Последний танец Муэрты

***

      С тех пор, как Адриана с Позом оставили в покое, а те или иные подозрительные личности (Даня) перестали к ним заглядывать, произошёл по крайней мере один значимый момент. Не то чтобы Адриан без голосов в голове не понимал, что Кармен нужно знать о смерти отца, но именно голоса Андрея и Стейтфилда напоминают о необходимости этого разговора особенно настойчиво.              Это странно: то, каким тяжёлым ощущается для Адриана рассказ о смерти. Он ведь не раз приносил разным людям плохие вести, рассказывал родителям и друзьям пропавшего, поиск которого ему поручили, что больше нет в живых человека. У него это и в первое время работы детективом не вызывало серьёзных проблем, умел дистанцироваться, подать информацию безэмоционально, но при этом разумно, не грубо.              Адриан с детства был окружён смертями и потерями. При «Вудуистах» он был тем, кто забирает жизни, в семье кочевников они многих потеряли, и у Фелиоса не было проблем с тем, чтобы рассказать своим о том, что кто-то не вернётся с последней вылазки уже никогда. Хотя, если посмотреть в глаза правде, Адриану никогда не удавалось приносить такие новости детям… Осознанно или случайно, но он всегда сбрасывал эту задачу на плечи Колбриса, он лучше знал и понимал, как рассказать ребёнку о том, что его родного или приёмного родителя не стало.              Как бы Адриан морально себя ни готовил к первому подобному разговору с ребёнком, в итоге опять сбрасывает это на плечи другого. Случайно, просто упоминанием, но тем не менее… Дима не был тем, кто общается с семьями пострадавших, когда работал в основном над опознанием, вскрытием и установкой причины смерти. Не он потом передавал всё семье убитого, но прошлая работа в целом сформировала в Позе куда более лёгкое отношение к смерти.              В Найт-сити Поз переквалифицировался, перешёл в риперское дело, стал работать с живыми. Однако, ещё в первую встречу с ним, во время первой операции Адриан подметил, что Дима обращается с телом довольно грубо: передвигает руку так, будто бы она ничего не чувствует; перемещает, передвигает клиента по креслу вместо того, чтобы попросить сдвинуться.              Адриану стоило уже тогда догадаться, что Поз до этого работал в основном с трупами. Лишь со временем у Димы выработались нормальные проф привычки, соответствующие работе именно с живыми людьми. Впрочем, работа с живыми никак уже не изменит слишком лёгкое отношение к смерти.              Адриана не пугают кровь и трупы в целом, но он боится заглядывать мертвецам в глаза, лично для него это плохая примета. Позу же кристаллически поебать, он и в глаза посмотрит, и в органы, и в жопу трупу залезет, если надо будет… Вот это Адриана пугает: как после смерти люди превращаются в вещи. Верти, как хочешь, делай, что хочешь, а внутри тела уже ничего. Отвратительно и ужасно.              В момент, когда Поз начинает с Кармен разговор о смерти её отца, Адриану хочется куда-то ретироваться. Уйти на балкон, спрятаться за перекуром. Но он до последнего заставляет себя стоять на месте, слушать, поддерживать своим присутствием и Кармен, и Поза, хотя по нему и не скажешь, что нужна поддержка.              Во время Диминой речи Адриан начинает думать, что надо было позвать кого-то другого. Надо было попросить об этом проверявшего их Даню. Он и психтер, и столько смертей повидал, и оранжевая душа, и вообще он — это он. Даня бы точно смог сказать об этом правильно, а они с Димой… Адриан вообще не смог, а Дима как будто бы читает отчёт с вскрытия. Нет, не настолько плохо, ладно, но всё равно: если бы Адриану говорили о смерти его родителей и причинах этой смерти так спокойно, у него бы первая реакция была типа: «Да чё ты мне заливаешь?».              У Кармен же реакция другая. Ни одна из тех, которые Адриан ожидал. Нет неверия, ступора с шоком, нет отрицания с гневом, нет слёз. Только какое-то странное замешательство, хмурость. Кармен говорит, что видела своими глазами, что отца подстрелили, но ему попали не в грудь, голову и живот. Ему попали в ногу, и, когда она видела его в последний раз, он мог передвигаться и говорить, сказал ей бежать.              Кармен не понимает, как он может быть не жив, потому что в её мире для смерти необходимо попадание в голову или туловище. Потому что в её мире, либо умирают на месте за секунду, либо спасаются, вылечившись в больнице. Её будто бы не трогают слова о смерти отца, её вводит в замешательство сам факт такой смерти (кому бы она ни принадлежала).              Поз объясняет, что умереть можно и от кровотечения, что, скорее всего, пуля задела артерию, и отец Кармен истёк кровью. От вопросов, которые задаёт Кармен, Адриану не по себе. Он помнит, что спрашивали после подобных вестей мелкие Журавль, Антон, Кайя, а это совсем другое что-то, непонятное ему. Вместо «Ему было больно?», «А где он теперь?», «Могу я с ним попрощаться?» Адриан слышит несколько уточняющих вопросов всё по той же теме: по причинам смерти. «А сколько минут или часов тогда человек умирает от кровопотери?». Почему она спрашивает об этом первым делом?..              — Это от многого зависит, — пожимает плечами Дима. — От того, как сильно повреждена артерия или вена. От того, в каком положении он себя зафиксировал, от того, зафиксировал ли вообще или до последнего двигался. От температуры на улице, в жаре и холоде разные показатели. От того, как у него со сворачиваемостью, составом крови, от группы крови. Тут много факторов.              — Но а есть какой-то средний показатель? — спрашивает Кармен.              В Адриане начинает закипать негодование. Она точно понимает, о чём и о ком они говорят? Почему её интересует это, когда они говорят о смерти её родителя?              — Это очень сложно прикинуть на глазок, — качает головой Дима. — Мы не знаем, была ли у него повреждена бедренная артерия, или нет. Мы не знаем, может, у него был какой-нибудь имплант в ноге, который раскрошило пулей, и при движениях осколки импланта убили его уже болевым шоком. Очень много…              — Но он ещё мог говорить и двигаться, значит, всё было не так плохо, да? — с нажимом спрашивает Кармен.              — Послушай… Если ты ведёшь к тому, что мы ошибаемся и он может быть жив, — с тяжёлым вздохом начинает Дима, но Кармен его перебивает.              — Я к тому, что дело было ещё не так плохо, было время. Было время, чтобы спасти его, но никто не позвонил в скорую.              Так вот к чему были эти вопросы… Всё вело к «Почему его не спасли?». Что ж, этот вопрос Адриан от детей слышал.              В основном все эмоции Кармен сводятся к злости на других членов банды, на тех, кто был рядом с её отцом, но ничего не сделал, чтобы его спасти. Если говорить о грусти, тоске, чувстве утраты, пока этого в девочке Адриан вообще не наблюдает. Либо она уже думала об этом, готовила себя к этой новости, либо такой у неё механизм защиты: первым делом уходить в обвинения и злость.              — Мы должны связаться с твоим дядей, — успокоив Кармен, неожиданно для Фелиоса говорит Дима. — Ты как, знаешь его вообще?              — Дядя Хуано, ага, знаю, — активно кивает Кармен.              — Что скажешь о нём? — чуть щурясь, спрашивает Поз.              — Он… Мужчина? Валентинос. Что ещё?..              — Ты его вообще не знаешь, да? — тяжело вздыхает Дима.              — Я помню, как они общались по делам банды с папой, — пожимает плечами Кармен. — Он весёлый и громкий. У него смешные усы, а ещё он носит больше золота, чем все валентиносы, которых я видела.              — Ладно, подумаем ещё, — бормочет Поз, вставая из-за стола. — Адри, перекур.              Адриан встряхивает бережно Кармен за плечо, выжимает из себя подбадривающую улыбку и уходит вслед за Димой на балкон, плотно закрывая за собой дверь.              — Что думаешь? — поджигая сигарету Диме и себе, бормочет Адриан.              — Не нравится мне этот дядя, — кривит нос Дима. — Начнём с того, что его зовут Хуано.              — Боже, Поз, — стонет измученно Адриан, закатывая глаза.              — И у него усы, — громко шепчет Поз с такой интонацией, будто бы это самое страшное, что можно сказать о человеке.              — Даже не начинай, — едва пряча смешок, поглубже затягиваясь, хмыкает Адриан. — У тебя, у Серёжи, много у кого тоже есть усы.              — С бородой, это нормально, — отмахивается Дима. — А если только усы!..              — Это не обозначает, что он маньяк или серийник, — обрывает Фелиос, оглядывая Поза с усмешкой. — Мы это уже обсуждали…              — Да, обсуждали, и сколько маньяков в ходе этого обсуждения оказались усатыми? — тянет Дима, взмахивая сигаретой. — Ага, то-то же. Все усатые подозрительные типы, Адри, и ты это прекрасно знаешь.              — Боже…              «Прекрати говорить это слово!» — вскрикивает в голове Молох.              — Назови первого усатого, который придёт в голову. Это будет маньяк.              — Нам приходят в голову подобные личности, потому что мы работаем с этим, Поз, — посмеивается Адриан, качая головой. — И да… Сейчас у меня в голове одни маньяки, но если подумать подольше…              — Ну и?              — Гитлер?..              Дима поворачивает к нему лицо нарочито медленно, окидывает взглядом с головы до ног. Не покрутить пальцем у виска стоит ему огромных усилий.              — Сальвадор Дали, Фредди Меркьюри, — щёлкает пальцами в воздухе Адриан, расплываясь в довольной улыбке. Ну хоть кого-то вспомнил.              — Творческие люди — тоже шизики. Усатые политики — диктаторы. Усатые творческие — психи.              — Это уже какая-то дискриминация, Поз, — смешливо фыркает Адриан.              — Его зовут Хуано, он член банды и при этом у него усы. Три из трёх, бинго, блять, Адри, это пиздец, — махая сигаретой из стороны в сторону, эмоционально заключает Дима.              — Валентиносы хорошие семьянины, твою же мать, у тебя лучший друг — глава этой банды, что с тобой не так…              — Это Серёжа, его вечно не туда заносит, нельзя за всех валентиносов поручиться, — отмахивается Поз. — Серёжа — это Гавриил нашего поколения, он творит хуйню, ты его прощаешь, понимая, что однажды этот идиот сам из-за какой-нибудь глупой неуклюжести и помрёт. Врежется башкой в полку и поляжет, не знаю. А валентиносы… это другое. Вот помнишь его команду, ну, на корабле, я имею в виду? Сильно там были надёжные личности? Адри, ты чего? — хмурится обеспокоенно, замечая, как Адриан вцепился в ограждения балкона, позеленев.              — Что за хуйня, меня сейчас вывернет, — бормочет Фелиос, откидывая недокуренную сигарету в пепельницу, принимаясь глубоко и размеренно дышать носом. — Я не знаю это чувство, что это такое? Что с моей головой?              «Зато я прекрасно знаю это чувство, — едва разборчиво выдавливает из себя Сизый. — Как же хорошо тебе с прокаченной вестибуляркой живётся...».       «Нас укачало?» — спрашивает приглушённо Лорд.       «От сигареты? Бред», — фыркает Молох.              — Голова кружится, тошнит, — смотря на Диму, признаётся Адриан. — Андрей говорит, что ощущение, будто нас укачало.              — На ровном месте? — дёргает бровью Поз. — У тебя и оттенок кожи нездоровый, бледно-зелёный. Я у тебя такую рожу в последний раз видел, когда… Да ладно, — расплывается в улыбке Дима. — Адри, так помнишь, как там на корабле было?              Крепче вцепившись в ограждение балкона, Адриан сгибается пополам. Точнее, пополам его сгибает, а весь ужин благополучно покидает его желудок.              — Ого-о-о, хорошо курица пошла, — тянет со смехом Дима. — Ты каким образом смог забрать у Адри Альвареса морскую болезнь через одно воспоминание?              — Морскую?.. Ой бля-э-э.              — Ничего не держи в себе, — хлопая по спине, посмеивается ехидно Поз. Только на секунду смотрит вниз, чтобы убедиться, что Адриан не блюёт кому-то на голову.              Ладно, мучить его совсем не хочется, Поз и не собирается. Берёт одну ладонь Фелиоса в свою руку, пальцами второй принимается массировать специальную точку на запястье.              — Да уж, — с улыбкой тянет Дима, глядя на то, как Адриан выравнивает постепенно дыхание, а на лицо возвращается нормальный цвет живой человеческой кожи. — Лечить надо твою голову. Ну, в том смысле… Ты понял, в каком смысле, — улыбается грустно Поз. — Может, стоило бы восстановить границы в памяти? А то слишком много странных казусов, Адри.              — Альваресу стоило больше заботится о своём вестибулярном аппарате, — бурчит недовольно Адриан.              — Легко тебе говорить, мы вообще-то в то время не знали даже, что такое «вестибулярный аппарат», — по факту осаживает Дима. — Отпустило?              — Вроде бы… Пойду зубы чистить, — бормочет Адриан.              По нему не скажешь, что отпустило. У Фелиоса явно кружится ещё голова, с балкона он выходит, держась за стены и углы. Дима придерживает за локоть, проводит к ванне. Кармен вьётся рядом, спрашивая, что случилось. Вот это объяснять Поз точно не возьмётся, придумывает на ходу, мол, желудку Адриана не пошёл их ужин. «Видимо, курица была слишком жирной», у Кармен отпадают вопросы, только кивает понимающе.              Приведя себя в порядок, Адриан опять выходит на балкон, чтобы покурить. Он даже сигареты не выкурил, а вообще-то хочется. Поз поддерживает продолжение перекура, возвращаясь к теме неблагонадёжности дядюшки Хуано.              В конце концов, Адриан обвиняет в том, что Поз ищет причины и создаёт искусственные, лишь бы был повод не отдавать никому мелкую. Тут Дима прибегает к запрещённому приёму.              — Что ты делаешь? Кому ты собрался звонить? — нервно переминаясь с ноги на ногу, спрашивает Адриан, хмурясь.              — Васе, — кивает деловито Дима, копаясь в телефоне. — Пусть рассудит наш спор. Он сможет составить психологический портрет и сделает вывод.              — Можно было попросить Даню, — покусывая изнутри щёку, щурит на Поза глаза Адриан.              — Не думаю, что есть смысл лишний раз дёргать нашего Хьюго. Он же сказал, что они с Арсом будут заниматься восстановлением защиты лаборатории. Зачем зря дёргать? А Вася, как я ни позвоню, всегда свобо… Кому ты звонишь??? — замечая загоревшуюся жёлтым оптику, спрашивает Дима.              — Арсению, — недовольно буркает Адриан.              — Зачем?.. А, он же тоже у нас теперь с психиатрическим образованием. В мозге, — язвительно добавляет Поз. — Он сейчас тоже занят, не привлекай его к созданию психологического портрета.              — Я не за этим, — Арсений Адриану не отвечает, но и не сбрасывает, а это значит, что он сейчас в Сети.              — А зачем ты тогда ему звонил?..              — Затем, чтобы узнать, где сейчас лучше получать образование, связанное с психиатрией, — раздражённо фыркает Адриан. — Чтобы получить это образование, чтобы мои слова принимались так же всерьёз, как и слова… Фауста, — буркает Адриан, заметно гневным движением туша окурок в пепельнице.              — Адри, — мурчаще тянет Поз, расплываясь в улыбке. — Мы уже это обсуждали, не начинай. К тому же, ты прекрасно знаешь, чьё мнение в любом споре будет стоять для меня на первом месте.              — Моё?..              — Моё собственное, — вредно усмехается Дима, глядя на в момент больше надувающегося Адриана. — Даже если Вася скажет, что усатые — милейшие создания на Земле, я всё равно останусь при своём. Знаешь, зря ты его своим врагом сделал. Только представь, какая из нас получилась бы мощная команда для расследований, — мурлычет с хитрой улыбкой Поз, закуривая третью сигарету. — Детектив, — указывает сигаретой на Адриана. — Судмедэксперт, — указывает на себя. — Психиатр-криминалист Вася, информатор Реджи. Это была бы великолепная четвёрка, но не-е-ет, ты вечно ищешь психиатров-криминалистов, каждый раз нового. А почему? Из-за ревности? Подумай, что теряешь.              — Что я БУДУ терять, если на это соглашусь, — огрызается Адриан. — Знаешь, что? Хуеву кучу нервных клеток. Мне это самому не нравится, но, даже если бы у меня в этом плане всё было нормально, я бы с ним не работал на постоянке. Он вечно пытается залезть мне в голову, — шипит Адриан, тыча пальцем в висок.              — Тут уже я должен ревновать, тебе не кажется? — всё не перестаёт веселиться Поз. — Ты для него уникальный случай, Адри. У него теперь пиздец какой неугасаемый интерес.              — Как к подопытному, — морщится Адриан. — А вот к тебе…              — Как к собеседнику в нашей области и другу, — успокаивает со спокойной улыбкой Дима. И это работает, как и всякий раз, потому что раздражение заметно сходит на нет, а вот виноватые щенячьи глазки появляются. — К тому же, кто знает, может, именно Васе суждено разгадать загадку твоей головы. То, что сделали «Вудуисты», то, что с тобой сейчас…              — Он не знает о паранормальном.              — Это мы так думаем, а у меня теперь есть причины сомневаться, — чуть хмурится Дима. — Вспоминаю сейчас кое-какие моменты, и у меня появляется подозрение…              — Пожалуйста, Поз, когда решаешь сделать паузы для интриги, помни, с кем ты разговариваешь, — гулко сглатывая, тараторит Адриан.              — Прости-прости, задумался, — прыскает со смеху Поз. — Он перемещается к месту встречи слишком быстро. У него нет машины, хотя живёт он далеко от работы, хотя есть общественный транспорт, конечно, — пожимает плечами Дима. — Рефлексы у него тоже пугающе хорошие…              — Ты ведёшь к тому, что он может быть демоном? А кто он по знаку зодиака?              — В душе не ебу, Адри, это вообще не то, что я спрашиваю у людей первым или вторым делом.              — Так а День рождения когда? Он Рыбы? Может, как Даня, устроился на удобной для своей способности… Стой, нет, у него же День рождения где-то за две недели до моего. Мы оба Весы.              — Верю, — пожимает плечами Поз. — Блять, Адриан, нет, это не какой-то типаж, не надо разворачивать эту мысль, прекращай. Не путай меня с Олесей, я не выбираю пассию по знаку зодиака!              — Блин, а Зар ведь появился позже Чёртовой дюжины, — быстро переключается Фелиос. — А это значит, что у Зара есть знак зодиака. И у Смерти. Пиздец, Поз, у Смерти есть знак зодиака, — удивлённо смеётся Адриан.              — Не думаю, что это так работает, они ж не рождались, их просто штамповали.              — Это ужасно прозвучало. Извинись перед Заром.              — Обязательно, — улыбаясь, закатывает глаза Дима.              «Обернись, — шепчет Молох. — Медленно, Адриан».              Всё веселье из Адриана будто бы одним рывком вырывает, от лица отходит краска, волосы встают дыбом. Всё тело превращается в металл и пружины — механизм с гиперконтролем и никакой свободой тела.              Адриан, как и велел Молох, поворачивает голову очень медленно, косится на кухню за балконной дверью. Что почувствовал Молох, быстро становится понятно, было бы даже странно, если бы он не почувствовал приход кого-то такого сильного.              — Поз, я думаю, это к тебе, — шепчет Адриан, буравя неморгающим взглядом спрашивающего что-то у Кармен Целладимирона.              — Вот же, блять, а я думал, пронесло, — тараторит Дима, тут же выходя с балкона.              Не много ли в Адриановой полторашке смелости? Куда он, блять, рванул так уверенно??? Вот правду показывают во всех этих мемах про друзей или пару с разницей в росте, бояться надо низкого, всегда надо бояться низкого…              — Ну конечно, это опять вы, — морщится Целлади, закатывая глаза.              Адриан видел Целладимирона в воспоминаниях Андрея, но видел как-то нечётко, мутно, фактически один силуэт. И силуэтом-то Целлади не изменился, всё то же чёрное длинное пятно, но детали Адри открывает как в первый раз.              Зачем Целлади одевается в рясу священника с воротничком, но при этом носит на шее перевёрнутый крестик — Адриан не совсем понимает. Будто бы Целладимирону сказали: «Ты должен внешне подчеркнуть, какие Близнецы двоякие, противоречивые», и этот гений не придумал ничего лучше, чем вид священника с перевёрнутым крестом.              В целом, в любой одежде, в Целладимироне была бы видна символичная двоякость. Потому что даже в теле это отображается. Одна когтистая рука белая, как мел, вторая — угольно-чёрная, с глазами — та же история. Несмотря на необычный цвет глаз, взгляд у Целлади ощущается парадоксально добрым, не обещающим навредить. А вот острые зубы в раздражённой улыбке очень даже обещают.              — Давайте честно, это ведь опять ваш блаженный учудил, да? — не давая вставить слова, причитает Целладимирон, разглядывая Диму. — В прошлый раз ему не хватило, небось ещё и понравилось, — язвительно усмехается Целлади. — Тебе тоже мужика раздвоить? — указывая на Адриана ладонью, посмеивается он. — А что? Хороший опыт, всем советую.              — Что? Нет, вообще не за этим, — резко качает головой Поз, зажмуриваясь. Сам за собой не замечает, как выступает на шаг вперёд и чуть в сторону, заслоняя замершего Адриана. — Ты один пробился или всю Чёртову дюжину ждать?              — М, нет, я им не рассказывал, — качает головой Целладимирон, зачем-то лезущий в их холодильник. — Это же несложно было срастить. Если до меня дошёл зов одного из моих демонов, значит, в барьере где-то есть трещина, через которую можно просочиться. Ну и плюс немного подозрительно, что Ади с Байрироном и Неши куда-то испарились, — посмеивается Целлади, вытаскивая из холодильника банку газировки. — Так это опять блаженный ваш придумал?              — Арс не при чём в этот раз, это был мой проёб, — забирая у Целладимирона газировку и ставя её обратно в холодильник, отрезает Поз. — Нужна помощь, ответ на вопрос касательно способностей.              Почему он с ним так разговаривает? Почему он вообще такой спокойный? Нахера он забрал у него эту проклятую газировку?! У Адриана начинает паникёрски дёргаться глаз.              — И что именно тебя интересует? Слушай, давай быстрее, я наконец пролез через дырку в заборе. Я к своим хочу, ну, не к тем своим, — указывает вверх Целлади, — а к здешним своим. Бельфи спит?              — Нет, проснулся недавно. А ещё вернулся Мефистофель. Но дальше, — с улыбкой тянет Поз, выставляя перед собой указательный палец. — Ты отвечаешь на один мой вопрос — я отвечаю на один твой, — ставит условие, прекрасно видя, как много вопросов появилось в чужой голове.              — И всё-таки обожаю своих демонов, — охрипло посмеивается Целлади. — Но вот про Мефи было лишнее, это невоз…              — Это правда, — вмешивается Адриан, но тут же захлопывает рот так плотно, что вот-вот пойдут трещинами зубы. — Не хотел мешать, прошу прощения. Не ешь Поза.              — Что?.. Эм, так откуда Меф мог вернуться? С того света? — переставая потерянно пялиться на Адриана, возвращая взгляд к Диме, спрашивает Целлади.              — Я уже сказал. Сначала ответы на мои вопросы.              — Это и в моих интересах, — с тяжким вздохом сдаётся Целлади. — Пока моим демонам что-то от меня нужно, блять, я даже не знаю, как это объяснить. В общем, такое чувство неприятное, — кривится он, разваливаясь на диване рядом с таращившейся на него испуганно Кармен. О, ну хоть какие-то естественные реакции у неё начали работать!              — Объясни, как работают способности демонов Близнецов, — ставя перед диваном стул, и садясь на нём задом-наперёд, обнимая руками спинку, спрашивает Поз.              — А ты не знаешь? — с улыбкой тянет Целлади.              — Не знаю.              — Нет, ты знаешь.              — Что за диалог из «Бойцовского клуба»? — фыркает Дима, закатывая глаза. — Я потом так же на твои вопросы буду отвечать. Откуда вернулся Меф? Ты знаешь, откуда. Вот так будем общаться, да?              — Поз, ты бы помягче, — нервно бормочет Адриан, становясь позади Димы.              — Ладно, ты прав, если мы будем вести диалог в такой форме, мы далеко не уйдём, — кивает с тихим смехом Целлади. — Но мне не хочется говорить об этом прямым текстом, я хочу, чтобы каждый мой демон сам понял, что это такое, его способность, — с хитрой улыбкой тянет шёпотом Целладимирон. — Для всех способность Близнецов — это разделение тебя на светлую и тёмную версию.              — Но это не так, — хмуро говорит Поз.              — Отчего же ты так думаешь, павший ангелочек? — мурлычет, тихо посмеиваясь, Целладимирон.              Вот тут Адриан прямо-таки чувствует влияние воспитания Бельфегора. Потому что Целлади, как многие учителя и учёные, не хочет говорить конечный ответ, он хочет, чтобы «ученик» сам пришёл к нему, придя к решению задачки.              — Потому что «светлая» сторона не отображает какие-то хорошие мои качества, а «тёмная» не отбитый психопат.              — А разве в тебе самом есть отбитый психопат, чтобы он появился в одной из твоих частей?              — Но и в «светлой» версии нет того, что есть во мне! — всплёскивает руками Дима. — В ней на самом деле будто бы вообще ничего нет!              После этих слов Целладимирон ничего не говорит и не спрашивает, не отрицает и не подтверждает. Он лишь смотрит на Поза с таким лицом, будто бы именно это и есть уже ответ, будто бы Дима сказал половину отгадки, осталось только до конца срастить и озвучить ответ в полной форме.              — Светлая часть — это действительно ничего?.. Это основа, — жмурясь, бормочет Дима. — Это не тёмное и светлое, это начальное и приобретённое.              — Бинго, — усмехается Целлади. — То, что прозвали светлым, на самом деле лишь пустой холст. Эта часть не знает, что такое добро и зло, у неё нет своих взглядов, она годна лишь для выполнения чего угодно без критической оценки. У неё нет своего характера, нет принципов, нет и боли, страхов, ошибок. Чистый холст, каким ты был, только-только придя в этот мир. Второе, «тёмное» — это концентрированные, яркие мазки, которые наносил на свой холст ты сам или которые нанесли чужие руки. Это защитные механизмы, несглаженные углы, резкие линии и никаких градиентов. Мы в своей целостной форме — картина, павший ангелочек. Картина, на которой белые пятна и мазня складываются в нормальное или не совсем, но всё-таки целостное изображение. На соотношение контрастов и нюансов, на игре плавных переходов и смягчённых на фоне чистого холста линий.              Поз медленно кивает, впиваясь хмурым взглядом себе под ноги.              — При этом и та, и вторая часть ощущаются нами знакомо, мы с лёгкостью идентифицируем и то, и то другое, как себя. Но что-то не так, — шёпотом тянет Целлади, улыбаясь. — Оторви пятна от холста — не картина, посмотри на чистый холст — тоже не то. Лишь в соединении изначального и приобретённого получаемся Мы. Какая-то травма, связанная с доверием, ложась на холст пятном, превращается в осторожность. Просто холст — доверчивость без критического мышления. Оставим лишь пятно — уже паранойя. Ты провёл хорошую работу над собой, со своей головой, раз твоя «тёмная» сторона — не конченый психопат. Потому что я видел огромное количество демонов-близнецов, у которых версия, отражающая приобретённое, была конченой истеричкой.              — Хорошо, теперь понятно, как это работает, — кивает Дима. — Уточняющий вопрос…              — Нет. Моя очередь. Откуда вернулся Мефисто? Его вернула аномалия?              — Его закинули в другую вселенную, пока была Столетняя война, а потом забыли вернуть. Вопросы к Самди, не ко мне, — пожимает плечами Дима. — Он жив, вернулся относительно недавно, Асми вас свяжет, если у вас хорошие отношения.              — Проще назвать тех, с кем у Мефа были плохие отношения, чем перечислить всех, с кем он дружил, — посмеивается Целлади. — Значит, Неши тогда была права… Стоит перед ней извиниться. Я-то думал, у неё просто с её-то эмоциональностью что-то в голове переклинило, — крутит у виска Целладимирон. — Говорила нам всем, что почувствовала бы смерть Мефисто, а раз не почувствовала… Да уж. А Бельфи недавно проснулся?              — Уточняющий вопрос, — стойко продолжает Дима. — Если моей версии, что отображает изначальное, хер пойми кто отдаст хер пойми какой приказ, она это выполнит, я в этом уверен, это ещё не вопрос. Вопрос: можно ли как-то обезопасить, как-то научить изначальную версию не слушать всё, что ей скажут?              — Нет. Всё, чему кто-то будет тебя учить, улетит версии приобретённого. Это безнадёжно.              — Пиздец… Какой отстой, — кривится Дима. — А твоё разделение других существ на две версии работает по какому-то другому принципу, да?              — Как сейчас Бельфи?              — Блять, нормально, живее всех живых, недавно отдал свой гнев Аластору, так что, как говорит наш рыжий, будто заново родился. Так как работает твоё разделение других существ?              — Я могу делить кого угодно, кроме себя, по принципу, который сам выберу. Например, на того, у кого будут все знания и на версию, у которой будет интеллект двухмесячного ребёнка. Могу разделить на героя и плохиша, на человечную и садистскую версию — на людях с подавленной агрессией это особенно забавно работает.              — Пиздец забавно, — морщится Адриан. — А Антона ты каким образом разделил, когда Арс припёрся за информацией во второй раз?              — М, демонёнка Байри? На ханжу и извращенца, — вредно посмеивается Целлади. — Думаю, это было очень весело. Вам такое не устроить? — смешливо дёргает он бровью.              — Не думаю, что во мне есть хоть что-то от ханжи, — позволяет себе вбросить Адриан, усмехаясь.              — Звучит как вызов, — резко загорается азартом Целлади, подрываясь с дивана.              — Это не была провокация, — шикает Поз, вставая со стула. — Не надо его разделять.              — Ты не знаешь, от чего отказываешься, — с демонстративным зевком, отмахивается Целлади. — Ладно, судя по моим ощущениям, всё, что ты от меня хотел, я сделал. Хочу увидеться с Бельфи и… Мефом. Нет, я всё ещё не могу поверить, нужно увидеть своими глазами, — качает головой Целладимирон. — А теперь скажи «Я уважаю и люблю тебя всем сердцем, о великий Целладимирон», и я пойду.              — Это ещё зачем?..              — Меня подпитывает почитание моих демонов, — возмущённо всплёскивает руками Целлади. — А я слабоват, так долго был отрезан от Земли, сам понимаешь. Ну же, скажи, что уважаешь и любишь меня. Хотя бы из жалости, — щурясь, усмехается Целлади.              — Спасибо, что услышал, пришёл и ответил на вопрос, — уводя взгляд в сторону, кое-как выдавливает из себя Дима.              — Ладно, — буркает недовольно Целлади. — Сойдёт.              Сложно сказать, действительно ли этого было достаточно, чтобы Целладимирона хоть немного подпитало, или он решил просто не трогать Диму, прекрасно понимая, что большего от него не добьётся. Так или иначе, после этих слов Целлади уходит. Не нужно гадать, что он пошёл к Бельфегору, наверняка знает, где находится его лаборатория. Несмотря на то, что он, вроде как, ни на кого не бросается и не скалит зубы, разве что язвит, Адриан решает, что предупредить своих не будет лишним. Отправляет рассылкой всем сообщение, что Целлади всё-таки явился, но не настроен враждебно и не притащил с собой на хвосте остальную Чёртову дюжину.              Так, сухой отчёт, чтобы держать всех в курсе. Ну и чтобы не обижать того же Зара, который болезненно реагирует, когда до него не доходит какая-то важная информация по глупейшим причинам. Так подсказал сделать Андрей, Адриан ему верит.              — Можешь убирать пушку, которую всё это время прятал за спиной, — смешливо говорит Дима, пересаживаясь на диван к Кармен.              — Откуда ты?..              — Знаю, что у тебя пушка за спиной? Оттуда, что я знаю тебя. Не думаю, что пуля бы ему как-то значительно навредила, но спасибо, что был наготове, — усмехается Поз, поправляя очки. — Послушай, Кармен, ты должна была заметить, что рядом с нами происходит кое-что необычное…              — Необычное, — глухо повторяет Адриан, пряча пистолет в кобуру на бедре. — Необычное, — язвительно повторяет снова, уходя в спальню. — Необычное, блять? — бурчит себе под нос, заваливаясь поверх покрывала на кровать.              — Адриан, я говорил не падать на кровать! — заслышав из другой комнаты жалобный скрип, вскрикивает Дима.              — Необычное, — бормочет Адриан, прячась лицом в подушку.              Сейчас у них ранний вечер. Фелиос планирует навестить в Найт-сити Иру, перекинуться с ней парой слов касательно авантюры, в которую Адриан её втащил. Хотя, если говорить открыто, Заря сама охотно «втащилась». Тем не менее в Найт-сити сейчас время только-только подбирается к раннему утру, идти так рано нет никакого смысла.              Прекрасно понимая, что всю ночь по местному времени ему придётся бегать по городу со сбором информации и разными попытками договориться с тем или другим, Адриан решает, что разумно отоспаться сейчас. Хоть полтора часа сна урвать…              Заснуть было бы куда проще, если бы Молох не взялся петь ему колыбельную, его голосом, напоминающим животный рык, колыбельная звучит как угроза расправы. Спасибо Лорду, он Молоха затыкает. Адриан засыпает под россказни Сизого, он делится старыми воспоминаниями, в голосе его слышна ностальгия и улыбка. Словно под аудиокнигу, под успокаивающий голос Андрея Адриан наконец проваливается в сон.       

***

             Примерно в том же сценарии, что и в доме Поза, проходит вечер в доме кочевников. Ужин, разговоры за ним, какая-то задача с пометкой «разобраться прямо сейчас», а потом попытки уложить спать Мефистофеля.              Разве что неожиданных или около того поворотов у них за вечер случается чуть побольше. Не таких масштабных, как приход кого-то из Чёртовой дюжины, но берущих количеством.              Во-первых, задача, которую необходимо быстро закрыть. Как оказалось, пока Меф бегал с Михаилом, Бурый успел перевезти машину Адриана к себе в гараж. Там похерился рулевой стержень, а в итоге в процессе техосмотра Джоном оказалось, что не только рулевой системе пизда, но и вообще половину машины надо пересобирать.              Несмотря на то, что Бурый эту задачу не позволяет себе закинуть в дальний ящик, он не дает Мефистофелю ему помогать. Меф уже был в шаге от того, чтобы принять это на свой счёт. Типа это же машинка сыночки, а Мефистофель своими лапами ещё поцарапает, не дай боже. Разумеется, причина была в том, что Колбрис, наслушавшись Асми, Бельфи и Зара, категорично решил не подпускать Мефа ни к какой лишней работе, обеспечить ему отдых.              В итоге кончилось это тем, что Мефу пришлось просто смотреть на то, как Джон возится со Шмелём Адриана, заменяя убитые запчасти и производя чистку. Всё это время Меф пытается заполнить тишину какими-то своими рассказами и рассуждениями. Как он уже говорил и Джону, как он признавался и самому себе: он не понимает, что такое «уютная тишина», для него это неловко. Вот и рассказывает обо всём подряд.              Пока Колбрис возится под капотом или под самой машиной, Мефистофель, сидя на ящике, дрыгая ножками, не затыкается ни на секунду. Сидит, блин, балаболка. В моменте чувствует себя ребёнком, у которого не закрывается рот, а мыслительный поток со стороны наверняка кажется несвязным. С другой стороны, Джон наверняка привык к таким детям… В смысле, к болтливым! Не к тем, которым миллиарды лет и у которых два с лишним метра роста.              Отдельно приятно от того, что Бурый его действительно слушает, спрашивает то и дело что-то уточняющее, высказывает свои мысли. Меф вообще не любитель жаловаться на друзей, выносить сор из избы, ябедничать, но почему-то Бурый к этому располагает. Почему-то Меф уверен, что Джон никому-никому не расскажет то, что он ему вываливает.              Машина ещё не до конца приведена в порядок, а Мефистофель успел рассказать всё, что думает о каждом из их старой пятёрки. Ну, скорее нажаловаться на каждого из них. Но любя, правда. И на Самди побурчал, и на Асми, и на Гавриила, только Зара стороной обошёл… Ему только сочувствовать, хотя! Вот тоже хорошо устроился, все его жалеют, ути-пути Зарушка, наш хороший мальчик. Знали бы, что этот хороший мальчик в свою молодость вытворял. У Мефа это ещё свежо в памяти. Но это так, чтобы Джон знал, что Зар, может, и остепенился, смягчился, но когда-то был той ещё оторвой. Никому нельзя забывать, что это на самом деле анархист под маской хиппи…              Плавно от этого обсуждения Мефистофель переходит к мыслям вслух касательно Михаила и Анаэля. Спрашивает, не надоел ли он Колбрису со всеми этими беседами, но тот быстро успокаивает и просит не держать в себе, рассказывать. Мефу в ту же секунду вспоминается какая-то картинка, где в голове говорящего сбившаяся, перепутанная линия, которая выходит изо рта, попадает в голову слушающего, где закручивается в аккуратную спираль. Там ещё были подписи, мол, «Ты меня понимаешь?» — «Да, продолжай». На сердце становится по-особенному тепло.              Хоть участие в этом разговоре со стороны Колбриса и было, кажется, минимальным, но после Мефу становится во много раз лучше. Дышать становится легче. Мефистофель привык выражать свои чувства, своё отношение, высказывать свои мысли — прямо. Вот и говорит Джону о том, что ему стало легче, благодаря за то, что выслушал. Колбрис на мгновение выползает из-под машины, лишь затем, чтобы взглянуть Мефу в глаза и подбадривающе улыбнуться. С сердцем — полный пиздец, но непривычный. Потому что не болезненный, а приятный. Слишком, блять, приятный.              Чуть позже в гараж приходит Кларисса, зовёт поужинать. Приходится прервать починку Шмеля, но уже через полчаса, после ужина вновь возвращаются в гараж. И после ужина разговор утекает в какую-то совсем неловкую для Мефа сторону. Язык — всё-таки его враг, потому что чёрт его знает, зачем он решил это сказать.              — Ты слышал, как Асми угрожал мне вскрытием, — болтая свешенными с ящика ногами, говорит Меф. — Что ежевичка пломбирчика хочет провести вскрытие, чтобы изучить мою пищеварительную систему.              — Это жутковато, — бормочет Колбрис, вычищая внутрянку машины под капотом, прежде чем устанавливать новый стержень для рулевой системы. — Я бы не хотел услышать что-то такое в свой адрес от мужика Клариссы. У меня вообще первая мысль была, что Виктор приревновал и решил так убрать тебя незаметно.              — Приревновал? — хмурясь, спрашивает Мефистофель.              — Ну да, вы с Бельфегором, кажется, на короткой ноге, — пыхтит Джон, выбираясь из-под капота, чтобы промыть набравшую кучу грязи тряпку.              — Да, но ничего такого, — пожимает плечами Меф. — Была целая эпоха, которую я провёл в компании почти что одного лишь пломбирчика. Нас занесло, я бы сказал, мы оба впали в маниакальное состояние. За пару месяцев добились такого прорыва в науке, что люди нас следующие десять веков догнать не могли.              — Поразительно, — удивлённо улыбается Бурый.              — Э, да, наверное, — смущённо смеётся Мефистофель, потирая шею. — В общем, нас с ним многое объединяет в этом плане, но только в этом. Я однажды помог Бельфи с приколом его оболочки, так что лечь под нож к нему и его мужику не было бы проблемой.              — С каким приколом ты ему помог?..              — У Бельфа страдает зрение. Глаза. Из-за того, что слизистая не очень в восторге от заморозки, которая является способностью пломбирчика, — кивает рассудительно Меф. — Но прикол ведь в том, что его зрение каждый раз страдает по-разному, у него нет постоянного минуса. Очки хуй подберёшь, параметры вечно меняются. То зрение падает больше от внутреннего мороза, то улучшается за счёт регенерации. В общем, объясняя простыми словами, я изобрёл что-то вроде специального стекла, точнее, специального вещества, которое в линзах очков подстраивается под минус в данный момент. Да, — улыбается неловко Меф, глядя на таращащегося на него Джона. — Знаешь, мне тоже пришлось помучить Бельфи в процессе создания этой технологии, так что было бы справедливо, если бы я отдался… Блять, какое неудачное слово… В общем, было бы неплохо, если бы они с ежевичкой изучили прикол и моей оболочки.              — А в чём именно прикол? — промаргиваясь, отходя от удивления, спрашивает Бурый.              Он пока не торопится залезать обратно под капот, вытирает тряпкой перемазанные в грязи и мазуте руки. Меф это уже заметил, Колбрис из тех немногих людей (из тех, с кем Мефи общается), кто при общении твёрдо держит зрительный контакт. Он явно не испытывает дискомфорт, глядя глаза в глаза, даже если смотрят дольше минуты (это много!). И Меф такой же. Со стороны, наверное, забавно смотреть на двух людей, которые, разговаривая, вообще не отводят взгляд от глаз друга друга, пиздят, не моргая, буравя друга друга взглядом. Да, так бы и было, но у Мефа с осознанием Кое-Чего держать зрительный контакт никак не выходит. Ещё и тема щепетильная, та самая, неловкая, из-за которой мысленно и сетует на то, что язык его враг.              — Думаю, у меня другая физиология, — бормочет Меф, уводя взгляд в сторону. — Именно в части пищеварительной системы. Это прозвучит глупо, но мне кажется, что у меня в желудке чёрная дыра. Не образно, не прикалываясь, серьёзно. Ну, может, не такая как в космосе, — нервно посмеивается Меф, вздёргивая ладонью. — Но однозначно какая-то дыра, может, мини-пространство какое-нибудь…              — Ты это с чего взял вообще? — потерянно хмурится Колбрис.              — Ну… Бля… Как тебе сказать, — Меф прикрывает ладонью лицо, краснея. Вот и нахуя он это начал? Надо было молчать, да, пора принять факт того, что молчать — это охуенно! — Говоря научным языком, после поглощения пищи, у меня нет никаких отходов жизнедеятельности.              — Чего нет?              — Отходов… Никаких отходов, — умоляюще заглядывая в лицо ничего не понимающего Колбриса, повторяет Меф. — Блять, боже, ладно, прямым текстом, — скулит, зажимая виски пальцами. — За миллиарды лет своего существования я ни разу не посещал туалет по естественным причинам.              — Нихуя. Се-бе. Прям ни разу? — расплываясь в улыбке, спрашивает Колбрис.              — Это не смешно, блять, давай сменим тему, всё, проехали!              — Ты прав, не смешно, — кивает деловито Бурый. — Тебе надо к врачу, к Бельфегору, думаю, у тебя паранормальный запор.              Шумно втягивая носом воздух, Мефистофель со стоном закатывает глаза. Стукается затылком о стену сзади. Вот и нахера рот открыл вообще?              — Ну так, конечно, тебе живот болит, Меф, столько лет без сранья.              — Не смешно!              — Да-да. И ты ещё меня за разговоры с камнями стебал? Ну-ну, Меф.              — Ха-ха-а-а, — саркастично бубнит Мефистофель, плотно зажимая ладонями ярко-красное лицо.              — Нет, а вообще, ну, если без шуток… Это нормально?              — Вот поэтому я и думаю, что у меня в желудке — чёрная дыра! — всплёскивает руками Мефистофель. — Я жрал Проклятых и Скверну, допустим, это аморфное. Но я жрал и всякую физическую хрень! Типа сушеной рыбы, баклажанов и лука, но нет, ничего нет, — паникёрски тараторит Меф, стукая рёбрами ладоней по своим бёдрам.              — Во-первых, всё-таки странные у тебя вкусы… Прям репчатый лук жрёшь? Как яблоки?              — Вкусно, мне вкусно, — отмахивается Меф. — И лук, и чеснок, и рябина — бля, слюни потекли аж.              — Ага, — с улыбкой тянет Джон. — Переживаешь из-за того, что столько живёшь и ни разу не какал, да?              — Блять, перестань ржать!              — Если ты сам уверен в том, что внутри тебя чёрная дыра, ведущая в другое пространство, чего паникуешь? — снова забираясь под капот, глухо посмеивается Колбрис. — Если так, то это даже удобнее, Меф. Чё париться? Или тебя беспокоит вопрос о том, куда попадают, в какой Нарнии оказываются все те гадости, что ты в рот сунул?              — Отчасти да, — кивает активно Меф. — Что, если они перемещаются в какую-нибудь другую вселенную? Что, если внутри меня портал???              — В таком случае получается, что где-то есть вселенная, полная Проклятых, Скверны, кучи всякой гадости, а сверху ещё куча языческих богов, — хмыкает Бурый.              — Ага. Понимаешь теперь, что это серьёзная тема?              — А может, в тебе портал не в другую вселенную, а в Небытие? — вновь выбираясь из-под капота, хмурясь, предполагает Джон. — Ты говорил, что по тому, что рассказывал Бог, паранормальные после смерти попадут в Небытие, где их встретит перевозчик.              — Да…              Мефистофель, чуть морщась, жмурится. В голове что-то нехорошо шевелится, как и всякий раз, когда он пытается вспомнить что-то о Небытии.              — Ты бывал там, Меф. И не раз, ведь уже не раз умирал, — тихо говорит Джон. — Может, так это и работает? Может, дыра в твоём желудке и правда портал, портал в это Небытие. Хах, в таком случае получается, что раз в какое-то время тот перевозчик получает от тебя кучу пережёванных противных овощей. А Асмин виски, видимо, ему не нравится, поэтому он его выпихнул обратно через твой рот, — посмеивается Бурый, разглядывая Мефа.              — И богов, — бегая взволнованным взглядом по лицу Джона, шепчет Меф. — Что, если ты прав? Что, если не боги выбрались из моего желудка, а перевозчик выпихнул их обратно, потому что они не то, что должно попасть в Небытие? Теперь я уверен на тысячу процентов: надо ложиться на вскрытие к пломбирчику и ежевичке. Пусть посмотрят, что у меня там находится, — указывая ладонями на живот, бормочет Меф. — Прямо сейчас и пойду…              — Не-а, — упирая кулак в ящик, ровно у Мефистофеля между ног, хмуро говорит Колбрис. У Мефа жизнь перед глазами пролетела, блять, испарина на лбу выступила… Ещё пару сантиметров и было бы пиздец как больно. — Ты сидишь тут и отдыхаешь перед тем, что будет в Посмертии уже… Через семь часов.              — Пожалуйста, ме-е-едленно убери руку…              — Серьёзно, ты никуда не пойдёшь, — убирая ладонь, но тыча её пальцем Мефу в грудь, настойчиво повторяет Бурый. — Асмодею не стоило пиздеть про заботливость кочевников, теперь это дело принципа.              — Как скажешь, — косясь на прижатый к груди указательный палец, легко сдаётся Меф. — Можешь закрыть мне рот?              — Что, прости???              — Мне хочется вывалить на тебя кучу очень сомнительных вещей, но я не хочу их вываливать.              — Так хочется или не хочется?              — Хочется, но я не хочу! — выпаливает со слышным отчаянием Мефистофель. — Прежде чем подумать что-то не то, я хочу, чтобы ты понял одну важную вещь, — начинает сбито тараторить Меф. — Ты первый за хуеву кучу лет, тысячелетий, да даже больше, ты первый, стал первым за долгое время, с кем мне приходится выстраивать дружбу с нуля. У меня были приятели в другой вселенной, тоже люди, — зажато признаётся Мефи, — но проблема была в том, что я не мог вывалить на них всё, как есть. Никогда не знаешь, как люди, не знающие о паранормальном, могут отреагировать на него. И вообще, это одно из табу жнецов, нельзя втянуть в это, кого захочешь. Я общался с людьми, но это не заходило дальше… Даже не знаю, как это обозвать. Поверхностного приятельства? И вот я получаю человека, уже низшего демона, не суть важно, с которым мне комфортно, от которого не надо ничего скрывать по причинам законов жнецов, но при этом… Ты так много пропустил, — нервно усмехается Мефистофель. — Я привык, что большая часть моих друзей со мной чуть ли не с начала времён. И они сами многое знают по причине того, что были там же, где и я, видели то же, что и я. А я видел то, что и они, видел, что было с ними, потому что тоже был с ними с начала времён. А тут ты и… Я чувствую потребность втянуть тебя в курс всего за максимально сжатые сроки. И узнать, что у тебя случилось в то время, в которое мы не были знакомы.              — Поспокойнее, всё нормально, — мягко улыбается Колбрис. — Я понимаю.              — Но когда я начну рассказывать вообще всё подряд, когда начну задавать сомнительные вопросы, вряд ли ты сам останешься спокоен, — нервно усмехается Меф.              — Нет такого вопроса, который меня бы смутил, — смешливо фыркает Колбрис.              О, это он с Мефом ещё мало общался, видимо. Потому что у него всегда получается магическим образом, совершенно случайно ткнуть в разговоре в неловкое или болезненное. Хотя, может, это происходит не совсем по случайности. Если взять в учёт Мефово «предназначение» для его вселенной, может, это выходит как что-то естестественное, может, он подсознательно вытягивает подобные чувства, чтобы очистить от них. Да, Меф предпочтёт думать так, чем признает то, что он плохо чувствует атмосферу в беседе.              Пока Мефистофель мысленно препирается, Джон вытаскивает из маленького холодильника в гараже две бутылки пива. Открывает их, отдавая одну Мефу, и усаживается рядом с ним на ящик.              — Хочешь, я расскажу всю свою жизнь за пять минут? — с улыбкой спрашивает Бурый.              — Вот видишь, не понял ты, — буркает недовольно Меф, тут же делая несколько глотков пива. — Суть не в том, чтобы дать какое-то досье, краткий пересказ жизни. Суть в том, чтобы действительно узнать человека.              — Это случается со временем. Как бы я ни детализировал свой рассказ, ты всё равно узнаешь меня получше только спустя время. Будешь узнавать лучше в дальнейшем, до бесконечности. Вот те, с кем ты знаком с начала времён, ты уверен, что знаешь их на все сто процентов?              — Нет, — тяжело вздыхая, качает головой Меф.              — В этом вся суть. Ни кто-то, ни сам человек — никто не знает эту личность на сто процентов, да и всё-таки, мне кажется, личность само по себе явление гибкое, она не остаётся в одной форме, как какая-нибудь вырезанная из дерева фигурка.              — Даже фигурка из дерева со временем изменяется, — тихо говорит Меф, из груди вырывается новый тяжёлый вздох. — Да, ты прав… Если даже мёртвое меняет со временем форму, то живое — и подавно. Но я всё же не об этом… Да, я могу чего-то не знать о своих придурках, да, я многое пропустил. Хотя уже восполнил пробелы, я видел память Асми и Зара, ириски и ежевички. Про память Арсения промолчу… У меня уже есть знания, воспоминания, что тут было, пока я торчал в другой вселенной. Узнал быстро и детально, вот так бы со всеми.              — Если ты всё это время вёл к тому, что хочешь поцеловаться, то очень даже хороший ход, — расплывается в улыбке Бурый, откидываясь спиной и затылком на стену.              — Во-первых, нет, — пытаясь звучать ровно, тянет с усмешкой Меф. — Во-вторых, я не целуюсь с ними, я просто… прижимаюсь губами, это не поцелуй.              — А у меня никогда не было секса, только член в ком-то тусил.              — О боже, — давясь пивом, сипит Мефистофель, а Колбриса разбирает хриплым хохотом. — Нет, это не одно и то же, серьёзно! — возмущается Меф.              — Тебе нужно так думать, потому что иначе выходит, что ты пересосался со всеми своими лучшими друзьями. Это отрицание — твоя подушка безопасности, я понял, — ехидно посмеивается Джон.              — Вообще с Асми никогда не было контакта через губы, я вытягивал из него нужное косой, — деловито кивает Меф. — Просто не смог себя заставить…              — Из-за того, что считаешь его лучшим другом?              — Из-за мысли, сколько хуёв побывало в этом рту, — широко улыбаясь, отбивает Меф. Позволяет себе так шутить лишь с твёрдым знанием: Асми бы не обиделся, Асми бы раскрутил эту шутку ещё больше.              — Хорошо, — со смехом тянет Колбрис. — А вот если бы с кем-то из тех, с кем ты — ну разумеется — НЕ сосался, можно было бы, кого бы ты выбрал?              — Никого, — с возмущённой улыбкой фыркает Меф, спешит закрыть себе рот горлышком бутылки, присасываясь к пиву. Вот, с ней заебись сосаться. Меф и пиво — любовь на века, ага, да. — Не смотри на меня так, Джон, серьёзно, ни с кем, — краснея под взглядом хитро сощуренных карих, буркает Мефистофель. — Там все мне либо как братья и сёстры, либо… другие члены семьи. Ебанутые, но кто ж выбирает родственников.              — Ты не можешь относиться ко всем паранормальным как к родственникам, — качает головой Бурый. — Наверняка есть исключения, колись.              — Ну да. Те, с кем я не общался и не хочу нахуй общаться никогда, — твёрдо говорит Меф, вздёргивая бутылкой в руке. — И сосаться с ними уж точно не захочу. Серьёзно, Джон, все, кто мне близок, все, за кем я присматриваю, или кто присматривал за мной — семья. И я могу себе позволить непошлый поцелуй, как в советских фильмах, но и то, исключительно для того, чтобы высосать какую-то заразу. Мне повезло, что я не был типажом никого из тех, с кем был в одной компании. У Асми флирт — отдельный язык общения, но он никогда не клеился ко мне, уж спасибо ему за это. Он считал меня таким же братом, как всех Первейших, да и в целом… Он считал меня представителем своего поколения, последним Первейшим, но я всё же уже был из другой семейки…              — К слову об этом, — теряя улыбку, чуть хмурясь, начинает Колбрис. — Вы уверены, что по каким-то параметрам ты не входишь в семерку Первейших, но не относишься и к, э, Древнейшим, ты что-то между, — Колбрис дожидается Мефова кивка. — Получается, ты один в своём поколении, в своей мини семье. Тебе от этого не грустно?              — От этого нет, скорее мне немного грустно от того, что это они так придумали, ну, отделили меня и от тех, и от этих. В моменте этого деления я чувствовал себя так, будто бы я ребёнок, которого не захотела взять к себе ни одна компашка. Но это было не так, со мной дружили, меня любили, обо мне заботились, а то, что меня чисто на уровне бумажек, в своей классификации отдробили ангелы — похуй, переживу.              — Но в моменте всё-таки стало грустно…              — Всего на минутку, — улыбается Меф. — Эту классификацию для удобства создали ангелы правопорядка, одна из них — Гезария, ты видел её сегодня. И вот один из этих ангелов зачитывает этот «приговор», мол, я отдельное поколение в лице одного существа, — горько хмыкает Меф, крутя по дну бутылки остаток пива, — и да, в моменте стало тоскливо. Но потом я повернул, блять, голову и увидел, как Гаври пытается приклеить веществом, которое мы с Бельфи только-только вывели, крылья Люцифера к скамейке, и мне стало, сука, так смешно, что я вообще забыл думать об этом делении на поколения. А сейчас уже похуй. Тут же вообще, как посмотреть, можно и загнаться: о бедный я, несчастный, один-одинёшенек, — отыгрывая драму, тянет плаксивым голосом. — А можно наоборот: ебать, да я уникален, сучки, я один в своём роде, завидуйте молча. Но я не хочу уходить ни в одну из этих крайностей, так что мне просто похуй.              — По крайней мере в этом моменте похуизм тебе идёт, — с улыбкой тянет Джон.              Комплимент, если это вообще можно назвать комплиментом, сомнительный, но Мефа почему-то плющит. А может, не столько от слов, сколько от взгляда и поджатых в улыбке губ.              Это точно обычное, человеческое пиво, это Мефа не берёт, на опьянение скинуть не получится. Хотя в целом ощущения очень похожие… Как в этом разобраться? И как все в этом вообще разобрались? Что-то у Мефистофеля нет в памяти момента, где Самди как-то тяжело осмысливал свою первую влюблённость, не помнит ни одного паранормального, как и ни одного человека, который реагировал на это типа «боже, что это за странное чувство в груди?». Так только в романчиках да в сериальчиках, а в жизни либо смущённое понимание, либо «блять, он/она? Пиздец».              Может, Мефу это так тяжело даётся из-за того, как старательно от всего этого бегал? И от романтики в целом, и от мужчин… Пиздец и блядство, ни одной нормальной мысли в голове. Ни нормальной, ни приличной.              Хорошо, что Бурый уводит разговор в другое русло. В то, что не предрасполагает к росту количества ненормальных и неприличных мыслей.              — Если честно, у меня от вашего Гавриила мурашки по коже, — чуть морщась, признаётся Джон. Меф смотрит на него удивлённо, непонимающе. — Не в хорошем смысле. Но и не то чтобы прям в плохом. Кажется, он забавный парень, но я чувствую в нём… Он похож на Журавля, чем-то напоминает мне его, — переходя на шёпот, бормочет Бурый. — Вроде, весёлый, смешной, но у него в голове дрянь какая-то. Как это объяснить…              — Можешь не разворачивать мысль, я понял.              — Нет, я не про то, что он с приветом даже, — пытается всё-таки объяснить Колбрис. — Может, из-за того, что я был учителем при семье, а это не только про нянчить детей, ты и со взрослыми кочевниками многое делишь, это реально похоже на работу проповедника. И что я понял за свою совсем коротенькую по сравнению с твоей, но всё же немаленькую для людей жизнь, последнюю жизнь, у меня мороз по коже от тех, кто прячет разбитое сердце за приколами. Не знаю, что пугает меня больше, чем человек, широко улыбающийся в момент, когда у него глаза беспрерывно плачут. Это… безумие.              — И всё же я понял правильно, — тяжело вздыхает Меф, кивает в благодарность за вторую бутылку пива. — Меня больше удивляет то, что ты это так легко почувствовал, потому что даже я не сразу… Хах, о вопросе о том, насколько мы знаем тех, кого давно знаем, да? Впрочем, об этом я и не мог знать, меня не было здесь, когда Гаври треснул. Я увидел это буквально только сегодня, и то, не своими глазами.              — В смысле?..              — Я хотел после Михаила сразу пойти к тебе, но уже в тени меня догнал зов Мори. Я пошёл к ней, она хотела поговорить и вручить мне лично повестку на место Верховного жнеца, — фыркает Меф, смешливо закатывая глаза. — А я уже думал о том, что должен заскочить к ней с проверкой, убедиться в том, что её суть никак не пострадала от аномалии. Ну и решил совместить.              — Много на себя взваливаешь, — хмуро напоминает Колбрис.              — Такая работа? — с улыбкой тянет Мефистофель. — В общем, она не спорила, дала себя проверить. Вот с ней, между прочим, тоже никогда не соприкасался губами, во-первых, не очень приятно, начинаешь задыхаться, во-вторых, она предпочитает, чтобы её протыкали косой, видимо, — хмыкает Меф. Прежде чем продолжить, выпивает фактически залпом половину бутылки. — Я увидел её память. Во-первых, теперь я получше знаю всю эту историю с Анхель, с первой Вестницей смерти. Занесло, конечно… Во-вторых, знаю, как у них сложилось с Гаври. Точнее, я увидел, но… Если честно, я так и не понял.              Глядя на морщащегося Мефистофеля, Бурый коротко усмехается. Предлагает третью бутылку, но Меф отказывается с грустной улыбкой.              — Последнее, что меня зацепило в её памяти… Это пиздец, Джон. Я-то всё думал, как вообще могло так случиться, чтобы Гаври настолько глубоко влез в Книгу Жизни. Это не дело пяти секунд, это не маленькая аномалия, не иллюзия, это полноценная перепись истории, — тыча пальцем в своё бедро, чеканит Меф. — Даже для кого-то вроде Гаври это работа на часы, а то и больше. Мори бы почувствовала, вмешалась, оттащила бы Гавриила за уши, за крылья от Книги, в каких отношениях бы они там ни были. Так как же так вышло, что никто не смог остановить Гаври, решившего переписать Книгу Жизни?              — И какая отгадка? — тихо спрашивает Колбрис, чуть хмурясь.              — Обычно шалости Гаври действительно лишь шалости. Он устраивает их от скуки, веселья ради. Это лишь детский каприз. Но то было не капризом, Джон… Это было манией, помешательством, против которого остальные оказались беспомощны, потому что их встречала совершенно несвойственная Гавриилу агрессия. Ты прав, это было безумие, самое точное слово. Гаври создаёт впечатление дурачка, но он умный. Он вечно от всех убегает и из-за того кажется слабым, но на самом деле это лишь очередной умный ход: зачем вступать в сражение, если можно просто стать невидимым? А на самом деле Гавриил… Он третий из архангелов, он действительно очень сильное паранормальное существо. О чём я говорю, его имя буквально означает «сила Господня». Все, кто пытался остановить Гавриила в тот день, встретили очень жёсткий и мощный отпор.              — У жнецов и даже у Смерти не вышло его пересилить?..              — Не вышло, — качает головой Меф, тяжело вздыхая. — Признаться, это первый настолько ужасающий провал жнецов на моей памяти. Его сила, его ум, всё, чем его наградил Отец, — будто бы сыграло с нами злую шутку. Но я не боюсь никого из своих друзей, — грустно улыбается Меф. — Их сила, какой бы большой она ни была, меня не пугает. А вот их боль, их гнев — ещё как.              Словно вновь заглядывает в память Мори, видит отчётливо то воспоминание. Вырывающиеся из Книги Жизни искры света, парящий над Книгой Гавриил с широко разведёнными в стороны крыльями, разбитые десятки жнецов. Мори понимала, что не возьмёт силой, пыталась достучаться, образумить. И задабриванием, и мольбами, и угрозами. Всё было тщетно, потому что у Гаври забрали самое главное, забрали его личный смысл.              Гавриил обожал дурачиться с Мефом, искренне восхищался и любил Мори. Гавриил до последнего, даже когда это было совсем глупо, доверялся Самди и считался с Асми. И он бы перенёс смерть любого из них с ужасной болью, но перенёс бы. Любого, но не Зара. Уничтожение сути Салазара, смерти его детского сада — это было слишком сильным ударом. Гаври не смог ни уклониться, ни блокировать.              От яркой картинки, застывшей в памяти, словно в эпоксидной смоле, Мефистофелю сводит челюсть. На глаза наворачиваются слёзы. Разбитые, пытавшиеся защитить Книгу Жизни жнецы, Гавриил над раскрытой Книгой, последнее предупреждение Мори… Гавриил вздёргивает к ней лицо, улыбается так широко, что аж неестественно. И глаза — покрасневшие стёкла под опухшими веками.              «Я создам мир лучше. Это будет интересный мир, забавный мир. И ему не придётся умирать. Никто больше не умрёт, никто не уйдёт, никто не захочет пропустить веселье».              — Теперь я видел гнев всех своих друзей, — тихо говорит Меф, сверля пустым взглядом капот Шмеля. — Напрямую или через чью-то память. Не важно. Собрал коллекцию, блять, — горько усмехается, возвращая взгляд к Бурому. — Асмин гнев идёт из обиды и гордыни, Зарин — из страха и необходимости защитить, Самди — от чувства предательства. А вот Гаврин гнев идёт из безумной привязанности. Если кого и спасать первым делом, то Салазара, а не то проблем не оберёмся потом.              — Ты будешь пытаться спасти вообще всех, — тяжело вздыхает Колбрис, прикрывая глаза.              — Сейчас должно быть как в кино? Типа «а кто же спасёт тебя?». И я начинаю плакать. Так? — усмехается Меф.              — Ну вообще-то я тебя в последнее время спасаю, так что с хуя ли тебе плакать, засранец? Кто с тобой уже три раза сидел, пока ты сдыхал? У кого ты живёшь? — загибая пальцы, закидывает риторическими вопросами, Джон. — Кто тебе помогает со стройкой? С кем ты отдыхаешь до мерянья жнецовскими письками? Ну и в конце концов, Меф, имей совесть, в чьих джинсах ты сидишь?              — Последнее — уже подло, — нарочито возмущённо, но не пряча улыбку, говорит Меф.              — Последнее должно было быть первым, — фыркает смешливо Колбрис.              — Я обещаю вернуть тебе их в целости и сохранности, — с улыбкой тянет Мефистофель, игриво пихая плечом. — Пополнение гардероба у меня в планах ровно между состязанием на роль Верховного жнеца и спасением мира.              — Да-да, — посмеивается Колбрис, спрыгивая с ящика.              Странно это. Чувствовать холодящее сердце разочарование лишь из-за того, что Бурый отошёл от него на пару шагов. Хорошо же сидели, успеет он закончить с машиной Адриана, зачем встал?              — Если ты пойдёшь в них завтра на это состязание, не думаю, что от них что-то останется, — коротко указывая ладонью на джинсы и тут же прячась под капотом, хмыкает Джон. — Ты же будешь принимать истинную форму, да?              — Смотря, в каком виде выберет состязаться Каин. Условия ставит действующий глава. Скорее всего, он попросит сражение в человеческой оболочке, потому что у него только она и есть. Так что не порву твои джинсы. И попрошу Каина не бить по ногам, чтобы их не порвать.              — Ну-ну, — тянет с улыбкой Джон, закручивая стержень. — Михаил рассказывал, что у тебя ещё есть полностью животная форма. Любопытно посмотреть.              — Не здесь. Я тебе тут всё снесу своими размерчиками, — глухо усмехается Меф, оглядываясь по сторонам.              — Так и тянет вставить какую-то пошлую шутку, ты бы думал о формулировках, — язвительно усмехается Джон.              — Только шутку?              Из-за того, как резко Колбрис выпрямляется в удивлённой попытке обернуться к Мефистофелю, стукается макушкой об открытый капот. И вроде бы это не вина Мефа, но он почему-то извиняется за то, что его колкость обернулась шишкой.              — Стоило понимать, что ты и со мной так шутить начнёшь, едва станет комфортно, — потирая макушку, шипит Колбрис.              — Ага, а мне стоило держать в голове слова Клариссы о том, что Адриан пошёл в тебя. Хотя для меня это не то чтобы многое значит, я не так уж и знаком с Адрианом. Хотя понятно, что она имела в виду.              — Да-а-а? И что же? — расплывается в улыбке Бурый.              Вот опять. Снова в ноздри врезается этот резкий и горький запах, от которого начинают слюни течь. Если бы Меф был падок на романтизацию, он бы придумал что-то вроде «его душа или эмоции пахнут для меня так приятно, потому что он, видимо, тот самый». Но Меф вообще-то нихера не падок на романтизацию, он, кто бы что ни говорил, считает себя учёным наравне с Бельфегором, разве что в ещё более строгих науках, технарских.              Склад ума, характер, да и нет смысла таить, долгое (пиздец какое долгое) отсутствие у Мефа и малейшей мысли о каких-то отношениях — всё это заставляет искать причины в другом. Должно быть что-то, какой-то подвох. Для Мефа ведь вкусно пахнет то, что по факту является не то чтобы хорошим, а это значит, что в Колбрисе сидит какой-то пиздец. Нет, не «какой-то», Меф знает этот запах.              — Вы с Адрианом — противоречия. Не в том смысле, что вы противоречите друг другу, а в том, что каждый из вас является противоречием для самого себя. Может, вы не родные друг другу, но у вас будто бы одни и те же глаза, один взгляд… У вас один запах.              — Физический или паранормальный? — чуть растерявшись, взволнованно спрашивает Колбрис. Он явно думает не о себе, он уже на Адриана переключился, боится за него.              — Паранормальный, внутренний. Горький, очень насыщенный, пряный. Это запах хаоса. Так пах Большой Взрыв в Пустоте. Так пахла Лилит и Запретный плод в руке Адама. Так пахнет влюблённый в жизнь, боящийся смерти курильщик. Луч света в темноте, надежда на фоне абсолютного краха. Так пахнет жалость к убийце, боль во имя спасения, убийство раненного из жалости.              