Последний танец Муэрты

***

      Раннее утро, Мефистофель по внутреннему будильнику открывает глаза, хотя сна не было и пяти часов. Впрочем, его оболочка, исходя из старого эксперимента Бельфегора, может продержаться без сна два с половиной века, а тут всего лишь пятнадцать часов с учётом того, что он валялся в отключке несколько дней.              Меф не резко проснулся, не ежесекундно открыл глаза, но стоило поднять веки, не сильно-то и хотевшие подниматься, видит, как тут же закрывает глаза лежащий на второй половине кровати Джон. Он прекрасно знает, что его бодрствование заметили, но продолжает отыгрывать сон забавы ради.              — Я видел, что ты не спишь, — смешливо фыркает Мефистофель.              Колбрис начинает изображать храп, и это смешит, пожалуй, больше, чем должно хоть что-то смешить миллиардолетнее существо.              Как и договорились с вечера, после того, как Джон закончил с машиной Адриана, пошли домой и разговаривали уже в положении лёжа. В его кровати, в его комнате. Меф почти не смущался. Почти.              До сих пор не получается внутренне не удивляться тому, как спокойно Колбрис пересказал ему свою последнюю жизнь. Не в плане доверия, а именно в том, что касается эмоций при рассказе пиздец какой невесёлой истории. Мефа одновременно пугают и восхищают люди, способные рассказывать о пережитом мраке с шутками. Он и сам такой, уже целую группу таких может перечислить, назвать по именам, но всё равно… Будто коллекционер, «складывает» эти самоцветы в шкатулочку своего сердца.              Несмотря на то, что Бурый обещал рассказать кратко (Меф был против, ему нужны подробности!), даже в сжатой форме на этот рассказ ушло около двух часов. И это если обрезать их разговор и оставить только «реплики» Джона.              Он раскрывал те моменты своей жизни, которые кажутся ему самому важными, главными, но иногда дополнял и какими-то мелочами. Для Мефа мелочами такие моменты не показались, ему действительно интересен этот человек, всё о нём.              Из своей на самом-то деле мрачной истории жизни Колбрис устроил комедию, но это, очевидно, трагикомедия всё-таки. Не то чтобы Меф думал, что есть люди, у которых прямо-таки лёгкая жизнь, но вообще-то, да, есть такие. А вот больший процент его знакомых имеют такие истории, что хочется либо спросить «пиздец, блять, а ты как выжил вообще?», либо затянуть в объятия и просто пожалеть бедолагу. Жизнь Колбриса — что-то между, средняя градация.              Меф попросил идти по хронологии, быть последовательным, чтобы выстроилась картинка, и Джон начал с детства. Как и у многих детей штатов вроде Техаса или Калифорнии, у Колбриса жизнь началась не в самой благополучной семье. Отец-алкоголик, мать ширялась, работали, да и жили, на скотобойне.              Животных было немного, уже в детстве Джона начинались проблемы с настоящим мясом, на всю их скотобойню было всего десять мест для коров, с которых сначала выкачивали несколько лет молоко, получали телёнка, а потом уже пускали на мясо. В курятнике была такая же схема. Всех животных накачивали разной химозой, гормонами для увеличения «продуктивности». Вентиляция была никакая, вот и химическое отравление, повлиявшее на формирование головного мозга, с раннего детства. Вот и дисграфия, а иногда и резкие приступы головокружения на ровном месте.              Уже с четырёх лет Джона приструнили к работе. К семи мелкий засранец по имени Джовани Энцио Колбрис категорически заебался ебашить за родителей, смотреть на кровавое месиво скотобойни и потом ещё терпеть унижения и побои родителей в нетрезвом (и в трезвом тоже) состоянии. Джовани Энцио Колбрис, которому было семь лет, не придумал ничего лучше, как собрать одной ночью маленький рюкзак, проверить, крепко ли спят родаки и свалить к чёртовой матери со скотобойни.              Особенно ярко Колбрис помнит раннее утро после ночи дороги. Он уже несколько часов как шёл вдоль пустой дороги, но вот начало восходить солнце, а с ними и машины появились на трассе. Бурый бы расписал, какой был красивый вид, приврал бы, что это был тот самый момент, когда он влюбился в дорогу, солнце над Пустошами и свободу. Но ему было семь лет и мысли были совсем другие: очень хотелось кушать, а ноги устали идти.              Так вот, особенно ярко Колбрис запомнил, как махал руками каждой машине, что проезжала мимо. Запомнил отчётливо, как кричал, чтобы остановились и подбросили. Но машины проезжали одна за одной, и каждой из них Джонни показывал со всеми своими эмоциями два средних пальца, выкрикивая «ну и пошёл ты нахуй!». А потом опять «пожалуйста-пожалуйста, остановитесь, помогите!». «И ТЫ ПОШЁЛ НАХУЙ!».              Для Мефа это стало слишком сильным внутренним диссонансом. Конечно, он понимает, что среди людей огромное количество равнодушных мудаков, но… ребёнок же. Один. Посреди дороги. Джон быстро нашёл ответ на этот вопрос, объяснил, почему, скорее всего, многие водители, завидев одного ребёнка на дороге, не то что не останавливались, а даже ходу прибавляли. Возле ближайшего города, Фриманта, орудовала банда тамошних а-ля кочевников: «Зубоскалы». И была у этих ребят уловка: выпускают на дорогу человека, который делает вид, что ему нужна помощь, какой-то добряк останавливается, чтобы помочь, а там — ой, как неловко получилось! — со всех сторон окружают и всё: ты без машины, без денег и драгоценностей, в одних трусах.              Это всё не важно, если верить отмахнувшемуся ночью Джону. В итоге он дошёл до Фриманта, построил глазки доброй тёте в кафе, рассказав печальную историю о том, как он стал сиротой, а приёмный отец не даёт ему денег. Женщина его накормила, но Джон, видимо, перестарался с давлением на жалость, потому что она же его чуть и не усыновила. А у него, да-да, у семилетнего Джовани Энцио Колбриса были свои планы, вообще-то.              Следующие несколько месяцев маленькая версия Бурого жила на улице, подрабатывала мытьём чужих машин и подрезанием кустов старушкам. Нет, это не печально, как возразил Колбрис ночью, он чувствовал себя охуенно, для него это было раем после скотобойни. Он был свободен, воздух рядом с ним был чист, а за работу платили, а не давали подзатыльники.              Через какое-то время бабушка, которой Джон чаще всего помогал со всякой работой, узнав, что мелкий живёт под открытым небом, затащила его жить у себя. Это было очень мило с её стороны, но… Как бы помягче сказать, прожила старушка Розария недолго, очень недолго. Буквально спустя полгода проживания Джона у неё умерла от старости, а дом приехали делить внуки и мелкого Колбриса выгнали, как какого-то таракана, даже не разбираясь.              Забавно — печально, что Колбрис счёл это забавным, — но родители его вообще не искали, ну или почему-то не додумались дать объявление в полицию о пропаже ребёнка. Не решили проверить самый ближайший к скотобойне город. А может, кто знает, они вообще умерли на следующий день от передоза — Джон как-то не интересовался. В том, что касается родителей, он немного кажется психопатом: он не скорбит по ним, не злится и не обижается на них — ему просто ровно. С другой стороны, прошло ведь столько времени… Наверное, это хороший показатель, раз к своим годам Колбрис не убивается по поводу родителей.              После смерти бабули Розарии Джон решил двигаться дальше по карте, город был весьма неперспективным. Даже в глазах семи-восьмилетнего мальчугана. Вот серьёзно? Кто-то вообще слышал о городе «Фримант»? Кроме тех, кто там живёт. Вот Меф услышал впервые — очередное подтверждение тому, что это дыра, в которой нельзя было оставаться.              Где-то в двенадцать лет Бурый уже обитал в Кинг-сити, ага, из грязи в князи. Ну, только на уровне названия города, ибо Кинг-сити, находящийся в шестидесяти трёх милях от Найт-сити, был на самом деле тоже той ещё дырой. Зато эта дыра, в отличие от Фриманта, оказалась прекрасной подготовкой к Найт-сити. В Кинг-сити были банды и корпы, были перестрелки с делёжкой территорий, заключали сделки с продажей земель, выселяя людей… Куда? А куда захотят, это уже не корповские проблемы.              В один день, когда уже подросток Джон возвращался с заправки, где работал, в хостел, где жил, к нему прикопались члены тамошней банды. Название «Дуболомы», как считает Джон, максимально ярко демонстрировало уровень их интеллектуального развития.              Колбрис не носил с собой ни одной лишней копейки, вся наличка и карточки были спрятаны в хостеле, а в кошелёк брал с чётким расчётом на день. Это к тому, что взять с него реально было нечего, кошелёк к концу дня был пуст, а забрать с него членам банды было необходимо. В итоге решили забрать парочку костей, видимо, потому что просто начали колотить. Да, четыре взрослых мужика на одного подростка — круть.              Главной ошибкой «Дуболомов» была выбранная для потасовки локация. Да, на вид обычный жилой райончик, улица с одноэтажными домами. Шум и бой прямо напротив дома под номером 33. Домик-то выглядел обычным, абсолютно таким же, как и все остальные на Форс-стрит. Только в обычном домике жил не обычный старичок, который вышел разгонять разошедшуюся банду. Ну, это он так потом объяснял, а Джон увидел, как красный от злости старпёр выпустил три заряда дробовика в одного члена банды за другим.              Старик Райан был ветераном второй корпоративной войны: член специального отряда «Милитеха», панцербой. У старика Райана был отвратительно ворчливый характер и все проблемы он решал так же, как разгонял ту банду — грубой силой и дробовиком. Его хмурое лицо, две руки из чёрного металла, держащие дробовик без дрожи, швы имплантов на лице и шее, защита — всё это так Джона подростка впечатлило, что он привязался к старику Райану покормленным себе на голову щеночком.              Сколько бы и с чем Колбрис не помогал ветерану корпоративной войны, сколько бы ни бегал за стариком Райаном хвостиком, тот не торопился повторять подвиг бабушки Розарии и брать к себе домой. О-о-о, нет, там скорее было желание прострелить и Джона из дробовика. Ладно, он действительно был слишком навязчив с Райаном, но он был подростком, нашедшим для себя впервые в жизни авторитетную фигуру!              