычеркну и не будет тебе никаких саундтреков в голове. Но мог бы покайфовать, прикольно же.              — Ага… Очень, — натянуто улыбается Меф, сжимая плечо Гаври. — Убери сейчас же.              — Хорошо-о-о, но! Сначала скажи, какие песни, встретившись с кем-то из наших, ты успел услышать.              — Скажу и ты сразу пойдёшь исправлять эту херню, так? — грозя пальцем, спрашивает Меф.              — Так-так, — кося глаза на указательный палец у своего носа, улыбается Гаври.              — Хорошо, что я не со многими успел пересечься, — устало вздыхает Мефистофель. — То, что играет при появлении Асми, я уже сказал, да и ты сам наверняка прекрасно знаешь. Это ведь ты «установил» ему этот саундтрек, я прав?              Гавриил, не сдерживая тихого смеха, тут же кивает.              — Ага, а кого я ещё успел увидеть. Антон с Арсением пришли вместе, и в голове заиграли «Обиды» от «дайте танк», при взгляде на Виктора играли «Тараканы» Пальц, а у Бельфегора… Кажется, это была «Лакримоза», — морщится Мефистофель. — Всё, иди исправляй.              — И всё? — разочарованно вздыхает Гавриил. — Больше никого не видел? Так мало саундтреков для такой гениальной шалости…              — Гаври, — хмуро окликает Мефистофель. — Прекрати играться с Книгой Жизни, и так уже дохера глюков, кроме основной аномалии. Возвращения полубогов со всем этим нам только и не хватало.              — Значит, пророчица была права? — у Гавриила удивлённо взлетают брови. — Антон и Арсений?..              — Я ещё не успел осмотреть их суть, так что с уверенностью сказать не могу. А знаешь, что мне мешает проверить? Без конца. Играющая. Музыка. В моей голове, — по слогам чеканит Меф, прибивая каждым словом и своим взглядом Гавриила к земле. — Очисти мне голову, и я займусь реальными проблемами.              — Ладно-ладно, — улыбаясь, закатывает глаза Гавриил. — С возвращением Мори не так просто подобраться к Книге, но… ладно, хорошо, я всё исправлю, — фыркает Гаври, уходя в тень.              — Не самая страшная его шалость, — хмыкает с едва заметной улыбкой Люцифер.              — Но пиздец какая неудобная, — качает головой Мефистофель. — Из всех моих друзей руки чешутся напасть именно на него.              — Покушение на Книгу Жизни для жнецов — всё равно что уничтожение флага для американцев. И тем не менее, Гавриил до сих пор жив и невредим. Я думал, если на кого ты первым и сорвёшься, то именно на него.              — Не хочу брать грех на себя, — усмехается уголком губ Мефистофель. — Он рано или поздно вытворит какую-нибудь дурость, которая его же и прикончит. Ну или его словят ангелы, и смерть его будет после мучительных пыток. А ещё Мори и Дикая Охота, да, Смерть, кажется, начала ему многое прощать, но это не значит, что перестала существовать грань, которую нельзя переступать. А Гаври эту грань перестал видеть. Сам убьётся, мне не надо стараться.              — Я бы поверил в то, что ты, выходит, тот ещё мудак на деле, но факт того, что ты его вечно прикрывал, ещё до их романа со Смертью, говорит о другом… У тебя странная слабость перед моей семьёй, Мефисто, — грустно улыбается Люцифер.              — Перед многими паранормальными. Вне зависимости от поколений. И не перед всеми. Как у тебя с Рафаилом, м?              — Лучше не спрашивай, — тут же вставая на дыбы, шипит Люцифер.              — Ага, понятненько… Ладно, пойду проведаю несчастных женатиков, — кивая в сторону двери, грустно улыбается Мефистофель.              Склонив голову, Люцифер отступает на шаг назад, пропуская Мефа дальше по коридору.              Если бы Мефистофель знал парочку Михаила и Анаэля хуже, чем он её знает, он бы наверняка побежал проверять их первым делом, опасаясь за жизнь Миши. Но Меф знает эту парочку хорошо, и некоторые особенности их отношений, которые, конечно, несколько изменились за время его отсутствия, понимает.              Анаэль при большом количестве случайных зрителей может спокойно отыгрывать к Мише лёгкое отношение или даже незаинтересованность. Своим поверхностным флиртом с Михаилом на людях он как бы показывает: «Ты для меня такой же, как все». Потому что поверхностно флиртует он со всеми, кто ему на глаза попадается.              Анаэль может сколько угодно скалить зубы на Михаила, когда они остаются наедине. Может припоминать то предательство, проявлять пренебрежение и даже жестокость, кровавую жестокость. Разве что нападать на Михаила Анаэль себе позволит только в том случае, если чётко видит, что Миша это нападение спокойно переживёт. Физически имеется в виду, а вот на болезненное психологическое переживание он, очевидно, и рассчитывает, осуществляя извращённую, несвоевременную месть.              Ключ в том, что Михаил сейчас не в том состоянии, чтобы пережить новое физическое нападение, и Анаэль это прекрасно видит и понимает. Из этого вытекает простой ответ: в теперешнем Мишином состоянии Анаэль его и пальцем грубо не тронет.              Ещё в те времена, когда всё было хорошо — если такие времена вообще существовали, — когда у Анаэля были крылья, когда они с Мишей не были разлучены разными в глазах друг друга предательствами со стороны обоих, были отчётливо видны перемены в поведении тогда ещё Анаэль. Даже если накануне у них с Михаилом случилась ссора, стоило Мише появиться раненым, едва стоящим на ногах — всё в момент забывалось. А Анаэль кружила рядом с Михаилом, делая всё, что в её силах, чтобы поставить на ноги и ускорить регенерацию.              