У Мефа ещё много примеров, но он видит, как от последнего Колбриса будто бы встряхивает. Почти незаметно, но плечом живой руки Джон передёргивает так, что не заметить сложно.              — Джон… Расскажи мне всю свою жизнь. Так подробно, как это только возможно. Пожалуйста, — добавляет чуть тише, пытаясь заглянуть в опустевшие глаза.              — Без проблем, — устало усмехаясь, Колбрис быстро берёт себя в руки. — Но сначала закончу с машиной, перейдём в дом и устрою тебе эту нихуя не сказку, но тем не менее на ночь. Будешь снова спать со мной, — шире улыбаясь, говорит так, будто бы это какое-то шантажное условие. — Но пойдём ко мне в комнату, я не хочу, чтобы опять припёрлась Кларисса, она отдавила мне руку.              — Железную? — дёргает смешливо бровью Мефистофель. — Она легла со стороны железной руки, Джон.              — Ты что-то путаешь, — хитро усмехается Колбрис.              — Есть ощущение, что ты меня где-то наёбываешь, Джон.              — Тебе надо хорошенько выспаться перед вашим странным обрядом. На диване, тем более, если там опять будут три жопы лежать, вряд ли получится. Так что моя кровать — лучший вариант.              — Наёбываешь меня, Джон, — с улыбкой и нарочито осуждающим взглядом кивает Меф.              — Никогда никого не наёбывал, — кладя руку на сердце, заверяюще говорит Колбрис. — Да и как я могу? Я же преподобный.              — А покажите, отец Колбрис, своё животное, — посмеиваясь, щурит глаза на Джона Мефистофель. — Нужно убедится, что у нас там агнец божий.              — Бля, а вот теперь без шуток, — подходя к Мефу чуть ли не в упор, почему-то переходя на шёпот, бормочет Бурый. Почёсывает брови, вымазывая себе лицо. — Пока я сидел с тобой, во время последней отключки, мы многое обсуждали с Адими…              — Чш-чш-чш, не надо полных форм, — вовремя затыкая рот Джону ладонью, тараторит Меф. — Ты её демон, тебе нельзя называть полную форму имени, это считается как зов. Я не против компании Ади, но зачем её дёргать лишний раз?              — Не знал, — говорит Колбрис, пожимая плечами, едва Меф убирает ладонь. — Ади, хорошо. Она со мной разговаривала по поводу моих способностей, Зар тоже успел ко мне заскочить. Он вообще… Не хочу никого обидеть, но странный, что ли. Уже сто раз ему сказал, что мне не нужна никакая помощь, но он всё равно приходит с этим вопросом.              — У него гиперопека к своим демонам, — умиленно улыбается Мефистофель.              — Я ему уже сто раз сказал: «Мужик, ты спас меня от киберпсихоза, ты мне уже помог». Но нет, он всё помогать и помогать хочет, хотя уже нечем. Это мило, но начинает немного раздражать. Не хочу звучать как мудак, просто… Он пиздец как неожиданно появляется. В первый такой визит я чуть не переломал себе ноги, чуть не свалился с крыши гаража, я там менял водосток, — указывая дёргано ладонью вверх, буркает Колбрис. — Второй раз он появился рядом со мной, когда я мылся! Честно, я до этого даже не знал, что умею пищать, как девчонка.              Мефа начинает разбирать хохотом.              — И сегодня тоже ко мне заскочил, а я сидел со своей культяпкой, чистил её, — стукая ногтями живой руки по металлу второй, с широко раскрытыми глазами тараторит Джон. — Он появился так резко, так неожиданно, что я просто въебал ему своей снятой рукой, блять! Я начал перед ним извиняться, а он стоит с пробитым черепом и такой: «Ничего-ничего, не стоило так близко появляться, прости, что напугал». Прости, что напугал??? Мужик, я проломил тебе голову!              — Хочешь, я поговорю с ним об этом? — со смехом спрашивает Меф.              — Да не надо. Чё я сам поговорить не могу? Я уже поговорил, — буркает Колбрис. — Так о чём я начинал говорить?.. А, да. Пока сидели с Ади рядом с тобой, она помогла немного разобраться со всякой демонической поебистикой. Ну, с переходом по тени я теперь могу самостоятельно справляться, с камушками законнектился — не смей ржать. А вот оборот, да, я превратился в своё животное, но я же со стороны не видел. А когда превратился обратно, Ади сказала, что в душе не ебёт, что это за животное вообще. Сказала, что это выглядит, будто бы я сбежал из пробирки Бельфегора.              — Ты умеешь заинтриговать, Джон. Давай, прямо сейчас, оборот, — будто бы отдавая команду псу, присвистывает Меф, потирая ладони. — А, подожди, можно я перед этим ещё кое-что гляну, — бормочет Мефистофель себе под нос.              Не спрыгивая с ящика, подтягивает к себе Колбриса за плечо, задирает рукав майки и с минуту смотрит на рябь рисунков. Мушкет, рассыпанные пули… Рисунок цепочки обвивает предплечье, а на её конце, покоясь на внутренней стороне локтя, находится выведенный чёрными линиями компас. Это всё здорово и интересно, но где?..              — Ты в какой-то прошлой жизни был моряком?              — Пиратом, — расплывается в широкой улыбке Колбрис.              — Блять, это пиздец, Джон… Сегодня ты расскажешь мне последнюю свою жизнь, но я хочу знать все.              — Знаешь, многие детали уже выветрились из памяти, я тут детально не расскажу, да и лень столько рассказывать, но если правда хочешь знать, — тянет с хитрой улыбкой Бурый, — есть быстрый способ тебе всё-всё узнать.              Полным паники взглядом Мефистофель бегает по пакостному лицу Колбриса, по лёгшим на его колени ладоням. Это что? Это пиздец. У Мефа и так сердце не может похвастаться здоровьем, а теперь вообще в аут улетает с такими шутками. А это шутка? Это же шутка, да? Или это нихера не шутка???              — Видимо, это то, о чём говорили Ади с Байри, — хмыкает Колбрис, отступая на шаг назад от ящика, на котором замер каменной статуей Мефистофель. Раскрасневшейся и сильно паникующей одним только взглядом статуей. — Тебе нормально флиртовать со всеми по приколу, а едва так делают в твою сторону, ты превращаешься в напуганную зверюшку, которая пытается притворяться мёртвой, чтоб её не сожрали. Выдыхай. Бля, Меф, только не отключайся опять на несколько суток, давай подышим…              — Я сейчас расплачусь.              — Что? Не надо! — теперь паникует Колбрис. — Не буду я больше так делать, я просто пошутил, больше не буду!              — У меня сегодня неправильно работают мозги, это точно, — с пустым взглядом кивает Меф. — Я всё понимаю неправильно. С Михаилом проебался, подумал, что он симулирует, с Асми не смог сторговаться, искал рисунок фамильяра не на той руке, жнец называется, ага…              — Тебе отдохнуть надо, — с сочувствием улыбается Бурый. — Может, немного и не так работают мозги, но лишь по причине того, что они у тебя перегружены. Закончу с машиной завтра, похер, давай покажу зверя, а потом спать, да?              Мефистофель отрывисто кивает, смотрит теперь прямо на Джона, с интересом. Вообще Меф, думая об обороте Бурого, ставил на трёх животных: медведя, лису и волка-пса. Но в чём Мефистофель точно уверен, так это в том, что Адимирон знает, как выглядят эти животные, и опознать их ей труда бы не составило. Значит, кто-то другой? Или какой-то редкий подвид?..              Когда развоплотившийся в облако тьмы Колбрис принимает животную форму, Мефистофель понимает, что оказался прав в последнем предположении. Редкий вид, всегда был редким, а сейчас в дикой природе их, наверное, и не осталось. И правда, этот зверь похож на творение Бельфегора, потому что при взгляде на него, сложно понять, на кого именно смотришь. Животное выглядит как помесь волка, лисы и гиены.              Удивительно тонкие лапы, по длине сравнимые скорее с ногами косуль, чем с лапами волков — угольно-чёрные, будто бы зверь бежал по выжженной пожаром земле. Потом этот чёрный, уже у бёдер, плавно-плавно переходит в огненно-рыжий, почти красный. Большая часть тела именно этого цвета, разве что чернильными пятнами выделяются лапы, кончик мордочки и стоящая ворохом на задней стороне шеи грива. Белые пятна: внутренняя часть больших треугольных ушей и кончик лисьего хвоста.              Неестественно длинные чёрные ноги; сгорбленность, как у гиен; лисий хвост и морда, но куда большие размеры тела в общем. Удивительное животное, наверняка вымершее в этом мире. Действительно выглядящее, как удачный проект Бельфегора.              — Ты знаешь, кто это? — возвращаясь в человеческую форму, спрашивает Джон.              — Да… Гривистый волк. Самый крупный представить отряда псовых на своём континенте. Думаю, в этом мире их уже не осталось в дикой природе. Он назван волком, но это не волк, а вообще отдельный род псовых. Отдельный вид в отдельном роде.              — Кого-то напоминает, — грустно хмыкает Джон.              — И правда… Вообще есть забавная штука. Гривистых волков прозвали «скунсовыми». От них не очень хорошо пахнет…              — Не думаю, что это будет проблемой для тебя, — ловко отбивает Колбрис, не оставляя шанса разогнать эту шутку. — Тебе только больше нравиться будет.              — Понимаю, что со своими вкусами уже произвожу впечатление извращенца, но давай не перегибать.              — Иди в задницу, — беззлобно фыркает Джон, выключая свет в гараже. — Всё, пошли домой.              Получается, они оба единственные в своём роде, да? Странно, Меф уже давно не придаёт значения задокументированному одиночеству, не тоскует от мысли о том, что один в своём поколении и у него нет «ему подобных». Меф не может сказать, тосковал ли из-за этого хоть когда-то, но однозначно может сказать, что теперь чувствует себя лучше. От мысли, что он не один «единственный в своём роде».