Последний танец Муэрты

      После рассказа Самди все разбежались кто куда: Асмин рыжий — домой, Зар с Антоном и Арсением — разбираться с душами, чтобы подготовиться для визита в другую вселенную, Мори — беседовать с глазу на глаз с Анхель. На кухне остались лишь Мефистофель, Колбрис и Барон.              Ещё около получаса они обсуждают, насколько безопасна авантюра взять с собой целую экспедицию, точнее об этом говорят Меф с Самди, а Колбрис пытается поспевать за ними и при этом не казаться тупым. Как-то Шаст говорил ему, что Арсений живёт в совершенно другом мире — в мире, в котором сам Антон ничего не смыслит, хоть и старается разобраться. Речь шла о работе нетраннеров, но Джон теперь прекрасно понимает это чувство на примере знания паранормального мира.              Замечая время на настенных часах, Мефистофель спохватывается, отвлекается от разговора с Самди и предлагает перенести Джона домой. Это не выглядит так, будто бы Меф пытается Бурого сплавить, скорее, не хочет задерживать его со своими и их разборками. Да и если быть честным, Джон предпочёл бы возиться дома с ужином в компании Журавля и Клариссы. Это уже что-то вроде обряда, без этого душа не на месте, семейная традиция. Если кто-то не является на ужин, то должен предупредить, а если не является и не выходит на связь — это уже мрачный звоночек.              Мефистофель, заметно торопясь и волнуясь, подкидывает Джона к дверям дома, обещает постараться справиться со всем как можно быстрее и вернуться. Колбрис заверяет, что спать ещё точно не планирует, так что пусть Меф разбирается со своими делами в спокойном темпе: лишняя спешка никогда лично его к добру не приводила.              У Мефа вот от такой простой, непосредственной заботы просыпается очень странное желание просто взять… и сожрать Бурого. Вряд ли кто-то такое заценит, да даже сам Меф не заценит, но, чёрт побери, правда хочется. Ещё и запах этот… Надо сосредоточиться на делах.              Колбрису-то он сказал, что только пробежится по своим с парочкой вопросов насчёт их новой, меняющей лица проблемы и путешествия в другой мир за информацией. Эти планы Мефистофель озвучил Джону, но уже на моменте разговора со Смертью понял, что справится с опросом быстро, а значит, можно вместить ещё кое-какую задачу меж прочих. Точнее возобновить задачу, которая уже начата.              Перед тем, как идти к Михаилу, Мефистофель обсудил всё с Мори и Ди, ввёл в курс дела пришедшего к Смерти Гавриила… Ладно, Меф оповестил вообще всех, кого только мог. Всех, кому может на сто процентов доверять, всех, в ком уверен, что они не в тайном сговоре с паранормальной хренью из другой вселенной. То есть, пробежался с новостью по некоторым ангелам Порядка, жнецам, оповестил Каина с Дикой Охотой, некоторых Высших (Люци в их числе).              После этого ещё решил, что не будет лишним рассказать о том, что происходит, Первейшим. Лучше им быть наготове, потому что, насколько понимает суть их пришельца Мефистофель, Сатус подобен Первейшим. Клин клином вышибается, так что Меф думает, не будет лишним втянуть как можно больше Первейших в это дело. Бельфегора втягивать не надо, он сам достаточно быстро втягивается и уже начинает накидывать на уставшую голову Мефа десятки теорий, кем может являться по природе своей энергии Сатус.              Меф видит, как Виктор то опровергает некоторые теории, находя в них логическую дыру, то развивает те, что показались интересными, — в этот момент становится ясно, почему эти двое стали парочкой. Хотя… Для Мефа это всё ещё ощущается практически дикостью. Бельфегор в отношениях. Бельф. Влюблённый Бельф? Это вообще что-то нереальное. Ага, что-то а-ля обручившегося Асми.              Кто бы мог подумать, что за жалкие двадцать два века столько изменится. А изменилось даже не за все эти двадцать два века, а только за два последних. Им хватило двухсот лет, чтобы стать, пусть лишь в некоторых моментах, но всё же противоположностями тех, кого Мефистофель знал миллиарды лет.              Мозговой штурм у Бельфи был запущен, Асми узнает всё от своего рыжего, что-то Мефу подсказывает, что лучше к ним не вламываться домой с ноги… Велиал только зевнула показательно, а потом начала расспрашивать Мефа ну вот вообще не о том, что сейчас важно! Несмотря на то, что Асми многим был старшим братом или даже родителем, для Мефа он всегда ощущался кентом, но никак не авторитетной фигурой, а вот Велиал… Она была его мамой, блять. Ладно, не мамой — старшей сестрой, которая от нечего делать приходит, чтобы взбесить мелкого, а потом уходит довольная.              От Велиал, а точнее от её вопросов и подколов, всех, как один, вращающихся вокруг темы «А кто это с тобой рядом сегодня в Посмертии стоял, признавайся», Мефистофель сбегает побыстрее.              С Маммоном разговор не пошёл. Сегодня, сейчас? Нет, с Маммоном у Мефа разговор не пошёл уже дохуллиард лет как. Он, вот ей-богу, какой-то странный, не от мира сего. Мефистофеля он то подбешивает, то пугает. Раздражает Маммон в те моменты, когда не может оторваться от пересчёта чего бы то ни было: купюр, монеток, камней, травинок — чего угодно. Он в этом похож на одну из групп Проклятых, которых можно было отвлечь от себя, выбросив из кармана бусинки. Духи рвались их собирать и пересчитывать, и пока не сосчитают верно, не успокаивались. Вот и с Маммоном так же.              Это что касается раздражающего, а теперь о пугающем. Пока Маммон пересчитывает что-то, как подметил Меф, неживое, он спокоен, а по концу расчёта и оценки воодушевлён. В те же моменты, когда глаза Маммона смотрят на что-то живое… Он словно бы подвисает, как старый компьютер. Но так не со всем живым, на некоторых людей Маммон смотрит, как на вещи. И при этом — Мефистофель очень хорошо это помнит — в античности Маммон, разводивший овец, чуть не убил в пылу ссоры человека, доказывавшего, что «эта овца не может столько стоить».              Меф уверен, что Маммон тогда вспылил не из-за жадности, не из-за того, что мужчина не захотел ему доплачивать. Нет, Маммона так сильно задело то, что его цену оспаривали; то, что хотели забрать у него за деньги то, что он нашёл бесценным.              И всё же… Для Мефистофеля он слишком жуткий тип. Даже в моменте понимания важности общего знания и сплочённости Меф решает, что лучше ему Маммона лишний раз не трогать. И не пересекаться с ним глазами… Точно не пересекаться с ним глазами.              Остались только Ал с Вельзу и Леви, а потом можно будет со спокойной душой пойти к Михаилу и, рассказывая ему о том, что узнал, продолжить ремонт (воскрешение) лесной хижины.              Очень кстати в домике Аластора находится не только Вельзевул, что было вполне ожидаемо, но и Левиафан. Меф видел в памяти Асми, что после Суда над Леви все, стараясь исправить ошибку, начали проводить с младшим время чуть ли не по расписанию, однако то, что Леви сдружился с Аластором, для Мефа неожиданность. Они раньше очень плохо переносили друг друга, хоть и встречались раз в тысячелетие.              По Первейшим пробежался, теперь нужно к Михаилу. Даже если бы он не сказал прийти после встречи с Самди и пересказать ему, в чём, собственно, всеобщая проблема, Меф бы и так держал его в курсе. Может, со многими Михаил в достаточно напряжённых отношениях, но Мефистофель всё же считает его близким другом. И сильным союзником, но это уже вторично.              Михаил тоже дома, в своей полуразвалившейся хижине он не один, но другого Меф и не ожидал. Всё-таки Миша уходил с Анаэлем и со словами, что за ним присмотрит, а значит, по-другому быть и не могло. Однако то, как Меф их находит в хижине, всё-таки немного ставит его в ступор. Лишь на пару мгновений, но всё же…              Сколько бы всего о паре Миши и Анаэль Мефистофель ни помнил, он, если быть до конца честным, не верил в решение конфликта, а в то, что всё разрешится быстро, и подавно. И, тем не менее, представшая перед глазами картина заставляет сомневаться в своём выводе. Хотя, возможно, со своими выводами Меф в целом торопится. Да, он видит Анаэля, уснувшим у Михаила на груди, но это ещё не то чтобы что-то значит. Ведь так?              — Что такое? Влюблённость в Рафаила настолько изматывает? — как можно более тихим шёпотом спрашивает Мефистофель, присаживаясь на краюшек прикроватной тумбочки. Та начинает опасно скрипеть, и Меф быстро становится прямо.              — Мы договорились, что ты придёшь поделиться информацией, а не позлорадствовать, — многозначительно тянет Михаил, глядя на Мефистофеля исподлобья, выразительно изогнув бровь.              — М, нет, давай сначала ты, — настаивает Меф, разглядывая с подозрительным прищуром выглядящего измотанным, спящего Анаэля. — Ты что с ним делал, Миш?              — Я? — не скрывая возмущения, громким шёпотом переспрашивает Михаил. — Я ничего с ним не делал, только… — всё возмущение в голосе теряется, Михаил вздыхает, прикрывая глаза. — Открой верхний ящик, — просит он тихо, кивая со всё так же закрытыми глазами вбок, на прикроватную тумбочку.              — Мне уже страшно.              — Меф.              — Ладно-ладно, — тихо бормочет Мефистофель, выдвигая верхний ящик.              Внутри оказывается лишь одна маленькая шкатулка из дерева. Выглядит чертовски древней, лак пошёл трещинами, дерево потемнело, элементы вырезанного узора местами обломались и подтёрлись. Приглядываясь к шкатулке, Мефистофель вдруг понимает, что ему не показалось, будто бы он уже эту коробочку видел, будто бы знает эту шкатулку. Это действительно так. Более того, он сам сделал эту шкатулку, много, чертовски много лет назад. Сделал для Михаила, вырезал те узоры, которые он попросил: орнамент из перьев, растений и сердец.              Михаил просил создать эту шкатулку, обещая за неё всё, что Меф захочет. Разумеется, в пределах разумного, то есть всё, что он захочет и что Михаил сможет ему дать. Меф ничего не попросил взамен, ему было в радость сделать это по такому… важному случаю…              — Ох, — приглушённо вздыхает Мефистофель, вспоминая всё до конца.              