Сейчас настолько резких перемен однозначно не будет. Потому что предательство похерило их отношения в корне, изменило видение друг друга Михаилом и Анаэлем. Анаэль не нападёт, пока Михаил без сознания, — да, однозначно. Будет ли он виться вокруг Михаила как раньше, исполняя каждую просьбу больного? Нет, можно даже не надеяться.              Это Мефистофель понимал и именно этого ожидал, входя в гостевую спальню. Сказать бы, что он ошибся, что всё на самом деле не так, но нет, в своём понимании Меф оказался прав. Анаэль не нападает, но и не носится рядом с Михаилом. Он сидит на стуле, облокотившись на подоконник, поставив под подбородок руку, и даже не смотрит в сторону лежащего на скомканных простынях Михаила. Но прикрытые глаза под сведёнными в сосредоточенности бровями выдают кое-что.              Может, Анаэль не смотрит, не наблюдает за Михаилом напрямую, но он слушает. Слух его полностью сосредоточен на ритме вдохов и выдохов, на хрипах, иногда уродующих и так тяжёлое дыхание. Он сосредоточен именно на этом — однозначно, потому что на звук скрипа двери, на пришедшего никак не реагирует.              — Как он? — тихо, почти шёпотом интересуется Мефистофель.              Анаэль резко выпрямляет спину, укладывает ладони на бёдрах. С лица пропадает вид вселенской сосредоточенности — Анаэль старается выглядеть безучастно, незаинтересованно.              — Посмотри сам, — только и пожимает плечами. — Раз ты встал на ноги, то и он встанет. Вас ведь отравило одно и то же, да? — Анаэль пытается растягивать слова, чтобы вопрос звучал буднично, но интонация скачет, выдаёт нервное нетерпение.              — Не знаю, насколько одно и то же, — качает головой Меф, присаживаясь на край кровати рядом с Михаилом. — Я что-то успел поглотить из их сути, когда сожрал, а его проткнули ядовитыми клыками. Не думаю, что это одно и то же, Анаэль.              — Откуда знаешь про клыки? Ты же уже отключился к тому моменту.              — Люци сказал про клыки, я срастил, несложно, — хмыкает тихо Мефистофель.              Загоревшиеся оранжевым глаза разглядывают суть Михаила, изучают её, выявляя отклонения. Боковым зрением Меф видит, как нервозно переминается на стуле Анаэль.              — Странно, — хмурится Мефистофель, промаргиваясь. Глаза перестают светится.              — Что? Что именно? Что странно? — вот и перестал скрывать и нервозность, и нетерпение.              — Сил хватает, регенерации ничего не мешает, и оболочка исцелилась, — перечисляет Мефистофель, переводя взгляд к Анаэлю.              — Тогда почему он до сих пор не в норме? — всплёскивает ладонями Анаэль.              — Да, в этом-то и вопрос, — возвращая взгляд к Михаилу, бормочет Меф. — Что с точки зрения оболочки, что с точки зрения сути — он здоров.              — Но он. НЕ. Здоров, — чеканит Анаэль, подрываясь на ноги.              За метанием взад-вперёд по комнате Мефистофель следит только краем глаза, пока осматривает суть и её связь с телом повторно. Мало ли, может, что-то упустил… Но нет, всё в норме.              Нет. Не всё. Меф может вот так осмотреть целостность оболочки и сути, но это — не всё. Есть ещё кое-что, что оказывает как на людей, так и на паранормальных серьёзное воздействие. Кое-что, что может незримо изменить суть, кое-что, что может неприятным образом влиять и на тело. Психика.              — Я даже поверил Люциферу, — зло пыхтит Анаэль, оттягивая золотые кудряшки на висках. — Он мне наплёл, что Михаилу так плохо из-за моего отношения к нему и из-за того, что я ношу проклятое кольцо! Снял! Вот, видишь, — тыча чуть ли не в упор к лицу Мефа своей ладонью, шипит Анаэль. — И как будто бы это правда сработало, раны на спине затянулись, но… Он же не в норме. Ты уверен, что осмотрел внимательно?              — Да, — кивает Меф. В минутной тишине раздумывает, стоит ли говорить Анаэлю свою догадку, но в итоге решается: — Но я не всё могу осмотреть. Есть ещё кое-что.              — Ментальное здоровье?..              — Да, оно, — тяжело вздыхает Мефистофель.              — Думаешь, этот яд, как какой-то галлюциноген или что-то вроде того, мог повлиять на разум? — крутя в воздухе дрожащей ладонью, бледнея, спрашивает Анаэль.              Вообще-то у Мефистофеля сформировался другой вывод, но и этот вариант нельзя отметать. Анаэль может быть прав, возможно, этот яд, ещё и паранормального происхождения, повлиял на ментальное состояние психотропно.              И надо бы проверить каким-то образом именно этот вариант первым делом, потому что сразу скидывать на то, о чём подумал Меф, безответственно. То ли на фоне своих рассуждений, воспоминаний о прошлых переменах в поведении Анаэля рядом с раненым Михаилом, то ли из-за чего-то, вертящегося в подсознании на уровне интуиции, Мефистофель подумал в первую очередь о психосоматике.              Не хочется обвинять Мишу в синдроме Мюнхгаузена, но… мало ли. К тому же, это ведь может быть неосознанным приколом психики. Михаил многое переосознал для себя, о многом жалеет и уже напрямую проявляет своё желание наладить отношения с Анаэлем, а то и вернуть его. А раз уж его голова уже знает, в каком состоянии должен быть Миша, чтобы получить от Анаэля поблажку, почему бы и не воспользоваться этим как лазейкой?              Говорить Анаэлю о том, что Михаил, возможно, подсознательно симулирует болезнь, чтобы с ним остался подольше Анаэль-не-протыкающий-кинжалом, Меф точно не будет. По крайней мере, не сейчас.              