Помогая Райану Уэйту, Колбрис начал учиться всему, благодаря чему прижился у кочевников, всему, чем сейчас владеет в высшей степени мастерства. Вождение, механика, стройка, стрельба. Жажда угодить старику стала хорошим вложением в будущее, потому что это и привело к кочевникам.              Когда Колбрису было около пятнадцати, они уже два года как жили вместе со стариком Райаном. Сказать, что они стали семьёй — пожалуй, врать самому себе. Райан не умел проявлять никакие эмоции, кроме раздражения. Даже хвалил он, хмурясь и почему-то бурча.              У Райана Уэйта было послевоенное ПТСР, его мучили кошмары, а любой шум с выстрелом за окном возвращали на поле боя. В один день это чуть не кончилось летально для Джона. Райан чуть не сломал ему шею. Колбрис пытался разбудить от кошмара, хотя на это было табу (понятно, почему: слишком небезопасно). Старик так сильно испугался того, что чуть не сделал, что, привычно переключившись в раздражение, скомандовал собирать вещи.              Даже в том, как он прогнал из дома, Джону виделось что-то героическое. Потому что Райан выселил его из соображений его же безопасности… К тому же, он не дал пинка под зад, попросту выкинув на улицу. Нет, стоило Колбрису собрать вещи, как Райан повёз его куда-то. Всю дорогу он молчал, а Джон не решался спросить, но и не боялся, что его везут на продажу органов или что-то в таком роде. Он доверял Райану Уэйту, несмотря на его тяжёлый характер и все беды с башкой.              В ту ночь Колбрис впервые увидел Найт-сити. Только вот в нём Райан не остановил машину, их путь лежал через город, а не к нему. Разноцветные голограммы, рекламные вывески, сияющие неоном, всё это выглядело таким… искусственным. У Бурого к Найт-сити была нелюбовь с первого взгляда. Хорошо, что машина не остановилась в этом городе, а проехала насквозь. К бесконечно широким, свободным и чуточку радиоактивным Пустошам. Вот к ним была любовь с первого взгляда.              Райан привёз к кочевникам, к «Альдекальдо», в лагерь семьи Сола Брайта. В этой семье жили два других ветерана, два других панцербоя, с которыми Райан был в одном отряде. Митч Андерсон и Дрисс Мериана по кличке «Скорпион» были, в отличие от Райана, контрактниками, но время второй корпоративной войны их по-настоящему сблизило.              Ни в Митче, ни в Скорпионе Колбрис для себя такого, как был Райан, авторитета не нашёл. Они в его подростковых глазах были менее круты (потому что более рассудительны, не стреляли во всё подряд), да и старше него были всего-то на десять-пятнадцать лет. Однако, уже через пять лет Джон прижился в семье Сола Брайта, Митч со Скорпионом стали всё-таки авторитетными, может, не отцовскими фигурами, но старшими братьями точно.              Во время жизни в семье Сола Брайта случались свои взлёты и падения, приобретения и потери. В один день большую часть семьи перебили, в числе убитых оказался и Скорпион, Митч чудом выжил… Впрочем, это случилось уже в тот момент, когда Колбрис стал частью другой семьи, семьи Станислава.              В то время, как сказал Колбрис, никто не драматизировал, если один член семьи переходил в другую. Во-первых, в семье Станислава не хватало человека на роль учителя. Во-вторых, там была Кларисса, с которой у Джона, как говорили другие, ментальная связь, ибо в бою они слишком чётко чувствуют друг друга, даже если не видят один другого.              Переход получился плавным, незаметным: вот Колбрис в семье Сола, с Митчем, вот задружился с Клариссой, начал часто работать с её семьёй, вот уже чё-то с мелкими из их семьи нянчится, а потом… Ой, а я уже в семье Станислава. Джон всё-таки склоняется к тому, что он был на две семьи сразу, помогал охотно, активно и тем своим, и другим своим. Для него вообще семья Станислава и Сола была одной семьёй — его семьёй.              Ещё один день, оставшийся в памяти ярким пятном: похороны Райана. Митч сообщил. Старик Уэйт решил поставить точку в своей жизни самостоятельно, застрелился. Его нашли в кровати, вместо лица — сплошное месиво. Из-за того, что Райан застрелился в кровати, Джон до сих пор верит, что это произошло после очередного кошмара и Райан просто… не выдержал.              Когда-то это было причиной загнаться и начать плакать после третьей стопки виски. Потому что башка Колбриса решила разогнать мысль, что, если бы он остался рядом с Уэйтом, в его доме, или если бы навещал его почаще, этого бы не случилось. Благо, Митч рассудительный, как уже говорилось, сумел вставить мозги куда надо.              Хорошо, что благодаря Митчу с этим тараканом в голове Джон достаточно быстро разобрался и взял себя в руки. Хорошо, потому что на подходе была новая проблема, новое испытание судьбы, куда более жёсткое.              За день до случившегося в тот вечер у половины семьи Станислава была вылазка, с которой никто не вернулся. Колбрис бесился, что группа разведки и штурма для возвращения своих собирается так долго, но — аж больно признавать — в своей медлительности Станислав был прав. Они потеряли десять человек, нельзя тут же слепо, без нормальной разведки, посылать туда же ещё десять человек.              К вечеру всё-таки разработали план штурма заброшенного придорожного отеля. Первую группу туда отправили для грабежа основавшихся там милитеховцев, и да, они, конечно, военные, но их было не так много, чтобы прямо никто из своих не вернулся.              Разведгруппа принесла весть, от которой у Джона побежали мурашки по коже. В отеле было пусто, все милитеховцы перебиты, возле здания были видны два тела кочевников. Это значило только одно: не свои с мелитеховцами друг друга перебили, нет, в отеле есть кто-то ещё, кто перебил всех. В здание разведгруппа сунуться не решилась, через прицел винтовки увидели слишком странное, резкое движение у окна, будто бы что-то пронеслось тенью, дёргаясь. Все сошлись в одном: в заброшенном отеле основался киберпсихопат, который перебил всех.              Станислав собрал штурмовую группу, запросив поддержку у Дакоты, Бурый попросил помощи у семьи Сола. Их было около двадцати человек: грубые штурмовики, снайперы для прикрытия и нетраннер, найденный Дакотой.              План был простой: штурмовики выкурят киберпсихопата из здания, нетраннер закинет скрипт на обездвиживание, чтобы киберпсих замер, а снайперы со штурмовиками добьют. У них не было информации об оснащении имплантами психа, не было знания, какие у него импланты, как именно он атакует. Киберпсихи ведь тоже разные… Кто-то в экзоскелете ебашит ракетами, кто-то со сверхскоростью, а киберпсихопаты-нетраннеры — это вообще пиздец полный.              Джон с Клариссой шли на штурм в первых рядах, но они даже в здание зайти не успели, как всё пошло по пизде. Нетраннер не успел определить местоположение «киберпсиха», как оказался поджаренным через Сеть. Несколько снайперов по связи болезненно взвыли — оружие с умным прицелом просто взорвалось. Несколько человек с кибергранатами разлетелись в мясо. А потом на оставшихся посыпались сначала выстрелы, и затем, когда закончились пули, атаки напрямую. Лицом к лицу… Именно в тот день, именно так Джон впервые увидел глаза Адриана Адамо Фелиоса.              Это было настоящее безумие. Нет, даже не то, как их раскидали словно детей, а то, что раскидал их ребёнок! Впрочем, большинство он раскидал благодаря поддержке нетраннеров «Вудуистов», которые его прикрывали через Сеть. Но даже своими силами, своими руками Адриан, который был Джону по пояс, умудрился грохнуть троих из их группы.              Первое, что не позволило Джону спустить курок, когда он впервые словил Адриана прицелом, вполне человеческое «Блять, это же ребёнок...». Второе — пустые, абсолютно безжизненные глаза этого ребёнка и ни одной фразы. У киберпсихопатов глаза отражают безумие, и во время боя эти психи постоянно что-то кричат: Колбрису довелось встретиться с парочкой во время жизни с кочевниками.              Адриан не выглядел, как киберпсихопат. Его взгляд в тот момент был точь-в-точь, как у Райана, когда он выпадал из реальности из-за посттравмата. Из этого наблюдения вполне легко вышло понимание: «Малой не здесь, он закрыт в собственной башке».              Может, в Джоне всё-таки взыграла мысль о том, что это второй шанс спасти Райана, пусть и не Райана уже вовсе… Это на самом деле не важно, главное, что он успел отвести дуло оружия, направленного в спину Адриана, до того, как из него выстрелили. Клариссе было проще поверить в то, что Колбрис сам словил киберпсихоз, чем в то, что он действительно собирается словить слетевшего с катушек ребёнка и обездвижить.              Словить получилось со второго раза. Ну, почти… Из-за того, что Колбриса внутренне встряхнуло от зрительного контакта с Адрианом на близком расстоянии, он промедлил. Едва успел отклониться… Клинок богомола оставил глубокую рану на лице вместо того, чтобы пробить Джону черепную коробку.              Словил крепко с третьей попытки, закинул в бронированный милитеховский грузовик и закрыл там. А сам стоял начеку и не позволял никому приблизиться. Это бедствие перебило немало их людей — да, чуть не перебило их — да. Даст ли Колбрис прибить это бедствие в ответ? Пусть кто-то рискнёт проверить.              Весь остаток ночи грузовик гремел изнутри: Адриану не очень понравилось Джоново решение, протестовал громко. Но опять же, лишь звуки ударов: ни злого рыка, ни крика, ни болезненного стона — ничего человеческого, ничего от сердца и души.              К рассвету удары затихли. Прижавшись ухом к двери, Колбрис услышал, как в полной тишине зарождается ужас, паника. Сбившееся дыхание, непонятные заикающиеся звуки, сбитые вопросы.              Внутри грузовика было темно, Адриан не понимал, где находится, как там оказался. Наверняка из-за полной темноты не осознавал с точностью, в реальном он мире или всё ещё в своей голове. Колбрису до сих пор разрывает сердце то, с каким удушающим ужасом Адриан звал кого-то, умоляя не оставлять его снова одного. Он звал… Андрея. Выходит, он уже тогда общался с ним в своей голове во время гипноза, с самого детства.              