Если вариант с психосоматикой, с неосознанным ухудшением своими силами собственного физического состояния верен, то Михаилу стоило бы понять кое-что очень важное. Вот это, да-да, именно вот это: переживания за вечного вояку-архангела — было тем, что подтачивало их отношения ещё в светлые времена этого брака. Это со стороны Михаилу могло казаться, что забота о нём сглаживает углы, но со стороны Анаэля же это точно разрушало. Это как травма жены полицейского или военного. Хотя почему «как»? Это она и есть.              — Ты за эти три дня вообще не выходил из этой комнаты, да?              При этом вопросе Мефистофель старается вложить в свой голос сочувствие. Нужно как-то выпроводить Анаэля, остаться с Михаилом наедине. И при этом, чтобы для Анаэля это не выглядело подозрительно.              — Я посижу с ним, проведу более глубокий осмотр, попытаюсь вытянуть разговором на поверхность. Люци сказал, что Миша просыпался пару раз за это время.              — Открыл глаза и только, — качает головой Анаэль, жмурясь. — Я пытался вернуть в сознание разговором. Не вышло.              — Ну, я всё же попытаюсь, — натянуто улыбается Меф. — Не хочешь сбегать домой? Не обижайся, но выглядишь очень помято. По моим меркам. А по твоим…              — Заткнись, — кривится Анаэль, зарываясь пальцами в золотые кудряшки на макушке. — Я бы освежил внешний вид, буквально на двадцать минут сбегал бы домой, в душ, переодеться…              — Двадцать минут я уж точно с ним ещё буду, — заверяет Мефистофель, кивая. — Один не останется.              И всё-таки Анаэль щурится на него подозрительно, понимает, что его пытаются сплавить отсюда. Но, видимо, определив мотив этого исключительно в желании поговорить с Михаилом один на один, без лишних ушей, Анаэль всё-таки сдаётся. Говорит, что постарается вернуться побыстрее. От просьбы не торопиться Меф себя сдерживает: уже слишком подозрительно будет, наверное.              Что-то идёт не так, потому что у Анаэля не получается уйти в тень. Он по привычке просто идёт к стене, но не теряет материальную форму, и тень его не принимает. Анаэль просто врезается в эту стену, ощетинивается тут же. Коротко сощурив глаза, Мефистофель видит спрятанные в тени горящие красным цепи.              — Люци! Что за удерживание против воли?! — громко спрашивает Меф. — Сними с Анаэля блок!              — Прошу прощения, вылетело из головы, — проходя в комнату, бормочет Люцифер.              После щелчка пальцев чёрные цепи, закрывавшие путь в тень, спадают, но Анаэль ещё с минуту стоит в комнате, испепеляя Люцифера презрительным взглядом.              — Зачем это было нужно? — дёргает бровью Меф, дождавшись ухода Анаэля.              — Хотел запереть их в одной комнате до тех пор, пока не разберутся. И как бы мне ни было мерзко это произносить, но Гавриил обвинил меня в тупости подобных методов. Гавриил. В тупости. Меня, — последнее отделённое интонацией слово Люцифер прямо-таки шипит.              — Вы любите принижать нашего весельчака, но вы же не считаете его тупым на самом деле? — усмехается уголком губ Меф. — Твою же мать. Люци, твой брат взламывает саму Книгу Жизни, и ты считаешь его дурачком? А говорят это я поверхностно людей вижу, — закатывает глаза Мефистофель.              Игнорируя вопрос о том, кто это там такое говорит про него, Меф выталкивает плавно Люцифера за плечи из комнаты. У него не так много времени, а разговор, который он затеял, не для ушей Люци в той же мере, что и не для Анаэля.              Убедившись в том, что Люцифер не остался под дверью подслушивать, а все его проекции в тени стёрты, Мефистофель возвращается на краюшек кровати, к Михаилу.              — Времени мало, так что буду краток. Просто скажу первым делом про это, потому что чуйка подсказывает, что дело в этом. Пока не понял, почему моя голова отметает вариант с каким-нибудь психовирусом, — качает головой Меф, щурясь, — но ладно, потом. Тебе стоило понять ещё тогда, когда вы оба были не Павшими, Миш. Уже тогда было то, что херило и ваши отношения, и башку Анаэль, — бормочет тихо Мефистофель, крутя ладонью у лица. — Твои вечные плясания на грани жизни и смерти, как воина Господня, пиздец как расшатали твоей жене нервы. Поменяйся с ней, с ним, неважно, местами. Просто вот представь, что тебе приходится каждый день, отпуская его от себя, гадать, живой он вернётся, полуубитый на чьих-то руках или тебе принесут весть о его гибели. Знаю, что осознанно ты бы ни за что не стал притворяться, но психика — та ещё дура ебанутая, она и не такое выкинуть может. Слышал про психоз, при котором убеждённая в том, что смертельно больна, голова убивает абсолютно здорового человека? Это же пиздец! Я это всё к чему: если дело в этом, если тебе хочется — осознанно или нет — поваляться трупиком подольше, потому что Анаэлюшка рядом тогда помягче, то хуйня план, Миш.              Разворачивать эту мысль дальше, подбирать синонимы и красочные метафоры Мефистофель не видит смысла. Посыл понятен, то, что хотел сказать, Меф сказал. Чудесного ежесекундного пробуждения Михаила с удивлённым «Ты прав!» не случается. Ну конечно.              Мефистофель задумывается, почему его собственная голова подсознательно отмела идею с психотропным влиянием яда Ёрмунганда. Разве Мефова башка знает об этом змее что-то, оспаривающее эту теорию? Разве он сам до конца понимает природу этих богов и может судить об их способностях? Да он ведь до сих пор не знает, как и что на него самого повлияло в сути этих богов, когда он их сожрал!              Пока Мефистофель об этом думает, его мечущийся по комнате взгляд почему-то резко замирает на картине, висящей над кроватью. У Люцифера странные вкусы. Раритетное ружьё Меф ещё может понять, хотя живопись уважает больше оружия, но зимний пейзаж такой унылый, что на этой кровати помирать — в самый раз. Чёрные голые деревья, серое небо, следы саней и много-много, чертовски много снега. Уныло, депрессивно, снежно — Бельфу бы понравилось, пожалуй. Бельф!              — Точно, — щёлкает пальцами Мефистофель. — Вот почему я отмёл эту мысль! Пломбирчик сказал, что его зацепило в битве со змеем его клыком, и рана подозрительно долго затягивалась. Как бы да, в очередной раз подтверждает паранормальную природу этого яда, но я про другое. Бельфегор же не без сознания, у него нет глюков, приходов. Яд влияет только на оболочку. На паранормальную оболочку, но тем не менее лишь на тело. Значит, моя теория ближе к правде. Но просто сказать недостаточно, да? Что тебя обычно стимулирует? — задумчиво тянет Мефистофель, разглядывая лицо Михаила.              Пожалуй, во всех значимых (по скромному мнению Мефа) переменах главным мотиватором Михаила из чувств становился именно стыд. Если бы не стыдился за Люцифера, не позволил бы ангелам ответить на провокацию и ввязаться в войну. Если бы не стыдился перед Отцом, не исполнял бы каждое его слово с такой педантичностью. Его мало того, что с самого создания поставили на высокую «должность», ещё и в пример всем вечно ставили. С таким Михаил не мог позволить себе ни одной ошибки и стыдился даже малейших не то что промахов, а даже неувязок.              Его Падение тоже в итоге стало продуктом этого мотиватора. Да, уже после переосмысления некоторых правил, но всё же. Если бы в Мише не было стыда за то, что ангелы стали палачами, он бы не начал распылять новые идеи среди небесных.              Отдельно Меф припоминает, как Михаил оживал, как у него открывалось второе дыхание в бою, сколько бы он ни длился, стоило только Мефистофелю уколоть, подстегнуть неласковым словом. Ну, это мягко говоря, а говоря честно, у Миши будто бы появлялись дополнительные силы после того, как Меф обливал его грязью с кучей оскорблений. Пристыжал.              Так значит, нужно немножко похамить, да? Не любимое Мефово дело, но почему бы и нет. Раз психика хочет продолжать оставаться обманутой, Меф приведёт её в себя обманом двойным.              — Ну и ну, — на тяжком вздохе тянет с издёвкой Мефистофель. — Кто бы мог подумать, что ты выберешь простой путь. Утю-тю, кто у нас пал не только буквально, но и морально? Давить на жалость своей болящей спинкой? И это бывший архистратиг? Глава ангелов? Уже третьи сутки не может оправиться от маленького укусика, бо-о-оже. Кстати, о нём! Мне кажется, Отцу бы такое твоё поведение не понравилось, любимый сынок. Решил сдаться, да? И что? Думаешь никто не осудит, потому что всем на тебя плевать? Я вернулся только за тем, чтобы над тобой злорадствовать.              — Тогда возвращайся в дыру, из которой вылез, — с раздражённой улыбкой, едва раскрывая веки, хрипит Михаил.              — Проснись и пой, ржаной хлеб, — широко улыбается Меф, показывая острые массивные клыки. — Вставайте, вставайте, вставайте! Работники и батраки, косарь и кователь, винтовку в железо руки! Вверх — флаг! Рвань — встань! Враг — ляг! День — дрянь. За хлебом, за миром, за волей!              — Так… Я, кажется, не проснулся, — бормочет Михаил. — Это что было?              — Маяковский, — вздёргивая подбородок, больно уж гордо говорит Мефистофель.              — Вот почему-то мне кажется, что ты вписался бы в коммунизм…              — Там как раз дальше по тексту призыв забирать у буржуев!.. — с горящими глазами начинает Меф, но Михаил останавливает, выставляя вперёд ладонь. — Как ты?              — Я слышал всё, что ты говорил. Нет, я не симулирую, мне правда плохо. И пошёл бы ты со своими последними словами, — буркает Михаил, пытаясь сесть в кровати.              — Про буржуев? — широко улыбается Меф.              — Ты понял, о чём я. Мне правда плохо, Меф…              — Психика может заставлять так думать.              — Нет. Я уверен, что дело в яде. Раны зажили, но я ведь достаточно этой дряни впитал. Меня знобит, — заворачиваясь в одеяло и падая обратно в кровать боком, бормочет Михаил.              — У Бельфи такого нет, Миш.              — Бельфа поцарапало одним клыком, а меня эта тварь своими зубами насквозь пронзила и держала немало времени. И каждую секунду этого времени в меня вкачивался яд. Конечно, у меня будут тяжелее последствия, чем у Бельфегора.              Видимо, сама теория с психосоматикой Мишу безумно раздражает. Мефистофель решает не настаивать, а присмотреться со стороны.              — Ты сам как? — сипящим голосом спрашивает Михаил.              — Только проснулся.              — М. Выходит, ты тоже привлекал чьё-то внимание, да? Так понравилось быть под присмотром Бурого? — усмехается язвительно Михаил.              — Я понял, что тебе не нравится эта теория, — закатывает глаза Мефистофель.              — Всё логично, Меф. Мы впитали больше — мы отходили дольше. Ты достаточно быстро выплюнул, а змей меня выплёвывать не хотел, так что мне ещё не очень…              — У меня тоже ещё живот болит, — признаётся с тяжёлым вздохом Меф.              Наверное, Михаил прав, теория с психосоматикой была неправдивой. Главное, что она достаточно взбесила, чтобы привести в себя. А вот содержание яда в крови осмотром Меф установить не сможет, тут уже нужно просить в помощь экспертизу от Бельфегора.              