Адриан говорил, что Сизый в его голове будто бы застыл в возрасте девятнадцати лет. Теперешнего Фелиоса Андрей воспринимает как старшего брата, но раньше ведь, получается, именно он был для Адриана таковым. Какое-то время только Сизый был тем, кто как-то спасал психику Адриана.              В следующий час ночного рассказа Колбрис сжато укладывает и то, как к нему привыкал Адриан, как он рос. Рассказывает о том, как нянчились, останавливаясь в «Рассвете» с совсем мелким Шастом, а потом забрали его в семью.              Вообще, если Колбрис начнёт задумываться о том, как к нему попали все его дети, он свихнётся. Одного он спиздил у «Вудуистов», которые сделали из ребёнка живое оружие. Второго спиздил у «стилетов», хотевших пустить малого на мясо. Третьего буквально на дороге нашёл. Сидел у дороги, пил пиво, в паре метров остановилась машина, дверь открылась, закрылась, машина уехала, а на обочине остался плачущий трёхлетний ребёнок — Журавль. Его так назвали лишь потому, что он был в кофточке с этой птицей. Его просто выкинули на дороге, как непонравившегося пса…              Колбрис однозначно свихнётся, если продолжит об этом думать. Потому что это пиздец, насколько вообще должно было эмоционально деградировать человечество, чтобы к такому пришло. Как можно превратить ребёнка в оружие? Как можно, блять, ребёнка пустить на органы? Как можно просто выбросить сына на дороге?              В итоге всю свою жизнь Колбрис ночью не рассказал, вкинул несколько разных историй о социализации Адриана, о воспитании Шаста с Журавлём. После этого сказал, что устал разговаривать и надо всё-таки Мефу хоть пару часов поспать перед обрядом в Посмертии. Вообще, Мефистофель бы с радостью отказался от сна, чтобы дослушать, чтобы узнать всё хотя бы об одной жизни Джона. Но Колбрис правда выглядел уставшим, так что Меф решил не спорить…              Как бы ироничен в своём рассказе Джон ни был, как бы весело это всё ни преподносил, но всё же этот рассказ забрал у него много сил. Много эмоций, разных эмоций к тому же, много воспоминаний. Меф иногда от одного своего воспоминания чувствует себя выжатым, а Джон ему больше половины своей жизни рассказал.              По скромным подсчётам Мефистофеля Колбрису сейчас где-то около… шестидесяти пяти?              — Я понимаю, мир киберпанка, всё такое, — тянет Меф, разглядывая всё ещё пытающегося имитировать сон Колбриса. — Но не слишком ли хорошо ты сохранился для своего возраста? Ты ж простой работяга, Джон, а не Брэд Питт какой-нибудь.              — А вот сейчас, блять, сердечно извиняюсь, — возмущённо начинает Колбрис, распахивая глаза. — Но я не хочу слышать что-то подобное от того, кому… сколько там тебе? Квинтиллион лет?              — Квинтиллион — это миллион миллиардов, я не настолько старый! Да даже Асми, блять, и близко не такой старый!              — Хорошо сохранился для своего возраста, — кривляясь, передразнивает Мефа Колбрис. — Тут надо удивляться, что я дожил до своего возраста, а не в каком виде я сохранился. Радиация, химикаты, гормоны, печень, рука, — загибает пальцы Джон, а с каждым «пунктом» брови всё выше.              — А-а-а, так ты мутировал, понятно теперь, — не пряча усмешки, тянет охриплым со сна голосом Меф.              — Ты тут не мурлыкай на меня, — бормочет Бурый, косясь в сторону смеющегося Мефистофеля. — Хорошо сохранился, чтоб его.              — Почему ты реагируешь на комплимент, будто это было оскорбление? — смешливо дёргает бровью Меф.              — А это был комплимент??? Что-то вообще не похоже.              Эту высокоинтеллектуальную дискуссию прерывает громкий стук в дверь. Колбрис разрешает зайти, и Кларисса, даже не желая доброго утра, задаёт вопрос, от которого хоть стой, хоть падай.              — Вы теперь ебётесь?              — А что? — зажимая рот Мефу, у которого вытянулось лицо, спрашивает Джон.              — Ответь на вопрос сначала, — усмехается Кларисса.              — Не-не, сначала ты скажи, зачем спрашиваешь.              — Если ебётесь, то хер с вами. Но если не ебётесь, то я буду к вам приходить спать, звуки эти непонятные под окном…              — Ебёмся, — активно кивает Колбрис. — А звуки под окном — это как раз звуки нашей ебли были, скорее всего, так что ты не переживай и спи в своей комнате.              — Ты мне пиздишь, тварь, — с непрошибаемым лицом выдаёт Кларисса.              — Как можно???              — Я знаю тебя почти всю жизнь. И у него на лице написано, что вы НЕ ебётесь, ты просто не хочешь, чтобы я у тебя в комнате спала!              — Он просто дико смущён, — состраивая невинное лицо, продолжая зажимать Мефу рот, лепечет Колбрис. — Пойми его, Кларисс, он так долго был в кризисе ориентации, а вчера в гараже — искра, буря, безумие, и мы уже в кровати…              У Мефа сейчас взорвётся голова от перенагрева из-за прилива крови к лицу.              — Он просил никому не говорить, а ты застала меня врасплох. Представляешь, как он сейчас переживает? — состраивая щенячьи глазки, трагично вздыхает Колбрис. — Никому-никому не говори, хорошо? Сохраним в секрете, пока он не будет готов открыться своим друзьям и семье.              — Я нихуя тебе не верю, — твёрдо говорит Кларисса. — Но… Есть основания сомневаться, — добавляет чуть тише, разглядывая что-то в лице Мефистофеля.              У Мефа от этих слов сердце в пятки падает. Не может же быть, что она поняла, увидела Кое-Что, да? Это просто Бурый убедительно пиздит, да, так, точно так. Точно не Мефистофель безбожно палится.              — Я поехала на работу, Журавль со мной, — отчитывается Кларисса, озираясь назад, на собирающегося в гостиной Журавля. — Тебе на работу не надо?              — Я взял отпуск на месяц, — пожимает плечами Джон, отпуская Мефистофеля. — Подумал, что сейчас лучше другому побольше времени уделить.              — Другому? — переспрашивает Кларисса, изгибая вопросительно бровь.              — Нашему зародившемуся роману, — обнимая живой рукой окаменевшего Мефа, активно кивает Бурый.              — Если он держит тебя в заложниках, подай мне какой-нибудь знак, — просит Кларисса с тяжёлым вздохом. — Похер, что он больше не человек, я знаю его слабые места, ушатаю, — твёрдо кивает она.              — Спасибо? — хрипящим голосом нерешительно выдавливает из себя Меф.              — Обращайся.              Через минут пятнадцать после ухода Клариссы и Журавля Меф с Джоном уже сидят на кухне. Мефистофель не знает, не понимает, надо ли как-то комментировать выходку Колбриса. Вопрос «это же была шутка, да?» прозвучит слишком наивно. СЛИШКОМ. И всё равно, спросить язык чешется. Пожалуй, сейчас именно тот момент, когда Меф должен выбрать молчание, как бы его ни не любил. Метку Купидона на запястье жжёт адским огнём.              За последние сутки Меф провёл рядом с Колбрисом слишком много времени, в течение которого было немало тактильного контакта. Для метки это доза, теперь у неё ломка без прикосновений и разговоров, новых откровений. Будет жечь до тех пор, пока Колбрис не исчезнет с глаз. Либо пока не дотронется снова. Есть ещё и третий вариант, конечно, вариант, после которого метка вовсе исчезнет, только вот для этого надо признаться в чувствах или поцеловать, а Меф что-то вообще не настроен на это…              — Волнуешься? — хмурясь, спрашивает Колбрис.              Неправильно интерпретировал стон безнадёги, вырвавшийся из упёршегося лбом в стол Мефа. Врать не хочется, но ведь и про настоящие мысли сказать Мефистофель не сможет.              — Не волнуюсь, — выжимает из себя улыбку Меф. — Разве что насчёт Каина, если он не захочет подыграть мне. Хотя, знаешь, думаю театральная постановка — херня затея.              — Какая постановка? — растерянно спрашивает Джон, возясь с кофемашиной.              — Ну, я не хочу обратно на пост Верховного жнеца, а значит, Каин должен меня победить. А я не могу, ну, просто встать и подставлять себя ударам. Это будет слишком очевидно. Но херня в том, что Мори в любом случае поймёт, если я буду поддаваться. Потому что Мори знает, что я сильнее, намно-о-ого сильнее Каина, — бормочет Меф, укладываясь на стол щекой. — Она поймёт, что я просто не хочу, поддаюсь. Она подумает, что я несерьёзно отношусь к нашим традициям. Может разозлиться. А я не хочу злить Мори.              — Прелесть какая, — тихо прыскает со смеху Джон. — Может, стоит просто поговорить с ней прямо? Сказать типа «я правда уважаю наши традиции, но я дико заебался за последние дни, мне нужно ещё время». Вы же с ней в хороших отношениях, думаю, она бы тебя услышала.              — На это не повлияют наши личные отношения, Джон, — тяжело вздыхает Меф. — Это правило, закон.              — Их тоже надо пересматривать и менять время от времени, — хмыкает Колбрис, ставя рядом с Мефом кружку кофе.              — Ага. Михаил, вон, пересмотрел, очень хорошо это для него обернулось.              — Прости, Меф, но что-то у меня в голове нарисовавшийся образ тебя и того, что ты сейчас пиздишь, не сходится, — садясь со своей кружкой рядышком с Мефом, подмечает Джон.              — В каком смысле?..              — Не верится мне, что ты послушная паинька. В этом смысле. Не говоря уже о… Тут есть поговорка: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Гавриил, Асмодей, Самди, Салазар. Кто, блять, вообще из них отличился законопослушной порядочностью? Вот уж не поверю, что за это в вашей компании отвечал ты.              — Почему это? — бегая взволнованным взглядом по лицу Колбриса, спрашивает Мефистофель.              — Начнём с того, что, если бы это было так, то половину своих друзей ты бы выдал тем же архангелам или Смерти. Но они до сих пор на свободе, там, где сами захотели быть, где пригрелись. Зар сказал, мол, есть какое-то правило, что демонам лучше не афишировать свои способности перед людьми, а то и не пересекаться с ними. Правило жнецов, Меф. И при этом вся твоя компания и ты в их числе — вы общаетесь с людьми. Да и твоё отношение, кхм, к Богу… Ты сынишка-протест, Меф. Ты из тех, кто придумывает собственные правила, так зачем играть по чужим?              — Звучит как крутая мотивация для внезапного бунта, — выжимает из себя улыбку Мефистофель. — Но, думаю, я просто не хочу никаких бунтов. Обычно это плохо кончается. Для моего же сердца, — горько хмыкает, тут же присасываясь к кружке кофе. — Не знаю я в общем, придётся импровизировать.              — Мне кажется, что ты из тех, кто сможет получить всё, что захочет. Стоит только постараться, — мягко улыбается Колбрис, пожимая плечами.              — Вряд ли прямо-таки всё…              — Всё, что захочешь, — уверенно настаивает Джон. — Или всех, кого захочешь, — смешливо добавляет он, коротко вздёргивая брови.              — Я, э, нет, не думаю, — с неловким, нервным смешком говорит Меф, качая головой.              — Неуверенность тебе совсем не к лицу.              Мефистофель усмехается нервно, косясь на сидящего совсем близко, улыбающегося с бесконечной поддержкой Колбриса. В этот самый миг кажется, что рискнуть рассказать о своих чувствах можно совершенно безболезненно. Потому что, если даже Джон его отошьёт, даже это он сделает мягко и подбадривающе. От этого только хуже.              — Я уже какое-то время хочу спросить, но никак не решаюсь, — прочищая горло, начинает Джон. У Мефа всё тело вытягивается по струнке. — Допустим, у демонов более чем всё понятно с рисунками на теле, они отображают что-то важное из разных жизней.              Всеми силами Мефистофель старается скрыть разочарование. И с чего он вообще взял, что вопрос будет о Кое-Чём? Про это говорили многие из его придурков, влюбившись: начинаешь принимать желанное за действительное. Нужно прочистить от этого всего голову и думать ей, как положено, а не тратить ресурс на мечтательные догадки, ведущие к разочарованию.              — Но я видел рисунки у тебя и Асми, — бормочет, чуть хмурясь, Джон. — Они не похожи на рисунки у демонов, это скорее какие-то узоры, чем рисунки чего-то важного. Геометрия и абстракция.              — И немного каллиграфии, — усмехается тихо Меф. — Да, у демонов по рисункам проще понять, что оно из себя представляет. Но и рисунки на наших телах: Первейших, Древнейших — тоже летопись на теле. Хотя, как по мне, у низших демонов эта «летопись» куда интереснее и красивее, — с запоздало приходящим лёгким смущением говорит Мефистофель. — У нас на теле отображаются лишь убитые и спасённые. Символами, метками, фигурами. А ещё кольцами помечаются прожитые миллиарды лет.              — Как у деревьев прожитые годы? — удивлённо спрашивает Колбрис. Меф с улыбкой кивает. — И сколько у тебя миллиардогодовых колец?              Мефистофель стягивает с себя рубашку, приподнимает край майки, чтобы посчитать чёрные рисунки-кольца вокруг плеча. Аж самому интересно стало, сколько он прожил, не задумывается он об этом в обычное время.              В то время, как Меф считает кольца взглядом, Колбрис, придвинувшись уже в упор, начинает пересчитывать, водя кончиком пальца по тонким линиям на плече. Весь подсчёт Мефа в ту же секунду сбивается, кажется, он в целом забыл, как считать дальше трёх.              — Пятнадцать, — поражённо выдыхает Колбрис. — Пятнадцать миллиардов лет? Серьёзно?.. Ты же говорил, что был Верховным жнецом шесть миллиардов лет…              — Ну, я ведь им стал в тот момент, когда уже появилась Земля, а с ней живое, а для них Смерть и как Мори, и как явление конечности жизни. А две трети своей жизни до этого я был просто… Просто был.              — Просто был, — эхом откликается Колбрис, неверяще пересчитывая кольца заново. — А что это за отметины?              — Похожие на косточки — поглощённые Проклятые, а мордочки животных на другой руке — сожранные боги, — усмехается тихо Меф. — Во, лиса свежая, это из маски Сет. И всё же… Почему я не смог сожрать Хельхеймовскую троицу? Может, они состоят из какой-то аномальной энергии? Или… Есть ещё одна теория в связи с тем, что нам вчера Гаври наплёл.              — Поделишься поконкретнее? — продолжая рассматривать отметины, ворочая руки Мефа, спрашивает Колбрис. Всего на секунду поднимает взгляд к лицу Мефистофеля, секунда зрительного контакта — сердцу хватает.              — Если Ди притащил кого-то паранормального из другой вселенной, и вдруг окажется, что эти боги были притащены вместе с этим кем-то или созданы им, то это всё бы объяснило. Люди они везде люди. Но паранормальщина из вселенной во вселенную, как говорил Ди, имеет свой конкретный «состав». Все паранормальные в этой вселенной на то или иное процентное соотношение, но всё-таки слеплены из одного теста. А вот паранормальные из других миров слеплены из другого. Возможно, именно поэтому мне это «тесто» не пошло, из-за того, что оно из другой вселенной.              — И именно у Арсения получилось это законтрить, потому что он использовал свет душ людей, а люди…              — Везде люди, — медленно кивает Мефистофель, утыкаясь хмурым взглядом в столешницу. — Многим моим в своё время казалось, что люди созданы больно уж слабыми по сравнению с нами. Мало живут, у большинства нет никаких способностей, регенерация никакая. Однако, каждый человек носит под сердцем источник мощной энергии. Кто-то из людей этот источник, открыто говоря, просирает, губит, а кто-то входит с ним в симбиоз и становится сильным. Человеческие души… поразительная сила. Жаль, что тех, кто умеет с ней жить, а не убивать её, становится всё меньше и меньше, — тяжело вздыхает Мефистофель, опуская голову.              — С паранормальными точно так же, просто количественная разница меньше видна. Потому что вас самих в разы меньше, чем людей.              — Да, ты прав, — грустно улыбается Меф, пожимая плечами. — Который час вообще?              — До вашего обряда ещё полтора часа, — успокаивает Колбрис, сверяясь со временем на телефоне, продолжая второй рукой держать Мефово плечо. — Ух ты, третье августа уже.              — У тебя что-то запланировано? Уезжаешь куда-то? — вспоминая слова Джона о взятом отпуске, взволнованно спрашивает Меф.              — М? Нет, — тянет Бурый, расплываясь в улыбке. — Сегодня праздник, Меф.              — Ты про День железнодорожника или про День памяти пророка Иезекииля?..              — Э, нет. Сегодня День поцелуев, надо целовать всех друзей и близких, которых встречаешь, — заверяюще кивает Колбрис.              — Что-то мне кажется, что ты мне пиздишь, Джон…              — Почему вы все мне не верите? — нарочито возмущённо спрашивает Колбрис. — Что я вам сделал? Вот смотри, написано: 3 августа — День поцелуев, — поворачивая к Мефу телефон, широко улыбается Бурый.              — Это заметки, Джон! Ты сам это только что написал!              — Я понял, — трагично вздыхает Колбрис, укладываясь лбом на стол. — Никто не хочет со мной целоваться. Старый одинокий калека. Возраст, одна рука, ещё и физическую форму подзапустил, ну конечно…              — Я уже говорил, что ты хорошо сохранился; железная рука — это, блять, отвал жопы, а с формами у тебя всё, — тараторит Меф, но осекается, замечая выглядывающий на него из-за руки хитро сощуренный глаз. — Так, блять…              — Мне всё ещё грустно, чего ты замолчал?              — Мне кажется, ты меня в последнее время слишком много наёбываешь, Джон, — мстительно взъерошивая длинные волосы на чужой башке, шикает Мефистофель.              — Слишком много, а ты что-то до сих пор не понял.              — Что не понял? — спрашивает осипло Меф, гулко сглатывая.              — Вот о чём и речь, — с крайне трагичным лицом кивает Колбрис, подставляя под щёку железную руку. — Ты говорил, что тебя не привлекают мужчины, я помню, но неужели так жалко один поцелуйчик для старины Колбриса? Он ведь тебе так помог в последнее время, штаны отдал…              — Я всё больше понимаю, что имелось в виду под вопросом Клариссы о том, в кого пошёл Адриан…              — Ты ведь не особо знаешь Адри, — усмехается тихо Джон.              — Достаточно понял по воспоминаниям чернички, ежевички и ириски… Хотя мне бы для полноты картины… Опа, — выпаливает Меф, вскакивая на ноги. — Пора кое с чем разобраться, заодно получу воспоминания Адриана, буду знать его лучше тебя.              Колбрис провожает широко раскрытыми глазами спину Мефистофеля, убежавшего в ванную. Переводит взгляд к недопитой кружке кофе…              — То есть, услышав просьбу засосать меня, ты решил засосать моего сына, заебись полёт мысли, — буркает себе под нос Колбрис, потирая брови.              В тот момент, когда Мефистофель возвращается после быстрого душа, Колбрис, моя свою кружку, пытается выстроить хоть как-то работающий план действий. Потому что всё, что он делает сейчас, явно не работает.              — Если ты собрался засосаться с Адрианом для лучшего понимания меня, — начинает угрюмо Джон, глядя на вернувшегося с душа Мефистофеля.              — Что? Нет, — перебивая, резко качает головой Меф. — Я хочу разобраться с Молохом. Ну или хотя бы убедиться в том, что он не опасен, не доставит Адриану проблем. Проанализировать его суть…              — А мою не хочешь проанализировать?              Меф смотрит в глаза всего секунду, потом смотрит растерянно по сторонам.              — Зачем?              — На всякий случай, — пожимает плечами Колбрис. — Мало ли, всякое же может быть. Ты кофе допил? Кружку можно убирать?              — А, да-да, спасибо, — бормочет Мефистофель, отдавая кружку стоящему у раковины Колбрису. Так и остаётся стоять рядом, подперев собой столешницу у раковины.              — Могу я спросить о метке, которая сильно отличается от остальных? — принимаясь вымывать уже посуду и после завтрака Клариссы с Журавлём, лишь бы занять руки, спрашивает Джон.              — На запястье? — морщась, уточняет Меф.              — Ага. Больше похоже на обычное тату, но мне не верится, что ты набил себе пронзённое стрелой сердце с учётом того, что говорил об интересе насчёт отношений романтического характера.              — Это Анаэль постарался, — ещё больше морщась, буркает Мефистофель, потирая ногтем метку Купидона. — Если бы можно было её из себя вырвать, я бы давно так и сделал.              — Подожди, э, Анаэль поставил эту метку? То есть, кхм, ты им очарован или что?              — Боже, надеюсь, такого никогда не случится, — передёргивает плечами Меф, Колбриса такая реакция смешит. — Нет, это метка ставится не в том случае, если Анаэль тебя очаровывает. Она как бы констатирует, м, уже имеющийся факт твоей очарованности кем-то. Да, скажем так, — зажимаясь, уводя взгляд в сторону, бормочет Меф.              — Анаэль заставил тебя влюбиться в кого-то???              — Да он тут вообще не при чём. Точнее он не при чём к чувствам, он лишь, ну, это как если доктор пишет тебе диагноз. Это же не значит, что болезнь появилась из-за врача, просто он обозначил факт.              — Мне как-то неуютно от того, что ты сравниваешь подобные чувства с болезнью, — горько хмыкает Джон, выключая воду и поворачиваясь всем своим корпусом к Мефистофелю. — Значит, тебе уже кто-то нравится, да? — как бы невзначай интересуется, вытирая руки насухо полотенцем.              — Кто-то, кхм, да… Кажется, да, — едва ли разборчиво выжимает из себя Мефистофель.              — Кажется? — смешливо дёргая бровью, спрашивает, улыбаясь, Джон.              — Да. Кажется. И вряд ли покреститься поможет.              — Звучит так, будто бы ты не очень-то хочешь, чтобы из этого что-то получилось, — теряя весёлость, говорит Бурый. — Сравниваешь с болезнью, креститься тебе хочется… Какие бы там ни были чувства, к кому бы они ни были, тебе нужно кое-что понять, Меф. Никто не будет счастлив в отношениях, если хотя бы одним они будут восприниматься как что-то страшное или отягощающее. Так что, кто бы там ни был, найди в этом красоту, а не проблемы, ладно?              — Никогда не считал себя тревожником, никогда им не был, но думаю, начинаю им становиться, — ломано улыбается Мефистофель. — В этом моменте уж точно. Не могу себя заставить даже ненавязчиво попытаться. От одной мысли чуть ли не паническая атака начинается. В целом в компании с н-ей волнительно, но по большей части приятно. И я вижу всё хорошее, светлое и красивое, вижу, правда. Но когда заглядываю в самого себя, думая о попытке что-то начать, вижу один только мрак.              Зря вообще Меф открыл рот. Снова эта херня, теперь пусть Джон словит момент, когда надо будет зажать рот ладонью. Мефистофель этот момент сам не почувствует.              — Мне кажется, из-за этого всё пойдёт по пизде. Мне кажется, что я могу стать неприятным. Мне кажется, что никакого общения и дружбы после этого не станет. Сам же уже понимаешь, наверное, что я из себя представляю в моменте общения. Все мои друзья — моя большая семья, как у кочевников. Я бегаю с их проблемами, я стараюсь помочь всем со всем, я искренне радуюсь за них, я искренне боюсь и грущу за них. Только один раз от меня отворачивался тот, кого я сделал своим другом. И если отказ от отношений, если разрыв общения и дружбы будет ощущаться так же болезненно, как ощущалось то, что меня оттолкнул в тот день Асми… Я такого снова не хочу, — резко качает головой Мефистофель, быстро сглатывая становящийся поперёк горла ком.              — Я не хочу как-то пренебрежительно прозвучать, Меф, — удивлённо тянет Колбрис, внимательно разглядывая лицо. — Не подумай, что я не услышал тебя, но просто твои рассуждения, этот страх — я такое в делах романтических обычно у подростков наблюдал.              — Зрелым в этих вопросах меня уж точно не назовёшь, — фыркает Меф, закатывая глаза.              — Я к тому хотел сказать, что выглядит так, будто бы у тебя был единичный опыт, а то и вообще не было опыта, Меф.              Переменившееся выражение лица Мефистофеля говорит само за себя.              — Твою мать, у тебя не было опыта, — выпаливает шёпотом Джон, игнорируя попытки Мефа его заткнуть. — Вообще никакого? Никаких интрижек? Даже несерьёзных романов? Ну хоть секс на одну ночь? Да ла-а-адно…              — Просто помолчи, — умоляет Меф, сжимая крепко чужие плечи.              Если честно, от того, как он смотрит, от того, как покраснел, кажется, что он сейчас расплачется. Так, Джон, никаких шуток про пятнадцатимиллиардовую девственность — точно психанёт от смущения.              — Это… впечатляет, — выжимает из себя Колбрис, старательно пряча улыбку. Получается не очень хорошо.              — Заткнись, я умоляю тебя, Джон, заткнись, — несвязно бормочет Мефистофель.              Смущённой, яркой красной массой он будто бы весь стекает куда-то вниз, горбится, пряча лицо в руках, вцепившихся за живое плечо Колбриса. Что ж, теперь понятно, почему все намёки улетали в никуда. Часть из них быстро скидывалась на шутку, вторая часть была не слишком очевидной.              Ну как неочевидной… Неочевидной для кого-то вроде Шаста, он тоже в упор подкаты не понимал. Бурый всю подростковую жизнь Антона наблюдал за тем, как к нему клеятся, а он думал, что: «а» — либо с ним настолько хотят дружить, «бэ» — он так впечатлил своей ездой на машине, «вэ» — вообще не понимал намёк.              За последним наблюдать было настоящей уморой. Один раз на заправке к Антону приклеилась какая-то длинноногая блондинка с «помогите заправить машину, молодой человек», ресничками хлопала, наклонялась пониже рядом с ним. А этот умник что? Устроил мастер-класс по заправке машины, а потом хлопнул девицу по плечу панибратски со словами «надеюсь, запомнила, пользуйся».              И таких примеров, таких случаев в памяти Колбриса — целая коллекция. Даже вот интересно становится, как русской принцессе хватило терпения дожать этого наивного идиота. Надо будет поинтересоваться побольше.              — У тебя слуховой агнозии нет случайно? — смешливо спрашивает Колбрис. Только через секунду уже теряет всю весёлость. — Блять, Меф, у тебя же реально она может быть, тебя по голове приложили, у тебя слух страдает и…              — Я различаю интонации, к чему ты вообще? — отстраняясь, хмурится потерянно Мефистофель.              Так… Сделать один ход, поставить шах без мата. Просто посмотреть, подставится ли король, сбежит или не заметит атаку.              — Я уже говорил сегодня, мне кажется, что ты мог бы получить любого, кого захочешь, — с улыбкой тянет Джон. — Только постараться надо, и то, немного.              — Это тебе так почему-то кажется, — качает головой Меф. — А я могу просрать приятное общение и дружбу.              Атака не проигнорирована, король на доске пытается защищаться.              — Это тебе так почему-то кажется, — отбивает Колбрис его же словами, щурясь. — Уверен, если и есть те, кто не клюнул бы на тебя в таком ключе, дружбу с тобой бы точно терять не хотели, — новый шах.              — Хорошо, — зажимая метку на запястье, пряча её пальцами, натянуто улыбается Мефистофель. — Рассмотрим на конкретном примере, переведи всё это, скажем, да вот на самого себя переведи. Ты бы прям радовался, если бы тебе признался кто-то вроде… нет, не кто-то вроде меня, а я. Прямо-таки праздник на улице устроил бы, да?              — А ты думаешь, я был бы из тех, кто втащил и больше бы к себе не подпустил? — дёргает бровью Колбрис, пряча улыбку. — Сказал бы: «Выметайся из моего дома, не звони, не пиши. И штаны не забудь вернуть», — демонстративно опуская взгляд к ногам, уже открыто усмехаясь, спрашивает Джон. — Думаешь, так?              — Ты не отвечаешь прямо.              — Ты не признаёшься открыто, — со смехом отбивает Джон. — Мы же это в теории, да, Меф? — тянет Колбрис с лисьей усмешкой.              — А если бы обсуждали не в теории?..              Мат.              — Не люблю говорить о чём-либо в формате «если бы, абы да кабы», — пожимает плечами Бурый, склоняясь чуть ближе к лицу. — Если хочешь обсудить это не в теории, то так и сделай. А ещё лучше вообще оставить только практическую часть.              Метку на запястье начинает огнём жечь, всё тело будто наэлектризовано, тянет магнитом вперёд. Ближе, теснее, чтоб всей грудью вжаться… А Меф не может понять, кажется ему, что лицо Колбриса становится чуть ближе, или он сам к нему становится ближе, или только мерещится вообще из-за того, с какой концентрацией сфокусирован взгляд на его губах.              Изнутри потряхивает, а лицо Джона всё-таки оказывается очень близко, и это точно не кажется, и не Меф наклонился ближе… Разве что на пару сантиметров только. Виски на одной прямой линии, шрам на собственной щеке продолжается кривой на подбородке Колбриса. Будто бы трещина, что пошла по тому, что когда-то было одним целым.              Голова кружится, сердце то замирает, то ускоряется слишком резко. Мефистофель слышит его дыхание, чувствует его на коже щеки. Немного повернуть лицо в сторону Колбриса и получится словить своими губами его.              — Ну так, — с улыбкой урчит Колбрис, — продолжим обсуждать лишь в теории?              Да к чёрту. Будь, что будет. Сил уже нет это всё терпеть. Как бы там ни обернулось, хотя бы от метки избавится. Даже в худшем развитии ситуации Меф сможет найти что-то хорошее, чтобы сфокусировать мысли на этом, а не на эмоциональной боли, если это всё — слишком далеко зашедшая шутка.              И всё равно действует до последнего нерешительно, косится затуманенным взглядом на чужой профиль и хитрую улыбку. Поворачивает лицо со скоростью миллиметр в секунду, а потом и вовсе замирает, стоит ладони Колбриса оказаться на щеке. То ли у него такая холодная живая рука, то ли у Мефа настолько горит лицо, но прохлада и мягкость кожи ощущаются так приятно, что перебороть желание тулиться к этой руке никак не выходит.              — Назови хоть одного дурака, который решит отказаться от тебя, если он тебе правда понравился, — с тёплым прищуром, мягко говорит Колбрис.              Это конечная… У Мефа впервые, наверное, за всю его жизнь подгибаются от эмоций колени. И впервые за всю жизнь он чувствует себя настолько беззащитным перед кем-то (не выдать на нервах мем «когда я теряюсь, я становлюсь беззащитной», не позориться!).              — Пожалуйста, — вырывается само собой, и в одном слове спрятано слишком много просьб, не каждую из которых Меф сам понимает. Надеется, что поймёт Колбрис.              Почему-то резкий, дрожащий выдох Джона Мефу льстит.              Сбоку движется что-то, проскакивает чёрным пятном на периферии зрения. Что у Мефа, что у Колбриса не лучшим образом срабатывают рефлексы. Уже через секунду общего удара локтями смотрят на сложившегося пополам, пытающегося вдохнуть после чёткого попадания в солнечное сплетение Асмодея.              — А я говорил, что вот так появляться херовая идея, — деловито кивает Даня, похлопывая Асми по спине. — Но ты же меня не слушаешь, ты же у нас знаешь, как лучше. Да, Асми?              — Рыжуля, не беси меня, — хрипит Асмодей, кое-как выравниваясь. — Спасибо, — сквозь сжатые зубы шикает он, стреляя взглядом в Мефа и Джона.              — Да. Тебе тоже, — раздражённо фыркает Колбрис, уходя в ванную.              — Это что было вообще? — разводя руками, шёпотом спрашивает Даня. Косится на захлопнувшуюся явно громче, чем следовало, дверь ванной.              — Мы что-то прервали? — расплывается в улыбке Асми.              — Чего вы сюда завалились? — игнорируя выпад Асмодея, спрашивает Меф у Дани. Старается смотреть только на него. Асми его по одному взгляду прочитает.              — Так времечко уже, — стучит по внешней части запястья Даня. — Пора в Посмертие. Мне сказали, что на обряде могут присутствовать все желающие паранормальные, так что своих я уже собрал в зале. А тебя решили до последнего не трогать, ну, думали, ты отсыпаешься, приводишь себя в форму, всё такое.              — Как твой желудок? — сжимая осторожно плечо и обеспокоенно заглядывая в глаза, интересуется Асмодей.              — Сегодня уже не болит, прошло, — выжимает из себя улыбку Мефистофель.              У него категорически не получается собрать мысли в кучу. Не может думать ни об обряде, ни о своём желудке, ни о том, сколько будет зрителей…              — Асми, вопрос, — тихо говорит Меф, возвращая потерянный взгляд к Асмодею. — Ладно, допустим, похуй на разницу в росте, хотя я всё ещё при взгляде на вас вижу тот мем с хомяком, который пытается укусить банан в три раза больше него, — бормочет Меф, окидывая ладонью Даню, застывшего с лицом, по которому бегут субтитры «Ты чё, охуел?». — Но что касается разницы в возрасте, — как бы намекающе тянет Мефистофель. — Нет никаких проблем?              — Ща у тебя проблемы будут, — взвинчивается Даня. — Я чёт не понимаю, хули ты ко мне цепляешься, ещё и шутки эти. Мужа у меня спиздить хочешь? Хочешь, да? А хуй тебе.              — Он слишком активный, — устало улыбается Меф, глядя на прыгающего, разминающегося перед боем (которого не будет) Даню.              — Мне кажется, что эмоционально он взрослее меня, несмотря на прожитые всего пару веков в сумме, — рассудительно кивает Асми, ловя Даню за капюшон. — Ну, почти всегда, — язвительно добавляет, прижимая Поперечного спиной к своей груди, не давая рыпаться.              — Вообще странно это, будто бы мода какая-то пошла у Первейших на низших демонов…              — Мода? — непонимающе хмурится Асми. — А, ты про то, что я с демонёнком и Бельфи? Ну так это ещё не мода. Или есть кто-то ещё? — тянет Асмодей, расплываясь в улыбке. — Колись, Мефи, что там у вас? — переходя на шёпот, кивает назад, на дверь ванной.              — Это сложный вопрос. Для меня точно сложно, — сдаваясь, вздыхает тяжело Мефистофель. — Эй, ириска, у тебя же тоже раньше была уверенность в том, что ты не по мужикам. Хотя… Асми такой случай, что он и не всегда мужик…              — Ты был уверен, что тебе нравятся только женщины? — в момент становясь спокойным, спрашивает Даня.              У него даже голос и взгляд будто бы переменились как-то. Меф пытается понять, в чём дело, ловит себя на мысли, что Дане сейчас будто бы не хватает блокнота и кресла. А, вот оно. Это его профессиональный тон, конкретно из мозгоправской профессии.              — Скорее я был уверен в том, что меня вообще никто не привлекает. Потому что меня действительно никто не привлекал в таком ключе, — зажимая пальцами виски, добавляет в разы тише.              — Ну-у-у, всё когда-то происходит в первый раз, так? — старается успокоить Даня. — Асми у меня первый мужик и первый, с кем я в браке. А я вот у него нихуя не первый мужик, но первый, с кем он в браке, — веселясь, говорит Поперечный. — Всё когда-то было впервые, и не надо загоняться из-за того, что что-то впервые произошло, казалось бы, так поздно. Это тебе может казаться, что поздно, а оно на самом деле произошло ровно тогда, когда должно было произойти. Главное, когда что-то произошло впервые, даже если ты думал, что это никогда не произойдёт, быстро среагировать, посмотреть в лицо фактам и приготовиться к действиям.              — Ага, так у нас в отношениях и было, — вредно усмехается Асми. — Мне даже кажется, что ты уж слишком быстро среагировал, рыжик.              — Мне нужен был опасный, влиятельный друг, — кивает твёрдо Даня. — Да, слишком сильно подружились, этого не было в планах… Я просто не знал, как тебе сказать, что наш брак по расчёту, не знал, как ты отреагируешь, прости меня, я правда… Ай-ай-ай, — шипит Даня, когда Асми принимается тягать его за уши. — Насилие в семье!              — О, так всё-таки в семье, а не в браке по расчёту, — мстительно посмеивается Асмодей. Ну да, всё правильно. Князь Отмщения? Князь Отмщения, да. — Меф, ты готов идти?              — Э, да, наверное, почти, — зажато пожимает плечами Меф. — А вы можете на улице подождать?              — Что, прости? — заметно теряется Асми.              — Говорю, сбегайте на перекур, — слыша, что в душе выключилась вода, поторапливает Мефистофель. — Давайте-давайте, курите так, будто в последний раз, всю пачку за один заход, — бормочет, толкая в плечи Асми и Даню к двери.              — Только не переусердствуй с решимостью, — расплывается в улыбке Даня. — А то я вон переусердствовал, теперь же развод хуй получу.              — Хуй получишь, это правда. Хуй — сколько захочешь, — активно кивает Асми. — Ты, если по нему соскучился, мог бы и прямо сказать, что ты всё намёками да намёками, дорогой.              — Асми, застегни обратно ремень! — последнее, что слышит Меф. Уже за закрытой за Асми и Даней дверью.              — Кажется, я пропустил что-то интересное, — хмыкает Колбрис, только вышедший из душа, но точно услышавший Данин вскрик. Да его даже в Питере слышали, наверное.              — Милые бранятся — только тешатся, — пожимает плечами Меф, подпирая собой дверь.              Плетётся хвостиком за Колбрисом в его комнату, наблюдает, усевшись на кровать за тем, как Джон быстро расчёсывается и собирает волосы в чуть лохматый, но тугой пучок на затылке.              — Ты пойдёшь смотреть? — ёрзая на кровати, всё-таки спрашивает Мефистофель. — Обряд. В Посмертии.              — А мне можно? — удивлённо спрашивает Колбрис, тут же возвращая всё своё внимание к Мефу.              — Да. Любой представитель паранормального мира может присутствовать. Кто-то обязан, а кто-то по желанию может как присутствовать, так и отсутствовать. Ты теперь часть паранормального, так что выбор за тобой. Ириска сказал, что всех своих уже собрали. Вряд ли там будет Адриан, даже если в нём сидит Молох… Но думаю, Антон с Арсением не пропустят такое. Да и все демоны ромашки будут скорее всего.              — Он мне ничего не говорил об этом, когда приходил в последний раз. С другой стороны, в тот раз я снёс ему лицо железной рукой с испугу, — бормочет Колбрис. — Надо как-то одеться поприличнее в таком случае, да?              — Я иду на этот обряд в прожжённой рубашке, спасибо, что постиранной майке и трусах, порванных носках и твоих джинсах, Джон. Если кому и корить тебя за несоответствующий вид, то точно не мне, — посмеивается Мефистофель, выставляя перед собой ладони. — А как по мне… Ты очень даже хорошо выглядишь.              Обычно у Мефа нет проблем с тем, чтобы определить, к чему отсылает интонация, но явно не в разговоре с Колбрисом. Потому что сейчас Мефистофель действительно не понимает: этот вопрос типа «даже так, как я выгляжу сейчас?» или это было игривое «даже та-а-ак?». В любом случае, ответ один и тот же.              — Да, даже так, — неловко откашливаясь, кивает Меф.              — И всё же я надену чистую майку и не порванную рубашку, — хмыкает Джон. — Время ещё есть или мне стоит двигаться порезче?              — Ещё достаточно времени, — заверяет Мефистофель. — Так что можешь двигаться плавно и… Что за двусмысленность? — буркает смущённо, а Колбриса у открытого шкафа смехом распирает.              — Как там говорили вчера? У кого что болит, тот о том и говорит, — коротко вздёргивая бровями, усмехается Джон.              Зажать его у этого шкафа, что ли?.. Ну а что? Время же есть, а надо как-то вернуть момент. Меф, может, и в глаза, и в уши долбится, но не понять то, что должно было произойти, если бы не пришёл Асми со своим ручным шпицем, мозгов хватает.              — Косу свою не забудь, — напоминает Бурый, кивая в сторону прикроватной тумбочки, где остался лежать крабик для волос. — Думаю, она понадобится на этом обряде.              — Да-да, точно, — бормочет Мефистофель, дотягиваясь до крабика и тут же закалывая им передние пряди.              — А вот насчёт стиранных трусов и майки, — тянет Джон, откидывая на кровать выбранную одежду из шкафа. — Могу я спросить, в чём ты был, пока оно сушилось?              — Я сушил трусы Клариссиным феном, но не думаю, что… Это не Клариссин фен, да? — спохватывается Меф, прикрывая лицо ладонью.              У Клариссы короткая стрижка со сбритыми затылком и висками, у Журавля короткие волосы, а вот шевелюра как раз у Джона…              — Да, это мой фен, — посмеивается Колбрис. — Не парься, мне не жалко. Но ты бы мог и без трусов поспать, я бы не возражал.              Если Мефистофель и хотел что-то добавить в своё оправдание, теперь он понятия не имеет, что. В голове стало так пусто, что он и имя своё не вспомнит.              — Да и было бы дополнительное подтверждение для Клариссы с её вопросом, было бы вещественное доказательство, что мы ебёмся.              — Я бы не стал показывать ей свою голую жопу, чтобы тебе подыграть!              — У-у-у, позор, Меф, никакой командной работы.              — А ты бы показал???              — Я уже парочку раз так делал, просто чтобы она оставила меня в комнате в покое, — ехидно посмеивается Колбрис.              Хер его поймёшь, правду говорит или шутит. И на то, и на другое способен, как кажется Мефистофелю.              — Может, контракт спас тебя от киберпсихоза, Джон, но ты псих в куда более серьёзном смысле этого слова, — с улыбкой тянет Мефистофель.              — Мы с Адрианом слышали это слово в свой адрес за жизнь столько раз, что воспринимаем его уже своим вторым именем, — принимаясь переодеваться, хмыкает Колбрис. — Адриан Адамо Псих Фелиос и Джовани Энцио Псих Колбрис. И даже Антон Псих Шастун. Это семейное, — подмигивая Мефу, усмехается Джон. — Пожалуйста, не построй обо мне мнение, будто я лучше, чем я есть, — добавляет уже без тени улыбки. — Я хороший человек только с близкими, но я был частью мира, в котором грабить, ломать кости и убивать — норма.              — Иначе твоим животным был бы не хищник, — легкомысленно пожимает плечами Мефистофель. — И всё же, несмотря на то, что тут, в этом мире, стало нормой, ты не конченый садист. Ты адаптировался, смог выжить, сохранив человечность и при этом весёлый настрой. Как и Адриан. Поэтому вы и психи. Узнать бы ещё, кто у тебя фамильяр… Обычно их изображение находится на левой руке, а у тебя она, кхм, ну…              — Отсутствует, да, я в курсе, Меф, говори прямо. Мне было невозможно не заметить того, что у меня нет руки, ты бы меня не шокировал этим, — посмеивается Колбрис, натягивая рукава рубашки на руки. — Разве что этот факт как-то смущает тебя…              — Только если в хорошем смысле смущает.              — Типа волнения за моё здоровье? Я здоров. Теперь уже точно, так что не волнуйся, — подмигивая, усмехается уголком губ Бурый.              — Это я вижу, так что не об этом. Я бы сказал, что мне нравится это больше, чем, наверное, должно бы…              — Что-то ты расщедрился на откровенные комплименты, — тянет с улыбкой Джон, сощуривая на Мефа глаза. — Уже перешёл от теории к практике?              Вдох, выдох, шансы уже равны в разы больше, чем пятидесяти процентам, возьми себя в руки. Чем обернётся в худшем случае? Немного поболит сердце. С этим уже привык справляться.              — Мне кажется, нас прервали, — вставая с кровати, выравниваясь с Колбрисом, как можно спокойнее говорит Меф. Спокойно получается с натяжкой. Всё равно слишком много волнения и в голосе, и во взгляде.              — Да-а-а? — нарочито удивлённо тянет Колбрис. — А что именно нам прервали?              — Разговор?..              — Ну, договорить мы всегда успеем, — хлопая Мефа по плечу, хмыкает Джон. — Эти двое снаружи ждут?              Мефистофель прерывает попытку выйти из комнаты, нажимает ладонью на дверь, закрывая её обратно, зажимая Бурого между ней и собой. Смотрит прямо, с лёгким раздражением. Если сейчас окажется, что это был какой-то прикол над ним, когда смущение и нервозность зашкаливали… Нет, Меф ничего не сделает, просто подыграет, скажет, что и он шутил.              — Ты просто прикалывался надо мной? — решает спросить в лоб.              — В чём и когда именно? — абсолютно спокойно, чуть склоняя голову набок, спрашивает Бурый.              — Ты понимаешь, о чём я.              — Возможно. Но я хочу услышать прямо. Ну так, чтобы быть уверенным, что мы думаем об одном и том же.              Блять, но он же явно веселится! Меф видит и по глазам, и по запрятанной улыбке. С кем он связался вообще?              — Ты сказал, что ты бы не отвернулся от меня, если бы я попытался признаться тебе.              — Я так сказал? Нет, не говорил, — качает головой Колбрис. — Я говорил, что кому угодно было бы глупо отказываться от отношений с тобой, если бы ты был настроен серьёзно. Мы говорили о «ком угодно».              — Включая тебя.              — М-м-м, даже не знаю, как я и сказал, не люблю «абы да кабы», надо на деле смотреть, — пожимает плечами Бурый. — Я человек прагматичный, практичный, приземлённый во всех смыслах. Мне сложно разгонять философию о возможном будущем, Меф. Я из тех, кто решает проблемы по мере их поступления.              — Да ты надо мной издеваешься…              — Нет, как можно, Меф, как можно? — посмеивается Колбрис. — Ну так?              — Что «ну так»?..              — Ты попытаешься или как? — дёргая смешливо бровью, тянет с улыбкой Бурый.              — Я уже пытаюсь!              — О-о, правда? Я как-то пропустил, видимо, — уже открыто смеётся Колбрис. — Ну ладно, тогда посмотрим, как оно дальше пойдёт.              — Что? Нет! Это вообще ни разу не ответ, — возмущается Мефистофель, снова зажимая дверь, которую попытался открыть Джон. — Ты сказал, что…              — Что не оттолкну, но не говорил, что сразу запрыгну к тебе на руки, — щуря глаза, резко наклоняясь вперёд, смотрит с усмешкой чуть ли не в упор Бурый.              — Я тебе нравлюсь вообще?..              — О да. Нравишься, — с улыбкой мурлычет Джон. — Ещё как. Очень. Я бы даже сказал, слишком. Но вот в чём прикол, Меф, знаешь, кто мне ещё нравится? Мне нравлюсь я, — откидываясь спиной на дверь, разводит руками Колбрис. — И я, может, не такой старожил, как ты, даже если сложить все мои жизни вместе, не догоню тебя, но я всё-таки человек зрелый. Я не подросток, мне одних щенячьих глазок и румянца в отношениях недостаточно. Если хочешь просто переспать — вообще никаких вопросов. Если рассчитываешь на другое — требования куда выше.              — Требования? — заплывая краской, почти что испуганно переспрашивает Мефистофель.              — Звучит громко, но ты не пугайся, это базовые вещи для отношений в моём возрасте. Мне эмоциональные качели нахер не нужны. Мне не нужен партнёр, для которого влечение ко мне будет чувствоваться болезнью, — резко щуря глаза уже без намёка на улыбку, приструнивает строго Джон. — Мне всей этой мозгоебли не надо, терпеть это ради секса — рука одна живая есть, могу обеспечить разрядку себе сам. А отношения нужны для другого. И если им быть, то только с тем, с кем будет безопасно, спокойно и надёжно. Я не хочу быть зависимым, я скорее выблюю свои органы, чем буду зависим от кого-то или чего-то. Но я не хочу и спасателем быть, меня не торкает от всех этих историй с принцем на белом коне и принцессой в башне. Мне нужен равный. Я люблю состязания, — возвращая себе улыбку, мурлычет Колбрис. — А ты пока даже не принял вызов.              — Для первых отношений ты — какой-то ебануто высокий уровень сложности…              — А кто тебе пообещал, что будет легко? — азартно усмехается Бурый. — Вернись к нему и скажи, что он тебя наебал, — тянет, коротко оглаживая живой ладонью щёку.              Снова колени подгибаются, чуть ли не глаза закатываются от внутренней дрожи.              — С тем, что есть сейчас, я бы уже поклялся тебе в любви до гроба. Если бы мне было шестнадцать, — язвительно добавляет Джон. — В тебе уже есть всё необходимое, разве что только с друзьями. Твою смелость и надёжность бы в романтику теперь. Пока ты не наравне со мной, Меф. Не про возраст или паранормальную силу, нет, я всё о земном. О поведении, общении. Ну и как же не упомянуть, что ты в моих штанах.              — Господи, блять, боже, — взвывает Мефистофель, поднимая взгляд к потолку. — Ещё одно напоминание и я их сниму, блять!              — Ты в моих штанах.              — Нет, я…              — В ахуе? — прыскает со смеху Колбрис.              — Нет… Я не удивлён, что этот первый раз в моей жизни случился именно сейчас. Где бы я ещё кого-то в таком роде нашёл вообще?              — М-м-м, мило, но речи из разряда «ты тот самый» или «я пьянею от твоего запаха» оставь кому-то более впечатлительному. По крайней мере пока. Теперь, когда всё на поверхности, говорить куда проще, правда?              — Вообще нихуя подобного. Сложнее, куда сложнее.              — Так всё-таки струсишь? — нарочито трагично вздыхает Колбрис. — Что ж, в таком случае я погрущу пару дней.              — Вызов. Принят, — расплываясь в азартной улыбке-оскале, цедит сквозь зубы Мефистофель. — Какие правила?              — Придумай ты, я уже говорил про то, что ты из тех, кто их создаёт. Я подыграю. В отличие от тебя, я командный игрок.              — Ты вообще в этой жизни ничего не боишься, да?              — Нетраннеров, — заверительно кивает Колбрис. — И разъебать Принцессу боюсь.              — Какую принцессу?..              — У-у-у, не знаешь имя моей машины, а в трусы мне уже залезть хочешь, о чём речь вообще, — демонстративно закатывает глаза Колбрис. — Никакой последовательности. Ладно, пора уже выходить. Хорошо, что разобрались, тебе плюсик, развернул всё-таки разговор в нужное русло. Только вот к этому разговору всё равно привёл я, так что нет, никаких плюсиков тебе.              — Я специально порву твои штаны во время обряда, — жуя изнутри щёку, буркает Меф.              — Главное, чтоб порвались в удачном месте, — посмеивается Джон, подмигивая. — Идём.              В этот раз Мефистофель всё-таки отпускает дверь, даёт Колбрису выйти и плетётся за ним следом к выходу из дома.              Сказать, что они прямо-таки разобрались — да хуй скажешь же! Ну… Меф теперь знает, что вероятность успеха около восьмидесяти процентов и дальше всё зависит от него. Надо просто настроить себя вести себя с Джоном так же, как и со своими. Быть надёжным, да?.. Только вот и смелость, и решимость нужны теперь не только в поддержке и обычном общении, но и в какой-то романтичной мути.              Тактильный контакт, комплименты, подкаты… С другой стороны, Меф так-то одними подкатами общался большую часть своей жизни! Просто раньше это было по приколу, а теперь надо перенести это в общение с Джоном не по приколу. И так, чтоб ладошки при этом не потели. Ага…              Стоит выйти из дома, как получается быстро переключить свои мысли, а с ними и эмоции. Весь трепет, азарт и волнение — всё сходит на нет из-за картины, представшей перед глазами. Меф смотрит на делающих синхронно шаги то в одну, то в другую сторону Асмодея и Даню с сигаретами. Вслушивается в то, что они там поют и переключается в совершенно другой эмоциональный спектр.              — Сперма стекает, будто дождь…              — По моим губам.              — Покажи сиськи, чего ты ждёшь?              — Покажи хуй сам.              Меф растирает ладонью лицо, подходит тихо к Асми и Дане сзади, ловит их за плечи.              — Вы в адеквате? — с тяжким вздохом спрашивает он, смотря на подскочивших с неожиданности Асми и Даню.              — Мы репетировали выступление для перерыва между раундами поединка, — расплывается в улыбке Асмодей. — Давай заново, рыжик. Сперма стекает…              — Не надо, пожалуйста, — затыкает Асми Мефистофель. — И скажите, что вы шутите. Не позорьтесь при всём Посмертии. Я вас умоляю.              — Ты слишком серьёзно к этому относишься, Мефи, отпусти и забудь.              — Это пломбирчик будет петь? — всё-таки не сдерживается и заходится смехом Меф.              — Отпусти-и-и и забу-у-удь, у Вика никогда не вырастет гру-у-удь, — тянет Даня, пританцовывая.              — Понятно, почему вы женатики,— посмеивается Мефистофель. — Настолько на одной волне с Асми, это прям удивительно.              — Простите, что вмешиваюсь, но поединок будет состоять из нескольких раундов? — спрашивает, чуть хмурясь, Колбрис.              — Да, — кивает Асмодей.              — То есть… Это будет достаточно долгое мероприятие. С несколькими раундами, перерывами между ними…              — Да, а что не так? — затягиваясь поглубже, интересуется Поперечный. — Если есть какие-то дела — отменяй нахуй. Такое ты ещё вряд ли увидишь, а дела — похуй на них.              — Раньше он был более ответственным, — подмечает Асми с усмешкой.              — Раньше? Насколько раньше?.. Я видел в его памяти, что он припёрся на похороны в костюме с красными перьями и стразами, — дёргано указывая ладонью на Даню, тараторит Меф.              — Она заценила, покойница, ну, Окс, не важно, — фыркает Даня, отмахиваясь.              — А что насчёт того, что ты отпустил самого нестабильного партизана одного?              — Он сам ушёл вообще-то.              — Трижды?              — Я ему не мама! — всплёскивает руками Даня. — У Шаста всегда было шило в одном месте, я не могу уследить за всеми.              — Ты натёр острым перцем носки одного из своих солдат.              — Мы все друг над другом прикалывались, — фыркает Даня, закатывая глаза. — Я их бошки и не только бошки лечил, я и подшутить имел право.              — А что насчёт стендапа на тему «Каково быть демоном Первейшего» в клубе с кучей простых смертных?              — А я виноват, что они там были? Я написал «вход исключительно демонам, восемнадцать плюс», не мои проблемы, что они припёрлись.              — А правило жнецов касательно взаимодействия с людьми ты вообще на хую вертел, да? Ладно парочка человек, но психиатрическая практика? Демон-психотерапевт???              — Да когда ты уже отъебёшься от меня, бля-я-я, — обессиленно стонет Даня, вцепливаясь в волосы на висках. — Нет, если тебе что-то конкретно не нравится, ты мне в глаза скажи, давай! Рост не тот, работа не та, чё те ещё не нравится? Ты Асмина мать или что? С хуя ли ты себя как тёща ведёшь???              — Ему просто нравится тебя бесить, потому что ты эмоционально реагируешь, — качая головой, успокаивает с мягкой улыбкой Асми. — Точнее, ему нравится бесить вообще всех.              — М, так это была не нерешительность, ты просто хотел меня побесить, да? — усмехается уголком губ Колбрис. — Хорошо сработано, — хлопает Мефистофеля по плечу.              Будто бы этим жестом на какую-то кнопку нажал, потому что одновременно с резким покраснением у Мефа почему-то решили вырваться из спины крылья. От того, как они выскочили резко, прорвав к чертям майку, испугались все, включая самого Мефистофеля.              — Майке теперь полная пизда, — первое, что говорит Меф.              — Это паранормальный стояк или что это было? — первое, что спрашивает Колбрис.              — У меня такого никогда не было, — качает головой Асмодей.              — Так у тебя и крыльев нет, — хмыкает Даня.              — Но рога есть. Рога же не появлялись внезапно от твоего касания.              Расплываясь в не отличающейся интеллектом улыбке, Даня, задирая голову, оглядывается через плечо на Асмодея. Он понял неозвученную шутку, но, чтобы не палиться, что мозг у них один на двоих (особенно в интеллекте), закрывает себе ладонью лицо. Прячет улыбку.              — Пора в Посмертие, осталось всего полчаса.              — Я не успел сказать, — останавливает Асмодея Колбрис. — Это будет долгое мероприятия, на котором будут присутствовать и верхушки паранормального, и все желающие, так? То есть сейчас в одном помещении находятся почти все наши и псих Рафаил? Я правильно понял?              — Блять, — выругивается тут же Мефистофель, подхватывая Колбриса под локоть.              Дорога в Посмертие занимает всего пару секунд, это паранормальное пространство, из любой точки мира переход сюда будет занимать одинаковое количество времени.              В зале Посмертия и правда безумно много народу. Своих Мефистофель находит первым делом, теперь понимает, почему Асми спокойно был с ними и не торопился, прекрасно зная, что они в одном зале с Рафаилом. Буравя нового архистратига взглядом, на столах рядов, за которым расположились Зар со своими демонами, сидят Аластор и Велиал. Ещё чуть поодаль со своим демоном и Левиафаном — Бельфегор. Да тут почти все Первейшие, и они открыто демонстрируют отношение к Рафаилу и готовность защищать своих.              Поздоровавшись с Заром и его демонами, не всех из которых, если честно, Меф знает, он проходит чуть дальше. Заметил Михаила с Люцифером почти сразу, но пока поговорил с Заром и выслушал все подбадривающие речи и пожелания удачи… В общем, дошёл до Миши только через десять минут.              — Как ты? — придерживая Михаила за локоть, обеспокоенно спрашивает Мефистофель.              — Намного лучше, — выжимает из себя улыбку Михаил. — Сам-то до конца в себя пришёл? Хорошо, — улыбается Миша, глядя на активно кивающего Мефа. — Меня немного напрягает тот факт, что до сих пор из ваших только Дикая Охота на месте. Ни Мори, ни Самди…              — Ди всегда опаздывает, а Мори наоборот, приходит слишком вовремя, секунда в секунду, — легко усмехается Меф, пожимая плечами. — Меня больше волнует, что до сих пор не стоит Вето нейтралитета, а у нас в одном зале Рафаил с кучей Павших.              — Я только этого и жду, чтобы кто-то из этих крылатых псин сорвался с цепи, — шипит Люцифер, не отводя взгляда от Рафаила.              — Не говори глупостей, — тяжело вздыхает Михаил. — Никому из нас не нужна бойня. Обе стороны окажутся сильно пострадавшими, Люци. Даже не думай об этом.              — Так что если кого и пиздить, то только одного Рафаила, — хмыкает Анаэль, смеряя презрительным взглядом косящихся на него ангелов. — Они так смотрят, потому что я в мужской форме, потому что я Павший или потому что я рядом с тобой? — кривясь, фырчит он, оглядываясь по сторонам.              — Или из-за того, что на нас всех объявлена охота, — успокаивает (сомнительно успокоение) Михаил.              — Напоминаю, что в этих стенах, — громко говорит одна из рядовых жнецов, бедолага, которую оставили следить за порядком, — во время обряда соблюдается строгое правило неприкосновенности любого, кто здесь находится! В каких бы отношениях по законотворческим, политическим, личным причинам вы ни были с кем-то — вы не имеете право нападать после наложения Вето.              — Зря она сделала это уточнение, — крепко жмурится Мефистофель, сжимая кулаки.              — То есть до наложения Вето у нас есть минутка разобраться между собой, да? — со становящейся шире безумной улыбкой спрашивает нараспев Рафаил.              — Блять, говорю же, зря, сука, зря…              — А с кем ты тут разберёшься? — спрыгивая со стола, выходя на шаг ближе к центру зала, разводит руками Аластор. — На кого тебя тут хватит, малыш Рафи?              — Идиот, — бормочет Бельфегор, зажмуриваясь.              — Ал, не провоцируй конфликт, — шикает Асмодей.              — Вы думаете, что кучка полностью высушенных Первейших сейчас имеет хоть какую-то силу против легиона ангелов? — холодно смеётся Рафаил. — Да у вас даже против одного меня…              Рафаил внезапно начинает не говорить, а мычать, не может разлепить губы, те будто склеились. Взгляд его глаз становится взбешённым, всего на минуту он переходит из физической формы в аморфную, чтобы вернуться с расклеенным ртом.              — Кто здесь такой остряк? — зло рыкает Рафаил, оглядываясь по сторонам.              — Это не я, — клянётся Гавриил, стоит Асми на него посмотреть. — Это был кто-то из демонов созвездия Рак, я знаю запах этих фокусов. Это демонёнок Шехири.              — Ванильное жаркое, — с улыбкой тянет Даня, облокачиваясь на ряд, за которым расселись демоны Салазара.              — Поперечное даниссимо, — в тон ему приветствует с хитрой улыбкой низший демон.              — Если в этом шутнике есть хоть капля смелости!.. — начинает зло Рафаил, но его рот заклеивается целым слоем изоленты.              — Прошу тебя, не останавливайся, — довольно посмеивается Даня, коротко заглядывая в светящиеся красным глаза.              Запрыгивает на столик, за которым сидит Заров демон, незаметно затыкающий Рафаила мелкими искажениями реальности.              — Мы незнакомы, — заинтересованно начинает Арсений, косясь на одного из демонов Салазара. — Арсений, очень приятно.              — М? А, да, Ваня Жарков, можно просто Жар, приятно, — отрывисто кивает демон, тут же возвращая взгляд к Рафаилу, сдирающему со своих губ изоленту. Только вот стоит сорвать одну ленту, как её тут же заменяет вторая.              Что ж, до прихода Смерти, до наложения Вето неприкосновенности выиграется время. За Рафаила никто не спешит заступаться, Аластор выглядит разочарованным, ну да, кому-то только дай кулаками помахать.              Мефистофель возвращается к разговору с Михаилом и Люцифером. Арсений, не сумевший раскрутить на разговор веселящегося на пару с Даней Жара, утягивая с собой Антона, пытается поговорить со всеми, кого знает или уже видел.              Ангелы с Рафаилом, жнецы с Дикой охотой, Павшие, низшие, Первейшие и четвёрка из Чёртовой дюжины. Смесь для зрителей получилась весьма ядрёная. В контексте аномалии и настроя Рафаила обстановка отнюдь не безопасная. Мори стоит прийти хоть на пару минут раньше. Ну а пока остаётся только ждать и надеяться, что Ване не надоест исподтишка заклеивать Рафаилу рот.