Возвращается Анаэль, привёдший себя в порядок. Понимание того, что Михаил очнулся в лучшем самочувствии именно во время его отсутствия, заметно по нему бьёт. Если ничего не сказать, то однозначно примет это на свой счёт. Точнее, уже принял, а теперь надо переубедить, пока Анаэль не уверовал в то, что каким-то образом одним своим нахождением рядом усугублял состояние Михаила.              Переубедить Анаэля Мефистофелю даётся легко, ему не сложно поверить в то, что Мишу привели в чувства топтания по его гордости и попытки устыдить. Придавая себе невозмутимый вид, лишь натянув ухмылку, Анаэль говорит, что будет этим пользоваться в дальнейшем, если Михаил опять надолго отрубится.              У Мефистофеля возникает логичный вопрос. Получается ведь, что за эти трое суток, что Анаэль провёл с Михаилом, даже будучи поглощённым отчаянием из-за его состояния и установки Люцифера, на Мишу он не нападал даже словесно. Меф сказал бы, что это мило и трогательно, но всё же это не то, что нужно для налаживания отношений Михаила и Анаэля. Нельзя уповать на смягчения Ани в моменты полужизни-полусмерти Михаила.              Разумеется, убедившись в том, что Михаил пусть и медленно, но всё же приходит в себя, а разум его чист, Анаэль хочет тут же сбежать. Мефистофель этому случиться не позволяет, говорит, что у него ещё много дел, а за Михаилом лучше бы кому-то приглядывать. Не то чтобы Меф не доверяет Люци — доверяет, просто им всем нужен предлог, чтобы Анаэль остался. И Анаэлю, если честно, в том числе этот предлог нужен.              О том, какие у него там дела, Мефистофель не распинается, только подчёркивает заново, что дел НАВАЛОМ, а потом уходит в тень. Это ведь и не ложь, дел выше крыши: земляничка с черничкой — полубоги, видимо; ни бар, ни хижина Михаила так и не отстроены; в голове до сих пор играет музыка; с природой уничтоженных богов до сих пор ничего не ясно.              Казалось бы, убиты эти боги, ну и чёрт с ними. Да и Меф не из тех, кто любит во всём и всё расставить по полочкам, у него к такому отношение проще, чем у Михаила и Мори. И Мефистофель бы забил уже, правда. Только вот у него до сих пор болит живот, а Михаила продолжает отравлять яд Ёрмунганда. Можно надеяться на то, что пройдёт со временем, наверняка так оно и будет, но всё же… Если можно ускорить процесс исцеления и заодно разобраться в этой путанице, то почему бы и нет?              Плюс ко всему, ко всем этим проблемам, задачам и планам то и дело прилипает навязчивая мысль. С тех пор, как Меф проснулся, он и парой слов не перекинулся с Джоном. Это, конечно, не задача первой необходимости, но Мефистофелю банально неловко. Бурый с ним однозначно не один день сидел, снова присматривал за Мефом в херовом состоянии, был рядом, беспокоился. А Мефистофель что? Открыл глаза и не ответил ни на один взволнованный вопрос Джона. Сначала впал в ступор из-за музыки, а потом на него накинулась голубичка со своим блиц-опросом!              Факт того, что Меф до сих пор не поговорил нормально с Джоном, — проявление банальной невежливости, а то и неблагодарности. Сюда даже не надо добавлять ничего, это просто грубо с его стороны! Хотя если добавлять… Всё-таки и без этого всего хочется просто поговорить с Колбрисом. Чем громче, чем навязчивее становятся эти мысли, тем сильнее жжёт метку на запястье.              Именно это жжение заставляет Мефистофеля, направлявшегося в лабораторию по тени, развернуться на сто восемьдесят градусов и вернуться в гостевую спальню в доме Люцифера.              — Ты что-то забыл? — изгибает бровь Анаэль, резко вставая с края кровати. Видимо, пытается сделать вид, что не сидел он рядом с Михаилом. Ага-ага, Меф верит, конечно.              — Метка, — только начинает Мефистофель, но Анаэль тут же фыркает, закатывая глаза.              — Я могу её поставить, но не стереть, так что даже не заикайся.              — Я знаю, как это работает, — качает головой Меф. — И не об этом хотел попросить. Ты поставил её не из издёвки, а чтобы до меня быстрее дошло, да? Потому что со стороны уже тогда всё было видно, так?              — Какие интересные пошли разговорчики, Мефушка, — расплываясь в улыбке, мурлычет Анаэль.              Вот так всегда. В каких бы отношениях с пришедшим по любовным вопросам Анаэль ни был, стоило задать вопрос, касающийся вот этой всей романтической херни, он превращался в это. В сюсюкающего, общающегося, кажется, сплошными уменьшительно-ласкательными, якобы снисходительного наставника. И манера речи, и взгляд — всё меняется таким образом, что Анаэль становится похожим на какого-то кота. Мефу почему-то кажется, что Анаэль — персидская кошка. Хотя… может, так кажется из-за того, что Анаэль обычно с недовольным лицом, когда Меф рядом.              — Ты знаешь, о ком речь, — нерешительно продолжает Меф. — Ты знаешь, из-за кого это всё и… В общем, имя. Напиши имя на валентинке.              — Не лучшая идея, — хрипит Михаил, хмуро глядя на Анаэля.              — Тут я соглашусь с Мишенькой, — поджимая губы, качает головой Анаэль. — Хочешь посмотреть, какое появится второе имя? Убедится в том, судьба ли вам быть вместе? Разве не ты осуждал всю эту фаталистичность, м, Мефушка?              — Я… Мне кажется, я позволю себе рискнуть только в том случае, если узнаю, что второе имя — моё.              — Рискнешь только в том случае, если вероятность успеха будет точно определена в сто процентов, — тянет Анаэль, кружа вокруг Мефистофеля плавными шагами. — Где же твой бойцовский дух? Где любимый тобой и Аластором азарт?              — Это не бой, так что…              — У кого-то — нет, у кого-то — та ещё война, — горько усмехается Анаэль. — Любовь бывает о-о-очень и очень разной, Мефушка. А пути к ней ещё более разнообразны, чем её проявление. Тебе это по твоей натуре непонятно, да? Совсем не так просто, как та же механика.              — У неё хотя бы есть формулы, — натянуто улыбается Мефистофель, косясь на Анаэля.              — А для любви каждую формулу для каждого действия придётся выводить самому. Знаешь, меня восхищало ваше с Бельфегором упорство, как вы могли сутками не выходить из лаборатории, как вы изучали и создавали без продыху. Со временем вас догоняла тоска, потому что, чем больше вы открывали, тем меньше неизведанного, в которое вы могли вгрызться зубами, оставалось. Сколько уже лет ты не открывал ничего нового, Мефисто?              Этот вопрос неприятно, словно гвоздём по стеклу, царапает по гордости, по самолюбию.              — Может, за это время гибкость ума ушла? — с усмешкой спрашивает Анаэль, замирая у Мефа за плечом. — Впрочем, все мы не молодеем, — вздыхает трагично, косясь на сжавшиеся кулаки. — Пенсионеры любят заглядывать в конец журнала, чтобы подсмотреть решение задачи. Ита-а-ак, — тянет Анаэль, резко выдёргивая из воздуха розовое бумажное сердце. — Конец журнала. Подсмотрим, что тут у нас…              — Обойдусь, — шикает Мефистофель, выдирая из пальцев Анаэля перо и отбрасывая его в сторону. — И не такое без подсказок решал. Это была минутная слабость, сам всё решу.              — О, вот теперь я вижу Мефисто, вызывавшего восхищение даже в самом Бельфегоре! — широко улыбается Анаэль, складывая ладони у груди. — Удачи-и-и, — машет рукой уходящему в тень Мефистофелю. — Проще, чем им, манипулировать только тобой, — закатывая глаза, фыркает он и возвращается на край кровати, на которой лежит Михаил.              — Ты решил не говорить ему, но самому любопытно, да? — глядя на то, как Анаэль вертит кончик пера над валентинкой, спрашивает Михаил.              — Я не хочу показывать ему, потому что тогда он даже не попытается. А вся эта предначертанность, — Анаэль взмахивает валентинкой в пальцах, тихо вздыхая. — Лилит и Люцифер были друг другу предначертаны, и что? Сложилось? Поначалу — да, но потом всё посыпалось. Гавриил и Смерть — они не предначертаны друг другу, но разве они не счастливы? Даже у этого «калькулятора» бывают просчёты… Как зовут этого… ну, Медведя?              — Тебе тоже лучше не знать имени, которое появится, Анаэль, — протестует охрипло Михаил. — Если узнаешь, и там окажется другое имя, Меф прочитает ответ у тебя на лице. Если всё-таки всё сложится идеально, ты не сможешь сдержать в себе соблазн вмешаться ещё больше.              — Всё я смогу, — возмущается Анаэль.              — А вот и нет.              — А вот и да. Знаешь, было так хорошо, когда ты был без сознания, — кривит нос Анаэль, качая головой при взгляде на устало улыбающегося Михаила. — И всё же… Как его зовут? Ты же понимаешь, что, если я не узнаю от тебя, ничто не помешает мне узнать от кого-то другого? Не тяни время.              — Я не знаю полное имя. Джон Колбрис, но от какого имени сокращение «Джон», какое второе имя, если оно есть, я не знаю. А ты знаешь, что тут надо писать максимально точно, — тыча пальцем в валентинку, говорит Михаил. — Так что лучше…              Миша отчего-то затихает резко, взгляд его, как кажется со стороны Анаэля, устремлён в том же направлении. Валентинка в одной руке Анаэля, перо над ней — в другой.              — Ты снял кольцо, — улыбка Михаила — грустная и слишком натянутая.              Анаэль почему-то начинает оправдываться, хотя, пожалуй, не должен. Мало того, что осознание того, что он пытается объясниться, бьёт по гордости, её добивает ещё и тот факт, что ничего осмысленного изо рта не вылетело. Одни лишь отрывистые звуки, начала разных слов, не способных сложиться в предложение.              — Ничего, я понимаю, — укладываясь обратно в кровать, натягивая одеяло почти по брови, тихо вздыхает Михаил. — Если тебе так будет лучше, то давно было пора это сделать.              — «Понимаешь», да? Ни черта ты не понимаешь, — раздражается Анаэль, тут же вставая с кровати. Валентинка с пером растворяются в воздухе розовыми облачками. — Я должен проверить своих демонов, передам Люциферу, чтобы присмотрел за тобой.              — Ну да, — горько усмехается Михаил. — Конечно. Я что-то не понимаю, но зачем объяснять, если можно просто сбежать, да? Я пытаюсь наладить с тобой отношения, Анаэль, правда пытаюсь. Что ты делаешь для того, чтобы они наладились? Тут ведь нельзя с одной стороны работать, чтобы всё получилось.              — Чтобы всё получилось? — переспрашивает Анаэль, у которого заметно начинает дёргаться глаз. Михаил прикусывает себе язык (уже поздно). — Что я делаю для улучшения наших отношений? Ты и тут ничего не понимаешь, Миша, — холодно улыбается Анаэль. — Я покажу наглядно, визуализирую для твоего уровня интеллекта, смотри.              Анаэль вынимает из кармана пышных штанов пакетик, расправляет его встряхивая за ручки. Михаил ждёт того, что сейчас этот пакет окажется у него на голове, но этого не происходит. Следующим из карманов Анаэль достаёт два куриных яйца и кладёт их в пакет.              — Смотри, это твои яйца, — с широкой улыбкой говорит он, глядя на Михаила. — Ты, видимо, почему-то решил, что я прямо-таки грежу их вернуть, но знаешь, что мне на самом деле хочется сделать? Вот это, — заканчивает с такой же улыбкой и безумным блеском в глазах, раздавливая пальцами скорлупу.              Михаил смотрит на месиво в пакете, потом на Анаэля. Снова на пакет, снова на Анаэля.              — Прости, Ань, я бы безусловно был в полном ужасе, но, к сожалению, чувство первозданного страха перед тем, что ты хочешь сделать с моей промежностью, затмевает шок от того, что ты носишь куриные яйца в карманах штанов. Ч-что они вообще там делали??? — трясёт ладонью, указывая на Анаэля, Михаил, когда слышится измученный стон.              — Я визуализировал тебе то, что к тебе чувствую, баран!              — Зачем тебе сырые куриные яйца в карманах?!              — Я хотел подложить их в кресло Люцифера, чтобы он на них сел, — буркает Анаэль. — И это не важно! Важно то, что я НЕ хочу «наладить отношения» с тобой, Михаил. Мне это НЕ нужно, понятно? — тряся пакетом, спрашивает громко Анаэль.              — Во-первых, я знаю, что ты очень сильно привираешь. Во-вторых, ради всего святого убери чёртовы яйца, я не могу воспринимать твои слова серьёзно, когда ты с этим пакетом!              — Я не привираю, вообще ни капли. Только если в том смысле, что недостаточно ярко продемонстрировал, недостаточно красочно описал тебе, какие чувства ты во мне вызываешь, — отбрасывая пакет в урну у двери, фыркает Анаэль.              — Значит, кольцо ты поэтому снял, да? И не ты сказал, что я неправильно понял этот жест. И не ты пытался оправдаться. И не ты носил его всё это время. Так? Я правильно понял?              — Это ПРОСТО кольцо! Просто украшение! Хотел носить — носил, не то настроение было, хотелось не золото, а серебро — не носил!              — Чем дальше ты пытаешься огрызаться, тем тупее становятся твои отговорки, — отрезает Михаил. — Я бы сказал ещё кое-что… Но Люци любит подслушать, — тянет Михаил, прикрывая глаза. — Так что в другой раз.              — Нет уж, договаривай сейчас!              — Нет-нет, не хочу лишних ушей, а ты слишком далеко для такого тихого шёпота, — бормочет Михаил, пряча под одеялом лезущую на губы улыбку.              Разумеется, из своего коронного упрямства Анаэль подходит ближе и наклоняется ухом, как бы говоря: «Ну давай! Шепчи, что там тебе ещё есть сказать!». Только вот сказать Михаилу на самом деле больше нечего, надо было лишь подманить поближе. Теперь ему не составляет никакого труда затянуть Анаэля к себе, закутать в кокон одеяла и не выпускать из кольца рук.              Всё его сопротивление — сплошная формальность, театральщина. Хотел бы уйти — просто выскользнул бы облаком дыма. Но на прекращение даже постановочных брыканий Анаэля у Михаила уходят силы, которых совсем не хватает сейчас.              — Просто. Полежи. Рядом. И спокойно, — с расстановкой, но при этом спокойно говорит Михаил. — У меня нет сил…              Анаэль в кольце его рук действительно замирает, перестаёт брыкаться, но не успокаивается явно. Своими ключицами Михаил чувствует, как участилось дыхание, слышит, его дрожащий ритм. И чувствует мелкую дрожь в самом Анаэле.              — Я тебя ненавижу, — выжимает он из себя придушенно.              Нужные слова находятся не сразу. Впрочем, даже за те, что находятся, Михаил не может поручиться, что они нужные и правильные.              — Я тоже тебя когда-то ненавидел, и это было моей ошибкой, — тихо говорит он. — Может, старая ненависть ко мне тоже была лишь моей ошибкой, но ненависть ко мне теперешнему… Может, прозвучит грубо, надменно, но мне кажется в ненависти ко мне — ошибка теперешнего тебя, Ань. Потому что я правда стараюсь изменить всё к лучшему, потому что я слишком много переосмыслил, потому что я искренен в извинениях и стремлении наладить всё с тобой. Я понимаю, что нельзя изменить всё одной фразой, я понимаю, как глупо и, наверное, поверхностно всё звучит для тебя. Я не прошу о сиюсекундном переосмыслении и прощении. Я нашёл в себе силы понять тебя, может, однажды и ты…              — Даже заикаться не смей о том, будто бы ты меня понимаешь, — ощетинивается Анаэль.              — Я не понимаю, как ты себя чувствуешь. Но просто на уровне анализа я могу понять, что и как для тебя выглядело, — настаивает Михаил. — Можно понять, что кто-то чувствует утрату, не чувствуя утраты самому.              — Для такого понимая, Михаил, всё равно нужен высокий уровень эмпатии, а она у тебя не то что слабая, а вообще отсутствует.              — Если ты правда так думаешь, значит ты меня совсем не знаешь, — грустно улыбается Михаил, отодвигаясь. — Ну а если просто хотел больно ударить, то получилось. Пожалуй, я ещё посплю, — переворачиваясь на другой бок, тихо вздыхает Михаил. — Не думаю, что со мной что-то случится, никому не обязательно за мной приглядывать.              Перед глазами Анаэля ярко, будто бы было только вчера, мелькают картинки воспоминаний. Крылатая спина отвернувшегося от него Михаила в тот день. Крылатая спина больше не поворачивающегося, не смотрящего на него целенаправленно Михаила на протяжении веков. Обескрыленная спина, в которую вонзается золотой кинжал. Перевязанная бинтами спина в кровоточащих ранах. И снова — разве что бинты чистые и крови больше нет.              Это спина другая. У неё больше нет крыльев, она позволяет себе сутулить плечи, и она не выражает никакой позиции, а лишь хочет отдыха и покоя. Спина из прошлого передёргивала плечами, когда Анаэль утыкался кончиком носа между лопаток. От этого же действия эта спина сначала замирает, а потом начинает ходить ходуном от частых поверхностных вдохов. К прижавшемуся меж лопаток кончику носа начинают стекаться слезинки.              Спина Анаэля, как и он сам, тоже отныне хочет только отдыха и покоя. На самом деле, уже давно хочет только этого. Отдыха от бесконечного стресса, от душащего страха и злости. Покоя от мыслей и чувств.              Несмотря на звание архистратига, Михаил относился к ангелам исцеления тела и души. Рядом с ними всегда создавалось чувство искусственного успокоения. И вот, Михаил без крыльев, больше не ангел, не может исцелять, как прежде, но почему-то лишь сейчас рядом с ним становится спокойно.              — Я сделаю шаг навстречу, если ты поклянёшься больше никогда, ни при каких обстоятельствах не вступить ни в какой бой, — шепчет Анаэль, зажмуривая глаза. — Если это для тебя слишком, если это невозможно, то и во всём другом нет никакого смысла.              — Что ты вкладываешь в слово «бой»?..              — Можешь сражаться на словах, решать проблемы, заключать сделки, торговаться, менять что-то, но без насилия. Бой — это то, после чего ты можешь прийти с повреждениями, — едва справляясь с дрожью в голосе, выжимает из себя Анаэль. — Я знаю, что ты хочешь выступить против Рафаила, но, если ты ввяжешься с ним в драку…              — Я понял. Но, а если на меня нападут?              — Тогда защищайся… Но не лезь в чужие сражения, будто бы без тебя больше некому. Будто бы ты главный герой или незаменимый воин, просто не надо. Я правда не хочу возвращать то, что было. Потому что мне не нравится, никогда не нравилось то, что было. Потому что я не хочу переживать всё это снова и снова. Может, будь у меня другие способности, может, будь я тоже воином, я бы был спокоен, но я могу только ждать, что ты… Я хочу нормальных отношений, а не бесконечной нервотрёпки. Я хочу чувство безопасности и покоя, а не гонки за адреналином. Если это возможно, то что-нибудь ещё может получиться. Если нет — скажи об этом прямо, и мы не будем даже пытаться. Я люблю себя, Михаил, я уважаю себя, но я знаю, что, если всё наладится, тебя я полюблю сильнее, и я-то буду терпеть, как и тогда терпела, терпел, но насколько меня хватит? И пока я ещё себя люблю больше, я предпочту болезненный покой в одиночестве тому, что закончится моим нервным срывом и, вполне возможно, самоубийством. И решить ты должен сейчас. Я не позволю тебе сказать что-то вроде «я подумаю», чтобы ты побежал драться со всеми, кому надо надрать рожу, а потом уже вернёшься ко мне. Нет. Нет, не сработает.              — Чёртова дюжина может в любой момент пробиться через барьер, Анаэль. Неши, Ади и Байри уже пробились. Змееносец не в себе, от него можно ожидать нападения и…              — И как это касается тебя? Это бесполезный разговор, да? — горько усмехается Анаэль. — Ты не сможешь остаться в стороне, это просто вне твоей природы.              Анаэль всё-таки встаёт с кровати. Перед уходом он говорит, что в таком случае, при таком раскладе остаётся только один вариант. Что он имеет в виду, что подразумевает, Михаил не успевает спросить: Анаэля уже нет в комнате.              На самом деле всё довольно просто, тут только три варианта ведь. Первый: Михаил откажется от сражений. Второй: Михаил не откажется, и Анаэль окончательно похоронит надежду на то, что возможно построить что-то, что не закончится, пусть и другим, но всё же разрывом. И третий вариант. Вариант, который не придёт Михаилу в голову, потому что он видит Анаэля лишь таким, каким он был тогда, две с лишним тысячи лет назад.              Если просить Михаила не вмешиваться в опасные сражения, не быть воякой с пылающим мечом — бесполезно, то остаётся только один выход. Как избавиться от страха того, что с Михаилом может что-то случиться в бою, как быть уверенным в том, что его спина прикрыта? Стать тем, кто сможет её прикрыть и будет биться с ним плечом к плечу.              — Научи меня сражаться, — просит, хотя по интонации скорее требует Анаэль.              У Аластора удивлённо взлетают брови, он переглядывается неверяще с сидящим у него на коленях Вельзевулом.              — Это какой-то розыгрыш? Шутка? — дёргает бровью Аластор, склоняя голову набок. — Или тебя подослал кто-то для поднятия мне боевого духа?              — Надеюсь, это не какая-то метафора на стояк, — морщится Анаэль. — Нет, не знаю, о чём ты. Мне нужно научиться сражаться, в открытом бою, не бить исподтишка, а именно сражаться. Знаю, у меня не лучшее телосложение, мужская форма ничуть не крепче женской, но я ведь могу обучиться, правда?              — Не думаю, что это хорошая идея, — вмешивается Вельзевул. — Твоё предназначение ускорять ритм сердец, а не останавливать их, Анаэль.              — Я настаиваю.              — И что мне за это будет? — расплывается в улыбке Аластор.              — Не нашлю на тебя порчу в виде влюблённости в Асмодея, — тут же огрызается, морщась, Анаэль.              — Отличная сделка, — нервно смеётся Аластор, выставляя ладони вперёд. — Блять, какого?.. Ты же в курсе, что он мой брат?              — Это мне никак не помешает, если я обижусь на тебя, — заверяюще кивает Анаэль, холодно улыбаясь. — Сделка?              Аластор смотрит несколько секунд на протянутую ладонь, его улыбка становится азартной, глаза щурятся хитро. По одному лишь взгляду Анаэль понимает ответ ещё до того, как лапа Аластора сжимает его кисть в рукопожатии. Сделка закреплена.