В эту шкатулку были положены два золотых кольца. Из этой шкатулки они доставались, чтобы оказаться на пальцах Михаила и Анаэль. Обручальная шкатулка — говорят ли так? Про эту так сказать точно можно.              Мефистофель проводит пальцами по резьбе и возвращается воспоминаниями в тот день. Церемония была очень трогательной, а настолько одновременно гордо-радостным и при этом смущённым Михаила никто не видел. Анаэль же была… слишком прекрасна, настолько, что никакой эпитет, какое бы усиливающее слово к нему ни приставили — ничто словами бы не описало эту красоту. Утончённая, нежная, бесконечно влюблённая. Она выглядела, как цветущая, тёплая весна. В тот день Мефу она больше напоминала магнолии, нежели розы.              Немного портит атмосферу этого воспоминания ведущий церемонии: тот, кто обручал. Меф до сих пор не понимает, по какому принципу происходил выбор «священника», кто его выбирал и… Почему, блять, Гавриил??? Нет-нет, Мефистофель не обижается, что выбрали не его, совсем нет. Просто… Гаври? Гаври, блять? Вставлявший через каждое предложение неуместную для серьёзности мероприятия шутку, странные каламбуры? Опоздавший на церемонию на двадцать минут, потому что «засмотрелся на игры воробушков»??? Почему Гаври? Ладно, Меф, вспоминая это, немножко-таки превращается в мем с «Почему он, а не я, летит в Египет?!». Мефистофель бы смог провести всё лучшим образом! Гаври… Боже.              Реальность заставляет вернуться из светлых воспоминаний о том времени, когда в совместной жизни Михаила и Анаэля была лучшая полоса. Сейчас Анаэль выглядит, может, и успокоившимся из-за сна, но при этом что-то в его лице Мефистофелю подсказывает, что вырубился он после сильной эмоциональной вспышки, если не срыва. Да, лицо немного припухшее, а ещё нос тихо хлюпает при вдохах. Он плакал перед тем, как отрубился…              — Он нашёл шкатулку? — нерешительно переводя взгляд к Михаилу, шёпотом спрашивает Мефистофель.              — Не только её, хотя уже это его подбило, — тяжело вздыхает Михаил. — Открой шкатулку.              — В ней будет ещё одна шкатулка, а потом ещё и ещё?..              — Мефи.              — Открываю я, — буркает Мефистофель, осторожно поднимая резную, деревянную крышку.              Из губ вырывается тяжёлый вздох, в котором слышится толика осуждения. Не стоило это хранить. Мало того, что хранение подобного выглядит нездорово (объяснить будет трудно), так и Анаэлем — с любым из предполагаемых вариантов понимания ситуации — наверняка было принято слишком остро. Это Мефистофель ещё как понимает, сам бы отреагировал остро, если бы кто-то хранил у себя дома в свадебной шкатулке кусок его тела. Ну как, перья не кусок тела, конечно…              Зажав стержень выцветшего, пыльно-розового пера пальцами, Мефистофель переводит многозначительный взгляд к Михаилу. Стоит только изогнуть бровь, Миша отводит взгляд в сторону.              — Ты всё это время хранил его перо? Со времён его Падения, Миш?              — Будешь меня осуждать за это? — шёпотом спрашивает Михаил, тут же поджимая губы.              — Наверное, я просто не понимаю этого, для меня это как-то стрёмно, Миш, — открыто говорит Мефистофель, пожимая плечами. — Забрать после Падения жены перо с её вырванных крыльев, а потом делать вид, что её не существовало.              — Я не делал вид, что… Не хочу прозвучать грубо, Меф, но тебя с нами в то время не было, — раздражаясь, начинает Михаил. — Тебя не было со мной на большей части Святой войны, тебя не было со мной после Падения Анаэль, тебя не было со мной ни как друга, ни как соратника. Так что не надо, не говори о том, чего не знаешь, — заканчивает ещё более раздражённо, чем начинал.              — Я не хотел тебя обидеть, — бегая взволнованным взглядом по чужому лицу, шепчет Мефистофель.              — Я знаю, — протяжно выдыхает Михаил, прикрывая веки. — Давай останемся при старой доброй традиции, не будем лезть в романтические отношения друг друга. Я больше не полезу к тебе с тем, что я думаю, а ты…              — Бросаешь меня в тот момент, когда я больше всего нуждаюсь в совете касательно этого, — натянуто усмехается Меф. — Но ладно, думаю, мне будет лучше обсудить это всё с пломбирчиком.              — Обсудить дела романтического характера с Бельфегором? — потерянно хмурится Михаил. — Нет, не думаю, что это будет «лучше».              — Я объясню, — качает головой Мефистофель, пряча шкатулку с пером обратно в выдвижной шкафчик прикроватной тумбочки. — Мы с Бельфом, наверное, больше всего в этом плане друг на друга похожи. Оба ведь отрицали, что нам это нужно.              — Только вот ты не признавал, что тебя привлекают мужчины, а Бельфегор социопатичный мизантроп, отвергающий всех в принципе.              — Э, ну, из твоих уст это звучит как приговор, — нервно посмеивается Мефистофель, потирая затылок. — Но что важно, Миш, в итоге он ведь тоже нашёл кого-то своего. И у них, ну, получилось, — неловко бормочет Меф, с нарочитым интересом разглядывая собственные ладони. — С другой стороны, — переобувается в воздухе, — если судить по тому, что я видел в памяти Виктора…              — Ты уверен, что имеешь хоть малейшее право говорить мне об этом? — смешливо дёргает бровью Михаил.              — Ты всегда был моей главной подружкой на скамье бабок-сплетниц, — по-театральному трагично вздыхает Мефистофель. — Но ты меня знаешь, ничего из чужого прямо-таки личного я тебе не расскажу, так, в общих красках. Да и в этом случае я знаю всё именно что со стороны Виктора, а он, кхм, не совсем моего поля ягода. Ну, то есть да, он был затворником в личной жизни, правда, таким он стал после смерти жены, и то затворником только в том, что касается глубокой привязанности, а переебать он много кого успел… Не сразу после похорон жены, разумеется!              — Чш, — шикает Михаил, прикрывая Анаэлю уши. — Тебя заносит, Меф, последнее я точно не должен был знать.              — Бля, в общем, я всё это к тому, что мне, наверное, было бы ближе то, что чувствовал и думал Бельф в то время, как у них всё началось.              — Не думаю, — продолжает упрямиться Михаил.              — Тебе будто бы жизненно необходимо со мной не соглашаться, Миш.              — Дело не в этом, а в том, что я вижу со стороны. Ты смотришь слишком поверхностно, а тема непростая. Вы с Бельфи в целом куда более разные, чем тебе кажется, так что и в этом моменте окажетесь более разными.              — Может, это как раз то, что лучше видно изнутри, а не снаружи? — с вызовом спрашивает Мефистофель, дёргая бровью. — Если я считаю себя похожим на Бельфа, мне, наверное, виднее.              — Чем вы похожи, Меф? Тягой к науке? Так вы и в ней максимально разные. Вы выбираете разные области, вас привлекают разные сферы. А во всём остальном… Как же мне объяснить, чтобы ты понял? — спрашивает у самого себя Михаил, запрокидывая голову к потолку, тяжело вздыхая. — Ты тёплый, Мефи. Ты горячий.              — Так…              — Не в этом смысле, — усмехается тихо Михаил, коротко качнув головой. — На уровне каких-то ассоциаций, какая-то аура или что-то вроде того. У тебя она горячая, а у Бельфегора максимально холодная. Ты кофейно-коричневый, осенний, он — голубо-серый, зимний. Ты — золотистая бронза, он — чистое серебро. Бельфегор — мёртвая тишина зимнего леса, а ты — шум в кабаке. Чистый спирт и медовуха.              — Книги писать не думал? — удивлённо вскидывает брови Мефистофель, а Михаил отвечает доброй улыбкой.              — Даже физически, Меф. Он ледяной, его руки источают холод, а твои — жар. Что, к слову, парадоксально, ты единственный, связанный со смертью паранормальный, с тёплым телом.              — Ты когда нас прощупать успел?              — Бельфегору пару раз жал руку, а ты любишь лезть обниматься, — смешливо фыркает Михаил. — Вы разные, Мефи. Не равняйся на него в том, что касается построения отношений, не бери с него пример в том, что касается реакций во время первой влюблённости.              — Судя по тому, что я знаю из воспоминаний Виктора, из Бельфи и правда отвратный пример, — глухо усмехается Мефистофель, но тут же срывается на тяжёлый, чуть дрожащий вздох. — Весь мой опыт в этих делах сводится к парочке просмотренных фильмов и сериалов с романтическими линиями. И там это выглядит так тупо…              — Влюблённость всегда выглядит тупо, Меф.              — Ну да, по Анаэлю сегодня особенно заметно было, — весело усмехается Мефистофель. — К слову, Арсений был прав? Очарование утихает со временем?              — Не было никакого очарования, — буркает Михаил, косясь на спящего Анаэля. — Я сразу подумал о том, что это какой-то спектакль для привлечения внимания. Я знал, что на него не действуют его же способности, но подумал, мало ли, после Падения он утратил иммунитет к своему же очарованию.              — Стоп-стоп-стоп, он не влюблён в Рафаила???              — К счастью.              — А зачем?..              — Я не успел спросить, — пожимает плечами Михаил. — Я с самого начала сомневался. Ещё больше усомнился, когда он попросил отрепетировать с ним вальс для танца с Рафаилом. Слишком уж было похоже на то, что он хочет заставить меня танцевать с ним, — на губах Михаила появляется мягкая, ностальгичная улыбка. — Я спросил прямо, но он продолжал придуриваться, а потом… Он случайно нашёл шкатулку с пером, потому что начал лазить по всем шкафам в поисках украшений «для свидания с Рафаилом».              — А когда нашёл собственное перо, выпал из образа, — медленно кивает Меф. — Но зачем?..              — То есть меня ты можешь обвинить в том, что я симулирую болезнь для привлечения внимания, а то, что он мог провернуть то же самое, — нет?              — Так это было нужно для, кхм, привлечения твоего внимания? — неловко складывая руки на груди, тихо спрашивает Меф. — Типа вызвать ревность, что-то такое? Но Зар сказал, что видел, как Анаэлю шепнул что-то Гавр… Ну конечно, — тут же закатывает глаза Мефистофель, страдальчески вздыхая. — Я люблю его, правда, но иногда так и хочется сказать пару ласковых. Не верю, что вызванной ревностью можно улучшить ситуацию в отношениях, но, с другой стороны, с вами, кажется, сработало…              — Ещё в доме Люци у нас случился один открытый разговор, но мы не пришли, как мне показалось, к логическому завершению, он просто ушёл… Возможно, мой ответ заставил его сомневаться в том, что он мне на самом деле нужен, вот и решил проверить… таким образом. Я чувствую себя паршиво, Меф… Из-за того, что ему приходится сомневаться в этом. Я не знаю, как вернуть доверие ко мне. Не понимаю, возможно ли это вообще.              — Разработай план, — пожимает плечами Меф. Михаил смотрит на него из-под сведённых бровей потерянно. — Ты же бывший архистратиг, Миш, составлять планы, а потом их выполнять — твой конёк. Просто теперь нужно составить план не на сражение, а на возвращение доверия.              — «Просто», — горько хмыкает Михаил.              — Ты застрял в отвратительнейшей неуверенности в себе, — морщится неприязненно Мефистофель. — Я понимаю, что вся эта херня с ангелами, твоё Падение подбило твою самооценку, но хорош уже вот этой хуйнёй заниматься. Я знаю, что ты можешь взять себя в руки. Ты всегда умел. В любой ситуации, в любых чувствах, в любом состоянии оболочки — ты мог встать на ноги и дать бой. Неужели сражаться с легионами демонов и тёмных богов легче?              — В каком-то роде, — грустно улыбается Михаил. — Но знаешь… Мне кажется, тут не нужен никакой план. Нужно лишь соблюдать кое-какие пункты, и тогда будет шанс на то, что у нас получится.              — Соблюдать пункты. Пункты, Миш. Это и есть план, блять, что с тобой не так? — разводит руками Мефистофель, широко улыбаясь. — И что это за пункты? Поделишься?              — Говорить честно и открыто. Быть рядом, но не навязываться. Помогать и позволять оказывать помощь в ответ — с этим у меня проблемы, ты знаешь, — тяжело вздыхает Михаил. — Я знаю, что многим важно, чтобы в их личное пространство не совались, но Анаэлю, нет, — тихо смеётся Михаил, качая головой. — Ему нужно, чтобы в его личное пространство влезали. Ему нравится напористость.              — И всё-таки ты жуткий тип… Но я верю, что у тебя получится, если ты начнёшь стараться, — быстро добавляет Меф, улыбаясь и поднимая ладони в сдающемся жесте. — Последний вопрос о вас и, клянусь, отстану. Тебя не смущают его теперешние предпочтения в физической форме? Я имею в виду, ну… Он же немножко мальчик, Миш.              — Правда? — состраивает крайне удивлённый вид Михаил, смотря на Анаэля широко распахнутыми глазами. — Чёрт, ты прав, а я что-то не замечал. Как же быть-то теперь?              — Ха-ха, — саркастично тянет с кислой миной Мефистофель.              — Не проецируй на меня свои проблемы, Мефи, — язвительно усмехается Михаил, хитро щуря на Мефа глаза. — У Анаэль всегда было две формы: мужская и женская, точно так же, между прочим, как и у Отца. Почему-то никого не волновало, что у нас Отец время от времени становился Матерью.              — Я стараюсь об этом не задумываться… Разумеется, оно понятно: что Асми с Первейшими, что Адам и Ева — все созданы по его образам и подобиям, но… Если честно, — переходит на едва слышный шёпот Меф, — я ни разу не видел женскую форму Отца. И не уверен, что хотел бы её видеть, — тут же поднимает ладони. — Я бы его вообще лишний раз не видел. Со всем моим уважением к твоему раболепию к Нему, — склоняя трагично голову, вздыхает нарочито печально. — И мы сейчас не об этом, не меняй тему.              — У Анаэль всегда была и женская, и мужская формы. Может, когда-то больше в милости была женская, но ты же не думаешь, что я до этих пор не видел мужскую форму? Вообще… У Анаэль была привычка во время перепалок переходить в мужскую форму, да, она становилась чуть-чуть выше, но… совсем чуть-чуть. Угрожающего в этом ни капли не было.              — Проще говоря, тебя это вообще никак не волнует, потому что ты и раньше контактировал с ним-ней в этой форме?              — Меф, — с усталой улыбкой вздыхает Михаил. — Может, немного меняется тело, но какое это имеет значение? Я знаю то, что в его голове, что у него на сердце. Знаю предпочтения, любимые и ненавистные вещи. Я знаю его, не важно, в каком теле. Это важно.              — Ага-ага, да, — торопливо кивает Мефистофель. — То есть не смущает, да? Кхм, ну ладно. А ты, получается, э, бисексуал в таком случае?              — Не проецируй на меня своих тараканов, — повторяет с усмешкой Михаил. — Это был последний твой вопрос, а теперь расскажи, что ты узнал от Барона.              — Точно, — оживает Меф.              К концу разговора об Анаэле у Михаила заметно поднялось настроение. Под конец же разговора о Сатусе настроение Миши оказалось ниже плинтуса. Меф в шаге от того, чтобы сделать график настроения Михаила. Ну так, для наглядности и анализа.              — Что ты думаешь? — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, спрашивает Мефистофель.              — Думаю, нам всем нужно созвать всеобщее собрание в Посмертии и объявить режим Комуна Проблемата.              — Звучит прекрасно, — активно кивает Меф. — Вероятность осуществления, м-м-м, минус пятьсот процентов, — натянуто улыбается, глядя на тяжело вздыхающего Михаила.              Режим Комуна Проблемата, то есть режим Общая Проблема, — особое положение Посмертия, при котором все, даже находящиеся в данный момент времени в конфронтации стороны, объединяются для решения проблемы, угрожающей одинаково всем. Прекрасная функция, которую удалось использовать лишь два раза за всю историю. В первый раз — для уничтожения Гигантов, разожравшихся тёмных богов Греции. Во второй раз — для устранения аномалии, устроенной Левиафаном и четвёркой египетских богов, вырвавшихся из-под печати Асми.              Другими словами, никто не придёт к постановлению Комуны Проблематы, пока не поляжет пара десятков представителей всех «лагерей». Если они действительно хотят, чтобы демоны, ангелы и жнецы объединились для решения этой проблемы, им нужно, чтобы Сатус порешал кого-то из своих, обеспечил тридцаточку трупов.              — Если он здесь так долго, почему никто из нас не слышал о нём? Неужели он настолько осторожно действует? Вообще не проявляет свои силы в заметных махинациях?              — Я не знаю, — качает головой Мефистофель. — С одной стороны, никто из наших не помер — и на том спасибо. Но с другой стороны…              — Пока не порешает никого, никто не поверит нам на слово, что он угроза.              — Слова Самди не убедят Рафаила.              — Ангелы будут только рады, если кто-то будет держать Анхель в узде, — медленно кивает Михаил. — Даже я был бы рад, если бы не понимал, что эта волна коснётся каждого из нас… А может, всё-таки не коснётся? Он просто сидит в своём офисе, занимается обычной для этого мира работой… Он не отличается от обычных корпоратов или политиков, так? Да, у него способности, но он не использовал их до тех пор, пока на него не напали в открытую.              — Мы думаем, что бардак в голове у Фелиоса — его рук дело. Ты залезал ему в голову, ты видел, что у Адриана в башке.              — Границы искажены, материя сознания как изорванное полотно…              — Звучит очень безопасно, да? Как у обычных корпоратов или политиков, да?              — Я понял, не раздражайся, — просит с усталым вздохом Михаил. — И какой план?              — Первым делом сбор информации, а дальше видно будет.              — Сбор информации? Где? Каким образом?              — Ди-ай-ай-ай, блять! — тараторит со слышимой болью Мефистофель, сгибаясь пополам.              Из-за его ойканья проснулся Анаэль, смотрит испуганными, слипающимися спросонок глазами то на шипящего болезненно Мефистофеля, то на подскочившего с кровати Михаила.              — Сердце прихватило? Живот? — обеспокоенно спрашивает Миша, придерживая крепко за плечи.              — Нет, — выжимает из себя усмешку Мефистофель. — Я уже и забыл это чувство, — кряхтит он, задирая край майки, чтобы взглянуть на собственный живот. Не ошибся, не перепутал. Под солнечным сплетением загорелась золотом метка в виде креста с крюкообразным хвостиком. — Откланиваюсь перед вами, судари, госпожа зовёт.              — Смерть?..              — М? Нет, другая госпожа, — усмехается уголком губ Меф. — Ай, сука, сильно жжёт, видимо, что-то серьёзное, я побежал, — взвизгивает от нарастающего жжения Мефистофель.              Больше ничего не объясняя ни Михаилу, ни так и не проснувшемуся до конца Анаэлю, Меф уползает большим облаком в тень. Наверное, ему надо поторопиться, но чрезвычайности в этом призыве не чувствует. Если бы дело было крайне срочное, призыв был бы в разы более болючим.              — Моя госпожа, — смешливо тянет Мефистофель, приседая в реверансе перед Асмодеем.              — Прости, я сейчас не настроен шутить, Меф, — качает головой Асми, даже не поднимая к нему взгляд.              Мефистофель, чуть хмурясь, оглядывается по сторонам, кивает в приветствие всем, с кем встречается глазами в гостиной Асминой квартиры. Рядом с Асмодеем на диване не на шутку встревоженный Даня с таким же обеспокоенным щенком на руках, за столом сидит хмурый Бельфегор. Они уже знают причину, по которой Асми их созвал, и эти хмурость с волнением не внушает ни капельки оптимизма. Может, зря Меф думал о том, что им нужна парочка трупов для сплочения всех «конфессий»?..              Прибывают в гостиную и остальные Первейшие: Аластор с Вельзу и Левиафаном, Маммон (даже удивительно, что с пустыми руками и во внимании к Асми). Пока не хватает лишь Велиал, но это привычно.              — За Вел надо приходить лично, ты же знаешь, — напоминает Мефистофель, осторожно сжимая Асмино плечо. — Она не приходит «по зову, как шавка».              — Ёбаная, блять, гордыня, — раздражённо шипит Асмодей, тут же уходя по тени за Велиал.              — Что с ним? Что случилось? — подходя к столу, за которым сидит в мрачной задумчивости Бельфегор, спрашивает Меф.              — Я пока деталей не знаю, но меня напрягают вопросы, с которыми он пришёл ко мне, — тихо отвечает Бельфегор, помогая Аластору отодвинуть соседний стул, чтобы он присел рядом. — Ненавижу слышать от Асми вопросы, на которые я не знаю ответы. И его слова про Беха очень меня встревожили…              — Про Беха? Он нашёл его? — оживает мгновенно Мефистофель.              — Исходя из того, что Асми мне сказал, я начинаю сомневаться в том, насколько это наш Бех, — бегая потерянным взглядом по столу, бормочет тихо Бельфегор. — Не в смысле этих проклятых мультивселенных, а просто… Он будто бы сильно изменился. Может, конечно, Асми что-то исказил в своём пересказе их разговора, это всегда игра в сломанный телефон, но всё же… Такому я Беха не учил, — раздосадованно выжимает из себя Бельфегор, зажимаясь в плечах.              — Ты давно его воспитывал, он взрослый мальчик, разумеется, в чём-то он будет отклоняться от твоих поучений, — пытаясь подбодрить, встряхивает за плечи Аластор.              — Не настолько ведь, — качает головой Бельфегор. — Я ведь всегда говорил… Говорил ему, как важно иногда остановиться даже в науке. Говорил о том, что что-то лучше не открывать, а если откроешь, то ни в коем случае не делиться этим. Мало того, что он потерял видение границы, он ещё и работает не пойми на кого, в корпорации, большая часть изобретений которой — оружие. Я не… Я ведь не мог настолько не доглядеть за ним, не мог же не разглядеть в нём угрозу за столько тысячелетий, да?              — Как они вообще пересеклись с Асми? — хмурясь, спрашивает Мефистофель.              Слушать пересказ об этом от Бельфегора никому и не приходится, потому что возвращается, таща с собой силком Велиал, Асмодей. Что ж, лучше послушать пересказ того, во что он влез, от него, чтобы не продлевать цепочку сломанного телефона и не перевирать слова друг друга.              — Он собрал именно Первейших, — нервно усмехается Аластор, говоря шёпотом с Мефом и Бельфи, сидящими по обе стороны от него. — Когда такое в последний раз было?              — Когда он хотел втянуть нас в Святую войну, — кривится Бельфегор. — Когда назначались Князья Лилит.              — Может, в те времена я сам втянулся в это охотно, но сейчас, — тянет Аластор. — Не, чё-то не хочу пока.              — Асми, если ты хочешь втянуть нас в очередную войну, — начинает с ухмылкой Велиал, — я всегда за, ты меня знаешь. Но назначать собрание поздним вечером воскресения — это отбивает всякое желание присоединяться к твоему легиону.              — Никакой войны. Сейчас точно нет, и надеюсь, не будет, — отрезает Асми, Мефистофель старается выдохнуть с облегчением потише. — Я введу вас в курс дела, расскажу подробности по ходу, но начну с вопроса.              — Вы готовы, дети? Так точно, капитан, — со смехом тянет Аластор, дрыгая свешенными с высокого стула ногами. — Нет? Не тот вопрос?              — Ты никогда не умел чувствовать атмосферу, — качая негодующе головой, тяжко вздыхает Бельфи.              — Это у меня от Асми. Это и неземная красота. От тебя мне досталось лишь желание выходить со всех споров победителем. Ну и тощая задница.              — Ради Бога, — шикает Бельфегор, взмахивая руками. Заливается краской на глазах.              — Ал, — окликает едва слышно Даня. Смотрит прямо в глаза, сведя брови, кивает коротко на Асмодея.              Ладно, кажется, шутить сейчас и правда неуместно. Асми выглядит слишком потерянным. Сквозь смятение иногда прорывается тревога, заставляющая Асмодея нервно кусать губу и поправлять рукава рубашки.              — Что случилось, Асми? Какой вопрос? — незаметно ёрзая на стуле от волнения, перехваченного от Асми, спрашивает Аластор.              — Здесь все Первейшие нашей вселенной, в целом Первейшие во всём мире, потому что наша вселенная была первой, — медленно кивает Асми. — Мы знаем себя и друга друга миллиарды лет. Но кто-нибудь знает, что мы такое?              — Асми… У тебя экзистенциальный кризис? — как можно мягче спрашивает Левиафан.              — Что? Нет! Вы не поняли, — резко качает головой Асмодей.              — Речь о происхождении нашей сути, — старается развернуть вопрос Бельфегор. — Кто мы по своей сути?              — Первые творения Отца? — тянет Аластор с такой интонацией, будто это очевидно.              — Творения создают из чего-то, — начинает раздражаться Бельфегор. — Скульптура из камня, картина из холста и красок, здание из строительных материалов. Всё состоит из чего-то, — тыча пальцем в стол, чеканит Бельфи. — Чёртова дюжина — разумные существа, созданные на основе энергии своих звёзд. Многие Древнейшие привязаны к космосу, к созвездиям, звёздам, небесным телам. Все паранормальные состоят из тьмы или света, привязаны к чему-то, что можно объяснить физикой. Ангелы в большинстве своём созданы из материи Колыбели, но мы появились тогда, когда была лишь Пустота. Пустота стала Колыбелью после появления материи и пространства, как основных физических систем. Из чего состоим мы, если делать нас было не из чего? Что мы такое? Нельзя слепить что-то из ничего. Что было, когда появились мы?              — Время? — нерешительно предполагает Вельзевул.              — Время строго привязано к пространству и материи, это вершины единого треугольника, существующие за счёт друг друга, — резко качает головой Бельфегор. — Мы же существовали до появления этого, мы существовали вне пространства, материи и времени. Как… Как это вообще возможно? И почему я не думал об этом раньше?..              — Я рассуждаю об этом всего две минуты, а уже начинаю чувствовать подступающую паническую атаку, — лепечет Леви, обнимая себя руками. — Как ты вообще пришёл к этому вопросу, Асми? Как и почему?              — Этот вопрос мне задал наш гость из другого мира, — кривится Асмодей, приседая на край дивана рядом с Даней. — И спрашивал он об этом так, будто бы для него это риторический вопрос. Будто бы он знает. Он знает, а мы понятия не имеем. Он задавал этот вопрос так, будто бы ответ объясняет вообще всё. Кто мы, что мы, почему мы такие, почему всё так. Будто бы всё можно объяснить лишь одним ответом.              — Какого хера ты вообще решил с ним побеседовать? — морщится Аластор. — По рассказу Мефа мне показалось, что этот Сатус — угроза для нас. А ты решил просто побеседовать с ним?              — Я не вижу, или уже не видел, в нём прямой угрозы, — качает головой Асми. — Он ведёт свои дела так же, как я занимаюсь своими. Просто у него не бар с казино, а корпорации с киберимплантами. Я думал, я смогу с ним договориться. Заключить что-то вроде контракта на уживание в одной вселенной. Думал, что нам на самом деле незачем гнать его отсюда взашей. Ну занимается он своим, да, наши пострадали от него, но, я думал, очертим границы и сможем спокойно уживаться. Никто ведь не гнал Мефа из той вселенной, где он был всё это время. Прогонять лишь по факту того, что он нам, не знаю, не понравился — как-то глупо.              — Я не доставлял людям того мира проблемы, — качает головой Мефистофель. — А он…              — Пока зацепил двоих из наших, но… Разве мы лучше? Скольких погубили мы сами? Во времена той же Святой войны? Скольких уничтожили мы с Аластором, Вельзу, Велиал? Леви тоже начудил, напомнить? Из-за вмешательства Бельфегора в жизнь смертных погибло немало людей. Прости, Бельфи. В общем, мы ведь тоже нихуя не белые и пушистые, как-то лицемерно делать его вселенским злом из-за двух пострадавших наших и причастности к деятельности корпорации.              — Только вот наши разборки — это проблемы нашей вселенной, и это, блять, правильно, — упрямо говорит Аластор. — Мы в чужой дом со своей хуйнёй не лезем, а он припёрся.              — Тоже как-то эгоистично получается, — тихо вздыхает Левиафан. — Что получается? Если он псих, то лучше пусть психует в своей вселенной, пусть там страдают, это уже не наша проблема?              — А с каких пор вы такие правильные все? — раздражается Аластор. — Если Отец создал для какой-то вселенной бога-психа, наверное, так той вселенной и надо, нет?              — Ты такая душка, Ал, — натянуто улыбается Бельфегор.              — Он подобен нам, — вмешивается Асми. — Поэтому я и думаю, что это НАША проблема.              — Подобен нам?..              — Может, он не Первейший в понимании хронологии, но он источает тот же тип энергии, что и мы, — нервно тряся ногой, продолжает Асмодей. — А это возвращает к вопросу о том, что МЫ из себя представляем, что МЫ такое.              Почему-то от этого вопроса, от рассуждений на эту тему в Мефистофеле начинает ворочаться неприятное чувство дежавю. Будто бы он уже с кем-то обсуждал это… Или слышал от кого-то этот вопрос? Или слышал ответ?              — Отсюда вытекает ещё один вывод-зацепка для решения головоломки, — вырывает из неприятного чувства, навевающего холод, голос Бельфегора. — Энергия, из которой сотканы Первейшие существовала и до создания материи, времени и пространства, и после. Это то, что было всегда. И будет всегда. Это значит, что мы не созданы из какой-то специфической энергии, что могла быть у паранормального пространства Пустоты. Но при этом это значит, что эта энергия до сих пор существует. Но мы не знаем, ни что это за энергия, ни что является её источником.              — Может, всё-таки время? — бормочет Вельзу. — Прости, Бельф, но я вообще не понимаю, как это возможно, чтобы в то время, когда мы все уже были в Пустоте, не существовало времени. Мы ведь уже жили, мы общались друг с другом, мы чувствовали, думали. Как возможно, чтобы с этим всем не было времени? Мы же сколько-то времени провели там, в абсолютной Пустоте, а если провели время, значит, время было.              — Нет, не было… — тихо говорит Маммон, смотря пустым взглядом перед собой. — Вы не помните?.. Вы не помните, как ощущалась Пустота и мы в ней? Мысли и чувства, наши разговоры, это было, да, но как оно было?              — Это ощущалось, как температурный сон, — медленно кивает Велиал, передёргивая плечами. — Путаница в сознании, эмоции — непонятные по продолжительности вспышки, сменяющие друг друга слишком нелогично.              — Я не помню, какой разговор за каким шёл, — бледнеет Аластор. — Мы будто бы говорили обо всём сразу. Одновременно.              — Я чувствовал себя так, будто бы ворочаюсь в трясине болота, — у Левиафана сбивается дыхание.              — А точно ли мы появлялись один за другим? Может, мы появились все в один момент? — с силой жмуря глаза, зажимая пальцами виски, шипит от начавшейся резко, на ровном месте мигрени Асмодей.              — Надо перестать об этом думать, воспоминания о том, что было в Пустоте, плющат мне мозги, — тихо пищит Вельзевул.       — У меня ничего такого не было, — гулко сглатывает Мефистофель.              Семь пар глаз, теряя пустоту во взгляде, возвращаясь к сознательности, устремляются к нему. Жутковато…              — Да, точно, — промаргивается Бельфегор. — Бесконечное падение в норе, во время которого ты едва ли успеваешь дотронуться до других, шум, зудящий в висках, а потом… Твёрдость под ногами и тишина — привычная Пустота…              — Пустота, какой мы её в большинстве помним, уже упорядоченная — линейность времени, тишина, ощущение собственного положения в пространстве, — медленно кивает Левиафан. — Это появилось с твоим созданием.              Опешившего Мефистофеля за плечи поднимает со стула Бельфегор. Не церемонясь, он поднимает край майки, чтобы взглянуть на символ на животе и медленно кивает.              — Знак, который люди отдали обозначению Сатурна, — улыбается Бельфегор. — Из этого же знака родилось символьное обозначение созвездия Дагдари, Козерога. Его способность, Сатурн или же Хронос. Время. Оно пришло с тобой.              — Так, окей, может, пришло СО мной, но я не время, сразу обозначим, ладно? — нервно усмехается Меф. — Просто у Отца два проекта одновременно дропнулись, не сделайте из меня физическое понятие. Как физик, блять, прошу.              — Как скажешь, — посмеивается Бельфегор. — Но мы должны обозначить, что с твоим появлением жить стало куда проще.              — Я НЕ время, не с моим появлением, а с появлением времени!              — Странно много совпадений, тебе не кажется? — вмешивается Даня. — Напоминает одни старые посиделки с такими разборками, не хватает только книжки, — усмехается он коротко, но тут же встряхивает головой. — Возможно, ты был привязан именно к этой части, э, треугольника. Многие были связаны с материей, пространством, хуянством, а ты со временем. Вряд ли всё это, начиная с того, что это произошло в один момент, заканчивая символами и сказками про Хроноса, с которым тебя ассоциировали люди — большое совпадение. Хуй поверю в такие совпадения.              — Поверить в то, что я само Время проще? — дёргает бровью Мефистофель.              — Я в этой хуйне всего второй век, но уже ничему не удивляюсь, — разводит руками Даня, улыбаясь. — А глядя на вас мне вспоминается цитата из «Ведьмака»: «Способность удивляться мелочам присуща только детям и… идиотам».              — Это не мелочь!              — Как скажешь, — смешливо фыркает Даня, беззлобно закатывая глаза. — Пока мы упираемся в то, что мы узнали, что мы нихуя не знаем, так? Вы в душе, точнее в бездушье, не ебёте, что вы из себя представляете на уровне материи.              — В том-то и дело, что мы вообще не из материи…              — Да-да, — отмахивается от Бельфегора Даня. Терминология сейчас последняя их проблема. — У меня есть пара мыслей, допустим, с Мефом мы разобрались только что, но с вами — до сих пор ни на йоту не сдвинулись в вашем самопознании.              — У тебя есть предположения? — не сдерживая тёплой улыбки, спрашивает Асмодей.              — Парочка, да, — кивает Даня. — Во-первых, никогда нельзя верить никому на слово. Я сейчас про Сатуса. Давайте держать в уме то, что ни одно из его высказываний нельзя принимать за чистую монету. Нельзя верить, что он знает о природе Первейших, — начинает загибать пальцы, — нельзя верить, что он реально может сделать то, чем грозится. И нельзя верить в то, что жизнь его вселенной зависит от его жизни. Что, если это пиздёж? Просто давление на нашу сердобольную совесть. Чё мы вообще о нём знаем, чтобы так глупо на слово верить? Здесь мы всё равно замыкаем круг, приходим на исходное место, к факту, что мы нихуя об этом хуе с горы не знаем.              — Возвращаемся к тому, что нужно собрать информацию, — кивает Мефистофель.              — Да, — щёлкает пальцами Даня. — Дальше из того, что мне пришло в голову. Вы говорите, что вас было не из чего создать, но что, если это не совсем так?              — Я уже сказал, что если у Пустоты и была какая-то энергия, из которой нас можно было создать, то этот Сатус не мог бы состоять из той же энергии, потому что Пустоты в том виде уже не существует, — повторяет Бельфегор.              — Отсюда аж три развилки, — качает головой Даня. — Первое: может, в этом мире не сохранилось Пустоты в том же виде, а где-то в ебенях космоса она тусуется, как ни в чём не бывало? Второе: может, Пустота в целом была не тем, чем вы её видели.              — Поподробнее, — вертит от себя ладонью Бельфегор, хмурясь.              — Может, Пустота была Пустотой после того, как её сделали Пустотой, а до этого она была Чем-то.              — Нихуя не понял, — морщится Аластор.              — Он ведёт к тому, что мы можем быть всё-таки не первыми творениями, — складывая руки на груди, хмыкает Мефистофель. — Земля после падения метеорита, после динозавров выглядела той же Пустотой. Отцу не понравились ящеры, потом начали думать о людях. Другими словами, рыжий это к тому, что наша Пустота — такой же выжженный пустырь после уничтожения прежнего творения.              — Типа… У Отца уже были вселенные, но они ему все не понравились, и он решил всё-всё стереть, чтобы начать с самого-самого начала? — нерешительно уточняет Вельзу. Мефистофель в ответ кивает.              — Это лишь предположение, но из него можно вывести то, что Пустота всё-таки не была прям пустой. В ней всё равно могли быть остаточные частицы прежних миров, — продолжает Даня.              — Не думаю, что Он стал бы, — вмешивается Маммон. — Что? — реагирует он на скептичный взгляд Бельфегора. — Ты бы создавал нового гибрида из остатков неудавшегося уничтоженного?              — Нет, — прикрывая глаза, выдыхает Бельфегор. — Ты прав, это было бы глупо. Создавать новое из остатков того, что тебя уже разочаровало…              — Хотя это бы объяснило, почему от Сатуса пахнет разочарованием Отца, — тихо говорит Асми.              — Что, прости? — вытягивается резко Бельфегор. — Ты решил, что это незначительная деталь??? Или какого хера ты только сейчас об этом говоришь, Асми?              — Давайте друг на друга быковать не будем, окей? — выставляя руку в сторону Асми, спокойно говорит Даня. Меф начинает задумываться о том, что хочет носить этого бешеного на руках…              — В таком случае, эта теория подходит только под одного, под Сатуса, — задумчиво тянет Левиафан. — Но от нас ведь не пахнет разочарованием или разрушением прежних миров…              — Ну-у-у, знаешь, Леви, ты бы так уверено за себя не говорил…              — Прекрати, — шикает на Аластора Бельфегор.              — Если честно, я вообще не чувствую от вас запаха, — невозмутимо продолжает Левиафан. — Это даже странно…              — Кстати, да, — хмурится Велиал. — Ну, то есть от Аластора пованивает, но паранормальных запахов…              — Ха. Ха.              — Поэтому я стараюсь собираться с вами общей кучей как можно реже, — бормочет себе под нос Бельфегор.              — Я чувствую ваши запахи, — хмурится Мефистофель.              — Ты наш маленький одарёныш, везде-то ты от нас отличишься, — пакостно мурлычет Велиал, прижимая голову Мефа к своей груди.              — Вел, пожалуйста…              — Может, вы просто привыкли к запахам друг друга, вот и не чувствуете их больше? — предполагает Даня. — Хотя это звучит не очень убедительно…              — Я чувствую запах от них, но в конкретные моменты, — задумчиво тянет Асми. — Недавно я очень чётко чувствовал запах Аластора. В тот момент, когда они соревновались на руках с Бурым.              — Я просто вспотел, братец, не воспринимай так серьёзно.              — Вы все меня так бесите, — буркает Бельфегор, укладываясь щекой на стол. — Можно я просто пойду в лабораторию изучать вопрос? Нет смысла обсуждать это с вами, хотите обижайтесь, хотите нет.              — У тебя была ещё какая-то теория, — тихо говорит Асмодей, наклоняясь к Дане.              — Пока не хочу это озвучивать, мне не совсем нравится эта мысль. Точнее она не нравится конкретной части меня, — спешит сказать Даня.              — И что это за часть?..              — Та, что в любой удобный момент вставляет, что Бога нет, — расплывается в улыбке Поперечный. — Серьёзно, пока нет оснований топить за эту теорию, хотя это и кажется мне логичным в какой-то мере. Но нет, нет, к чёрту.              — Обычно такие теории, неозвученные предположения и ответы в итоге и оказываются правильными, — тянет подошедший к ним Мефистофель. — У меня от этого разговора сердце не на месте. Ещё и дежавю какое-то мерзкое… Мы не обсуждали это раньше?              — Со мной точно нет, — качает головой Асмодей. — Как твой живот?              — Прошёл, прошёл, Асми, я живее всех живых, можешь больше не спрашивать, — посмеивается Меф. — Я подумаю о твоей головоломке, но сейчас, пожалуй, пойду. Я и так уже опоздал на ужин, на который обещал успеть. Не только с Джоном, в целом с кочевниками, — успевая заранее уклониться от нападения, говорит Мефистофель. — Ты говорил с нашим гостем из другого мира лицом к лицу… Он тебе ничего не сделал, не нападал?              — Нет, — качает головой Асми. — Меня немного взбесила его незаинтересованность, напрягло его раздражение, едва я предложил ему договориться, но в целом… Он на меня только шикнул один раз. Сказал, что мы с ним по своей сути не можем быть на одной стороне. Хотя и в прямой конфронтации он не заинтересован ни капли.              — Другими словами, он у нас типаж злодеев, которые молча выполняют свою работу, — хмыкает Меф. — Тебе стоит отправиться с нами, Асми. За инфой в другую вселенную. Ну как, на самом деле я хочу, чтобы он отправился, а ты так, прицепом, потому что у тебя его душа, — расплывается в широкой улыбке Меф, указывая на Даню. — Он же у нас носит в башке интересные теории, поэтому его присутствие и важнее твоего, не принимай близко к сердцу! — взвизгивает Мефистофель, когда Асмодей принимается тягать его за уши.              — Отпускай его, пусть идёт на ужин, — с улыбкой говорит Даня, убирая бережно Асмины руки в сторону от Мефистофеля.              — Ты нравишься мне всё больше, ириска, — весело подмигивая, усмехается Мефистофель.              Попрощавшись с Первейшими, Мефистофель уходит по тени домой. Ну, в смысле, домой к кочевникам. К дому кочевников. Вот чёрт, нет, Мефу нельзя начать считать это место собственным домом. Так он себя наставляет, но, оказываясь в пустой гостиной, чувствует себя именно так. Чувствует себя дома.              Из комнаты Джона слышится игра на акустической гитаре и гул голосов Журавля и Клариссы. Стоит, словно бы выровненная по линейке обувь у входа, Меф снимает свою и ставит ровненько в линию. Ого, у Колбриса больший размер обуви, чем у него. Не вспоминать старые шутки Асми про размер ног, не вспоминать!              То ли тут стоит несколько пар обуви кого-то одного, то ли у них гости — Мефистофель не торопится проверять. Его внимание цепляется за стоящую на столе тарелку, накрытую сверху миской. На донышко миски, служащей крышкой, наклеен стикер с подписью: «Поешь, как веренёншься». Веренёншься — сразу понятно, кто писал.              Надо бы узнать у Зара или у других высших, почему с переходом в демона регенерация Джона не избавила его от повреждения мозга. Его дисграфия, если быть честным, Мефа умиляет, но это ведь реальная проблема… Допустим, с рукой всё понятно, печень восстановилась, но почему бы мозгу не восстановиться? Разве что на самом деле это уже особенность организма, а не патология. В таком случае быть Джону дислексиком до конца срока контракта.              Запихнув в рот по-быстрому куриные фрикадельки и ломтики картошки, Мефистофель, ещё жуя, вымывает за собой тарелку и идёт к комнате Колбриса. Стучится, но его, кажется, не слышат за шумом в комнате.              — Заходи-заходи, — улыбается Джон, видя протиснувшуюся в комнату Мефову голову. — Как прошло? Нормально всё?              — Всё своим чередом, как и всегда не эталон стабильности и покоя, но я уже привык, — улыбается Меф, проходя в комнату.              Всё-таки, это была чужая обувь. Видимо, сегодня у кочевников семейное собрание, потому что в комнате Бурого не только Кларисса с Журавлём, но и Адриан с Антоном. Меф здоровается со всеми, спрашивает, не будет ли он тут лишним, не будет ли мешать, и, разумеется, получив отрицательный ответ, разваливается в кресле-мешке, валяющемся в углу комнаты.              — Спа-па-си-си-бо за ужин, — улыбается широко Меф.              — Я опять написал какой-то слог дважды? — буркает Колбрис.              — Что-то типа того, — кивает Мефистофель. — Зарь готовится к путешествию? — переводя взгляд к Антону, пытающемуся что-то сыграть на гитаре, спрашивает Меф.              — Зарь?.. А, Зар, да, — кивает Шаст. — У них там какой-то, э, кажется, не очень приятный разговор с Олесей, — пожимает плечами Антон.              — Ревнует к сильным женщинам из других миров? — с улыбкой тянет Мефистофель.              — Скорее… Кажется, это Зар ревнует? — неловко улыбается Антон. — Она сказала, что тоже хочет посмотреть. На самом деле, я уже давно заметил, Лесю явно привлекает два пола. И Зар это заметил тоже…              — Лекса — верная девочка, отшить умеет, — перебрасываясь с Клариссой в карты, хмыкает Адриан. — Я пытался её склеить, нихера у меня не вышло.              — Я надеюсь, ты пытался это сделать очень-очень давно, да? — с надеждой спрашивает Шаст.              — В первый день нашего знакомства. У меня был заказ на неё.              — И ты решил её склеить, — удивлённо вскидывает брови Антон. — Это плохо выглядит, Адриан…              — Ладно, я не то чтобы пытался её прям склеить, просто создать некое влечение, чтобы вытянуть из неё ответы, — закатывает глаза Адриан.              — Лучше не стало, Адриан…              — У вас какой-то запланированный семейный вечер или тоже что-то случилось? — старается сменить тему Мефистофель.              — Тоже? — цепляется за слово Адриан. — А у кого что-то случилось? У твоих ещё что-то приключилось? У Смерти или Первейших? У Первейших, — кивает Адриан, вцепливаясь намертво взглядом в Мефово лицо. — Что у них там? Опять кто-то слетел с катушек? Нет. Асми? Асми. Очередные душевные стенания? Почти. Тогда…              — Прекращай, — притормаживает Джон, встряхивая Адриана за плечо. — Ты его пугаешь, Адри.              — Это не так важно, — вздыхает Фелиос, уводя взгляд в сторону. — Лучше пусть всех пугает то, что я что-то знаю, чем я буду напуган тем, что не знаю ничего.              — Это не твоя вина, — твёрдо, но при этом спокойно говорит Колбрис. — Играй в карты, очищай голову. Давай.              — Она просто заказчик, но я почему-то чувствовал с ней какую-то связь, — теребя карты в руках, бормочет Адриан. — А может, так теперь кажется, всё-таки моя психика слишком странная вещь… Шаст, палец не на том ладу. И не на той струне, к слову…              — Да в рот я это ебал, всё, в пизду этот ваш испанский бой, не умею я играть на гитаре, — бурчит надуто Антон, откладывая гитару в сторону. — Я согласен с Бурым, ты вообще никаким образом не мог повлиять на то, что случилось с Лойтресс.              — Мне уже кажется, что я вообще ни на что не могу повлиять, — на тяжелом выдохе шепчет Адриан. — Но в такие моменты я запрыгиваю на капот машины, делаю сальто и вспоминаю, что могу в любой момент сделать вообще всё что угодно, — расплывается в широкой улыбке, посмеиваясь.              От внимания Мефа не ускользают встревоженные переглядки Колбриса и Антона. Мефистофель только открывает рот, но тут же его захлопывает, косясь на сидящего рядом с Антоном Журавля. А никого не смущает его присутствие? Нормально, что они обсуждают всё это при нём?.. Эти вопросы Меф задаёт одним только взглядом, пересекаясь глазами с Бурым и кивая в сторону Журавля.              — Он демон, — с кислой физиономией выдаёт Джон, тыча в Журавля пальцем.              — Что? Блять, Зар и его душу скупил? — страдальчески вздыхает Меф. — Ненормально это, не по правилам вот так контракты заключать, это не…              — Я уже давно и не с Заром, — качает головой Журавль, расплываясь в широкой улыбке.              — Он продал душу за свою первую машину, — обречённо вздыхает Колбрис.              — Не только за машину, там был целый виш-лист! — протестует Журавль.              — Ну да…              — Осталась одна среди чертей, — тянет Кларисса, — получается… ничего нового и… Ах ты сука, откуда ты достал эту карту???              — В смысле откуда? Из колоды, — хлопает ресницами Адриан.              — Эта карта уже в бито, она выбыла, хули ты пиздишь мне, жульё, блять, — принимаясь перебирать бито, тараторит Кларисса. — Вот! Вот, блять, бубновый король, откуда у тебя второй?              — Каюсь, слегка балуюсь обманом, — посмеивается Адриан, уклоняясь от подзатыльников Клариссы.              — Док принёс его к нам по тени, — шёпотом говорит Колбрис, садясь рядом с Мефом на полу. — Чаще всего у Поза получается успокоить, когда Адри накрывает тревожкой, но иногда, когда тревога наслаивается на самоуничижение и вину... — Колбрис прерывается на тяжёлый вздох. — В такие моменты лучше всего его ставит на ноги время с нами. Я попросил приехать Шаста, у него отлично получается вытянуть из Адри улыбку. Впрочем, я тоже хохотал, когда он пытался сыграть на гитаре то же, что и я. Шаст умеет играть, просто… Ему не хватает практики, — деловито кивает Джон. — И может, железной руки? — тянет с улыбкой, медленно переводя взгляд к глазам Мефистофеля.              — Пожалуй, — часто моргая и чуть краснея, кивает с улыбкой Меф.              — Надо кое-что обсудить, но не здесь, — говорит едва слышно Джон, глядя на вцепившегося сзади в Адриана Антона, растрёпывающего кулаком волосы и зажимающего шею Фелиоса локтем.              — Мне уже страшно, Джон, — усмехается Мефистофель.              — По тебе и не скажешь, — тянет с хитрым прищуром и улыбкой Колбрис, прижимая на пару секунд бедро к бедру Мефа. — Пошли покурим.              — Точно ли сигарету мне в рот вы засунуть хотите, сударь?              — Пошли уже, шутник, блять, — встав, смеётся Колбрис, протягивает Мефистофелю руку.              Меф хватается крепко за протянутую ладонь и, вставая, с довольством отмечает про себя одно замечание, пришедшее в голову. В последний раз, когда ему вот так протягивали руку, предлагая помощь в том, чтобы подняться на ноги, Меф от этой помощи отказался с беззлобным смехом и словами о том, что, поднимая его тушку, протянувший руку грозится потянуть себе спину. А сейчас не то что мысли такой не возникло, так и Меф эту помощь тут же охотно принял. Это ощущается слишком приятно.              — Вы куда? — реагирует на попытку по-тихому смыться из дома Журавль.              — На перекур, — улыбается Колбрис. — Мы ненадолго, развлекайтесь.              — На перекур, — со слишком уж кислой моськой повторяет Антон. — Что-то мне подсказывает, что я знаю, чем этот «перекур» закончится.              — Да-а-а? — тянет Колбрис, расплываясь в улыбке. Он ловит изгибом локтя живой руки Шастову шею, прижимает к груди, принимаясь растрёпывать отросшие русые кудряшки железным кулаком. — Знает он, а чё такой недовольный?              — Угадай с трёх раз, — буркает Антон, чуть краснея.              — О, Шаст, не будь ребёнком, не ревнуй мамочку к папе, ладно? — с улыбкой спрашивает Колбрис, тут же заходясь хохотом, глядя на вспыхнувшего красным Антона.              — Иди в задницу, Бурый! — смущённо выпаливает Шаст, а Колбрис только громче смеётся.              — Ну мы ещё не на том этапе, — явно издеваясь над Антоном, переводя взгляд к Мефу, посмеивается Джон. — Пошли, — говорит он, утягивая Мефистофеля за ладонь из комнаты.              До последнего, пока комната не скрывается из поля видения, Мефистофель бегает встревоженно-смущённым взглядом по присутствующим. Одним только видом своего лица извиняется перед загнанным в краску Антоном, перед вцепившимся внимательным взглядом в сжавшиеся ладони Адрианом, перед весело присвистнувшим Журавлём. И даже перед тяжко вздохнувшей Клариссой, делающей вид, что впервые видит карты у себя на руках.              Это фактически прямое признание Бурым перед всей его семьёй дико смущает, но смущение это оказывается до безумия приятным. Так странно и так тепло — у Мефа немного кружится голова.              Отдав свои уличные тапки Мефу, Колбрис выскальзывает из дома босиком. Хочется вкинуть какую-то шутку про магов земли, но Мефистофель уже пытался, а Бурый не понял. Нет смысла стучаться в дверь, которой в голове Джона не существует, дважды.              — Летние ночи такие приятные, — притягивая Мефистофеля на задний двор, с мечтательной улыбкой тянет Колбрис. — И яркие. Здесь нет света города, да, из дома немного светит, но даже если бы не светило, было бы не слишком темно с такими звёздами и луной. В Пустошах, конечно, было ещё ярче, песок, мне кажется, лучше отражает лунный свет, но, должен признать, кое-что мне здесь нравится даже больше, чем песок Пустошей.              — Природа? — разглядывая звёзды, предполагает Меф.              — М, ну, и она тоже, — тихо посмеиваясь, скользя взглядом по чужому лицу, мурлычет Колбрис.              Интересно, достаточно ли летние ночи светлые, чтобы безжалостно выдать то, как у Мефистофеля вспыхнуло лицо?..              — Есть и то, что меня здесь пиздец как бесит, — шикает Колбрис, хлопая себя по шее.              — Комары, да? — понимающе улыбается Меф.              — Скучаю по радиации, которая убила этих тварей нахер, — ворчит Джон. — С другой стороны, она вообще всё убила, но не будем об этом.              Колбрис отводит к единственной на заднем дворе скамейке, но садиться не спешит, смотрит на скамью оценивающе. Видимо, мысленно пытается просчитать выдержит ли эта несчастная деревяшка две туши «+100 кг».              — Можно посидеть на травке, — с улыбкой подбивает плечом Меф.              — Она уже мокрая, не хочу жопу мочить, — забавно морщится Колбрис. — Есть идея, но пообещай, что, если не получится, ты не будешь мне это потом припоминать.              — Если мы оба ёбнемся с разломавшейся скамейки, я предпочту в целом это стереть из памяти, — заверяет Мефистофель.              Колбрис в ответ качает головой, явно имел в виду не это. Видя, как он прикрывает глаза и делает размеренный вдох, Мефистофель догадывается, в чём была задумка. Сквозь кожу век, создавая тень под ресницами, визуально их удлиняя, светит насыщенным синим радужка глаз. Мефистофель отступает на шаг назад, чувствуя лёгкую тряску земли — уже через мгновение из-под неё вылезает созданная из более глубокой, каменной породы импровизированная скамья.              — Получилось, — удивлённо усмехается Колбрис, ощупывая пальцами каменную скамью. Усаживается на неё очень медленно, будто бы до последнего сомневается в том, что она не рассыплется в песок. — Да я ж так дворец себе могу построить.              — А ты бы жил во дворце? — не скрывая весёлого скепсиса, спрашивает Мефистофель, усаживаясь впритирку рядом. — Мне кажется, в твоём духе больше палатки.              — Каменные шалашики, — кивает Джон. — Это было бы очень удобно в Пустошах. За минуту бы обустроил весь лагерь.              Колбрис достаёт из нагрудного кармана клетчатой расстёгнутой рубашки пачку сигарет, вытягивает одну и отдаёт Мефистофелю вместе с зажигалкой. Себе же сигарету вытаскивает из-за уха — Меф думал, что никто в реальной жизни не носит сигареты или карандаши за ушами, но, когда замечает это у Бурого, даже не удивляется.              — Безумный денёк, — с зажатой в зубах сигаретой бормочет Джон. Закуривает из рук Мефистофеля, затягивается, не вынимая сигареты изо рта, так и держит её лишь зубами.              — Получили кучу новых загадок, а ни одной из старых не разгадали, — тяжело вздыхает Мефистофель, приваливаясь к Джону плечом. — Если смотреть на всё это с оптимизмом, то сейчас у нас хотя бы есть план. До этого был лишь список задач, а теперь есть хоть какая-то последовательность действий. Что ты думаешь о путешествии в другую вселенную?              — Я бы хотел посмотреть на другой мир. Это интересно, — пожимает плечами Колбрис. — Сергио там уже был, оказывается. Он забегал к нам на ужин, перекинулись с ним новостями. К сожалению, он слишком сильно привязан к нашей вселенной, не выдержит целого путешествия туда, поэтому, сказал, будет следить здесь за порядком, пока нас не будет.              — Сергио… Серёжа?              — Ну да. Для меня всё-таки он Сергио или Сергиус, иногда Серый, но Серёжа… Это безумно непривычно: называть его так. В той жизни, где его так звали, мы с ним не пересекались, так что для меня это имя для него кажется совсем чужим.              — Какие у тебя были имена в разных жизнях? — разглядывая лицо Колбриса, тихо спрашивает Мефистофель.              — Бля, — чуть морщась, усмехается Бурый, — в этом плане моё имя максимально нелепое.              — Почему? — удивлённо вскидывает брови Мефистофель.              — Его формы звучат слишком по-разному, будто бы это не формы одного имени, а вообще разные имена. Вот имена Шаста и Адриана, у них сохраняется созвучие. Антон, Энтони, Антонос, Антуан. Или Адриан, Андрей, Андре, Андрэа. А моё… Хуй поймёшь, что это одно имя, если не знаешь об этом. Сейчас, вроде, Джон, хотя по факту и не Джон, а Джовани, когда-то был Джонатаном — это ещё понятно, но остальные имена — пиздец.              — Нагоняешь интригу? — усмехается Мефистофель.              — Просто оттягиваю момент этого недоразумения, — весело закатывает глаза Джон. — В своей первой жизни я носил имя Яннис.              — Что, прости? — широко улыбается Меф.              — Вот, блять, о чём я и говорил, — буркает Джон. — Как тут догадаешься, что это формы одного имени? Джовани, Джонатан, Яннис, Шон, блять!              — Шон? Ты был Шоном?? Сразу перед глазами барашек рисуется…              — Да-да, я знал, что ты это скажешь, — отмахивается Колбрис, вынимая изо рта сигарету. — Жан, Хуан, Иван, блять.              — О-о-о, точно, об этом я слышал, — сыплется со смеху Мефистофель. — Точно-точно, Джон это же «Ваня».              — Вообще не ассоциирую себя с этим именем, — качает головой Колбрис. — Хотя, если подумать, я и с теперешним именем не совсем себя ассоциирую. Будто бы «Бурый» уже больше мне имя, чем Джон или Джовани. Кажется, ты единственный, кто называет меня по имени, — тихо вздыхает Колбрис.              — Я могу называть как-то по-другому, не по имени, если тебе не нравится, — улавливая смену настроения, тут же говорит Мефистофель.              — Что? Нет-нет, — спешит остановить Джон. — Просто я отвык, не думаю, что мне неприятно, думаю, даже наоборот… Думаю, мне слишком нравится, — прерывисто вздыхая, Бурый смущённо потирает свободной от сигареты рукой шею. — Как будто бы именно от тебя звучит как-то, м, по-особенному глубоко? — нерешительно заканчивает Джон. Мефу даже кажется, что он немного покраснел. — Вот это тоже минус летних ночей: они склоняют к глупой романтике, — тихо усмехается Джон.              — Думаешь, это минус? — смущённо улыбается Меф. — Тут как посмотреть, Джон.              — Теперь будешь этим пользоваться? Походу, нашёл мой странный фетиш, да?              — Не думаю, что это фетиш. Мы вообще не в том значении используем это слово, ты в курсе? Фетишизм — это поклонение вещам. Но даже если брать в известном смысле этого слова, я бы это так не назвал. Так, милая слабость, — улыбается Мефистофель.              — Милая слабость… Посмотрим, насколько милым будет, когда ты будешь называть меня по имени в кровати.              — Твою же мать, Колбрис, — придушенно взвывает Меф, зажимая ладонью своё лицо.              — Уже «Колбрис»? — взрывается смехом Джон.              — Ну ты и козлина…              — О, рад, что до тебя начало доходить, — язвительно фырчит со смеху Джон. — Это хорошо. Правда, хорошо, — убеждает он, видя скептичный взгляд Мефистофеля. — Не люблю, терпеть, блять, не могу, когда меня идеализируют.              — Что за бедолага решила сделать из тебя святого? — пихая локтем в бок, ехидно усмехается Меф.              — Да так, одна дамочка из другого лагеря кочевников, — легкомысленно пожимает плечами Бурый. — Знаешь, что по моему скромному мнению отличает умных людей от идиотов? Мудрый человек способен видеть в человеке и плохое, и хорошее, а тупой видит только что-то одно. И обычно то, что ему выгодно видеть.              — Как скажете, преподобный.              — У тебя другое мнение на этот счёт, да?              — М, не люблю рассуждать о таких понятиях, как мудрость, глупость и так далее. Это всё абстрактно, а значит, крайне субъективно, — пожимает плечами Мефистофель. — Я сужу и оцениваю по фактам, я могу сказать наверняка, что вон то дерево — ясень. Красивое ли оно? Лично для меня, ну, дерево и дерево. Для кого-то — вообще нет, для другого — пиздец красота. С глупостью и мудростью так же. Может, видеть в ком-то только херовое или только хорошее будет мудростью? А видеть всё сразу в ком-то другом — абсолютной тупостью. Ну, я имею в виду, — неловко откашливается Меф, ловя на себе внимательный взгляд. — Допустим, если в большей степени человек мудак, то разве не лучше не видеть в нём хорошее? А то ещё оправдывать полный мудачизм за любовь к бабочкам начнёшь. Или мы, видя скрытый расизм у гениального учёного, не допускаем его к работе над проектом? Разве не лучше было бы сконцентрироваться только на его уме, а не лезть в его голову? Для нашего же проекта. Я не навязываю тебе своё мнение, просто хотел сказать, что всё субъективно. И не стоит — наверное, не стоит, я не знаю наверняка! — использовать одну и ту же тактику на все случаи жизни. Гибкость в суждениях — это не так плохо на самом деле…              — Совсем не плохо, — мягко улыбается Колбрис. — Тема незаметно начала заворачивать туда, куда я и хотел её завернуть.              — Ты… Изменил своё мнение о чём-то? — чуть хмурясь, потерянно хлопает ресницами Мефистофель.              — Да. Думаю, мне не стоило… Думаю, тот наш разговор, точнее, мои слова были ошибкой, — пряча окурок в пачку, тихо говорит Джон. У Мефистофеля ощущение, будто бы на месте сморщенного после тушения окурка, спрятанного в пачку, было его сердце. — Ты подумал явно не в том направлении, — замечая переменившееся выражение лица, чуть сбито, торопливо говорит Колбрис. — Я говорю про свои последние слова, нет, не последние, э, средние, те, что были где-то посередине, — пытается объяснить Джон. — Короче, блять, я не забираю назад слова про то, что ты мне нравишься. Не забираю слова про то, что я сам себе нравлюсь и цену себе знаю. Но вот остальное, я подумал, ну, в общем, как-то неправильно скидывать на тебя всё… Вот.              — Я всё ещё нуждаюсь в развёртке этой мысли, — гулко сглатывает Мефистофель.              — Ты и так на себя чертовски много берёшь, слишком загружен. Не только какими-то задачами, планами и помощью с чужими проблемами, но и своими собственными мыслями и чувствами, собственными проблемами. Пожалуйста, дослушай меня, а не паникуй от врезающихся в твой мозг неверных выводов, — одёргивает Колбрис. — А то знаю я этот взгляд, у Адриана такой же, когда он говорит «я всё понял», а по роже понятно, что нихуя он не понял и обиделся ещё.              — Я понимаю, со мной, наверное, будет сложно, да…              — Вот сказал же, нихуя ты не понял, — почти не раздражённо вздыхает Колбрис, поднимая взгляд к небу. — Я не сбегаю, осознав, что чёт непросто с тобой. Мы другого поля ягоды, — тыча в себя и на дом за спиной, шикает Джон. — Мы не убегаем от тех, кого выбрали, когда понимаем, что они в полной заднице. Мы помогаем им из этой задницы вылезти. Док был в бегах, за ним присылали людей — Адри взял его под свою защиту. Шастов, блять, государственный переворот начал, и Шаст ему помогал. У кочевников, у нас в семье не принято… В общем, короче, — обрывает самого себя Джон. — Согласись, понимать правила игры проще уже внутри игры, по её ходу.              — Э-э, да? — теряясь от резкой смены темы, несвязно и неуверенно отвечает Мефистофель.              — Да. Ну вот.              — Что «ну вот»?..              — Втяну тебя в игру и буду по ходу помогать разобраться в правилах, — твёрдо кивает Колбрис.              — О чём мы говорим вообще???              — С тобой не просто тяжело, Меф, с тобой пиздец как тяжело, — заверяюще кивает Колбрис, глядя на Мефистофеля широко раскрытыми глазами.              — О какой игре ты?..              На подбородке ощущается тепло живой ладони Колбриса, мягкое касание и слишком противоречащий этой мягкости упрямый напор, когда пальцы, вцепившиеся в подбородок, тянут к себе. Сейчас Меф не успевает осознать факты, сейчас, как бы странно это ни было, он состоит из одних лишь абстрактных понятий. Неожиданно, настолько волнительно, что почти пугающе; приятно, слишком хорошо.              Колбрис гладит большими пальцами по щекам, шевеля вжавшимися губами нерасторопно, целует настойчиво и при этом слишком бережно. От жара его губ у Мефистофеля вспыхивает огнём всё внутри. Это и правда совсем другое, это и близко не похоже на те моменты, когда, вжавшись ртом в чужой, Меф высасывал Скверну или что-то на её подобии. И близко не похож этот формальный контакт на то, что происходит сейчас.              Немного щекочущие прикосновения подушечек пальцев к щекам и подбородку, неторопливые движения губ на губах, обжигающее их горячее дыхание… Терпко-горький запах от Джона становится опьяняюще ярким, ощущения слишком приятные — Мефистофель, крепко жмурясь, перестаёт отдавать отчёт в собственных действиях. Пальцами одной руки забирается под ворох собранных в свободной пучок волос, притягивает ближе к себе; пальцами второй — вцепляется в жмущееся к нему бедро.              Наверняка Меф не умеет целоваться, наверняка действует для Джона неумело и слишком импульсивно, но никакой неловкости он сейчас из-за этого не чувствует. Вообще ничего не чувствует от радости, разгоняющей сердечный ритм до нереальной скорости. Не ощущает собственного напора, внезапно перехваченной инициативы за тем, как трясёт в приятном мандраже всё тело.              Контраст между ощущением мягкости губ и колющей щёки щетины, запах горечи и уже даже привкус на кончике языка — Мефистофель резко углубляет поцелуй, сам за собой не замечает, как зажимает клыками нижнюю губу. Приходится опомниться, когда Колбрис, тихо мыча, щипает за плечо. Меф тут же убирает зубы, оставляет два коротких поцелуя на губах, извиняясь.              — Всё-таки мне стоит переживать за себя, да? Сожрать меня пытался? — без толики переживания и страха, даже скорее веселясь, спрашивает Бурый. — Бля, от твоего взгляда это перестаёт выглядеть, как прикол…              — Я не наврежу, обещаю.              — Я знаю, — тут же успокаивает Джон, как-то по-собачьи, коротко толкаясь собственным виском в изгиб Мефовой шеи. — Надеюсь, теперь понятно, в какую игру, для понимания каких правил, я хочу тебя втянуть?              — Мне нужно проговорить словами, — промаргиваясь от туманной дымки перед глазами, но так и не избавившись от внутренней дрожи после поцелуя, с улыбкой говорит Меф. — Разобраться с романтикой будет проще, уже будучи в романтических отношениях? Ты про это?              — Даже не знаю, — с нескрываемой издёвкой тянет Колбрис, уводя взгляд к небу. — Может, и не об этом. Я вообще хотел тебя в гонки в Пустошах втянуть, а ты ко мне целоваться полез.              — Козлина.              Колбрис смеётся как-то по-особенному: слишком легко, звонко, пусть и коротко, как-то совсем по-мальчишески. Да и выглядит на самом деле так же.              — Я бы правда хотел поиграться в неприступную крепость, заставить кого-то, нет, не кого-то, именно тебя, добиваться меня, но это слишком глупый каприз, — шёпотом, улыбаясь, говорит Джон. Укладывается виском Мефу на плечо и, несмотря на то, что ведёт себя в этом всём в разы увереннее Мефистофеля, дыхание сбито так же. — Во-первых, это дополнительная нагрузка на тебя, а ты и так… уже слишком нагружен, — тихо вздыхает Бурый, переплетая с Мефистофелем пальцы живой руки. — Во-вторых, так ведь тебе и правда будет легче разобраться, нам обоим, вместе. Мне кажется, отношения — это то, что должно познаваться и улучшаться уже по ходу, планированием заранее тут каши не сваришь.              — Ты просто хотел побыстрее меня засосать, признай.              — И кто из нас козлина? — фырчит со смеху Джон, бодая лбом в ключицу. — С одной стороны, я не хочу торопиться, а с другой… Никогда не знаешь, сколько кому отведено времени, — отстраняясь и тут же закуривая, тяжело вздыхает Колбрис. — Лучше не тратить часы и дни на сомнения и всё такое, нельзя терять время… Так что завтра же в загс, — деловито кивает Бурый, резко возвращая взгляд к Мефистофелю.              — Чего???              — Да-да, говорю же, к чёрту трату времени, сегодня первый поцелуй, завтра загс и первая ночь, ты же у нас любишь все эти ваши правила, а разве не в религии почитается секс только после свадьбы? А послезавтра уже и удочерим кого-нибудь, а потом выберем место на кладбище.              — Издеваешься, да? — буркает Мефистофель, краснея.              — Как можно, Меф? Я сама серьёзность, — широко улыбается Колбрис.              — Ты напоминаешь мне одного персонажа.              — Бесконечно умного, харизматичного и красивого, да?              — М, да, тут не буду спорить, — медленно кивает Меф, — только вот было одно «но». У него была биполярка.              — У меня, может, есть проблемы с мозгом, но не с психикой, — смешливо фыркает Колбрис. — То, что я за один день трижды переобулся, ну бля, у меня тоже свои мысли и чувства, свои сомнения и капризы, — бормочет Джон, потирая шею. Краснеет, определённо точно краснеет. — За мою психику точно можешь не волноваться, я проверял голову, когда устраивался к Асми перевозчиком. Он просит своего рыжего проверять всех приходящих на работу. Да, он сказал, что я не эталон здоровой психики в плане, э, защитных механизмов и реакций на свой же опыт?.. Как-то так он сказал, да. Но у меня нет… ёбаный же рот, де-ви-ан-тных наклонностей, де-струк-тив-ных маний, психиатрических заболеваний и чего-то там ещё. А потом сказал, что это даже странно, точнее, он сказал «до пизды удивительная картина с учётом среды формирования личности, тебя будто бы ангел психического здоровья при рождении в жопу поцеловал».              — Ангел психического здоровья? — со смешком переспрашивает Меф. — Впервые слышу, чтобы кто-то называл ангелов исцеления разума вот так. Хотя я даже не особо удивляюсь с учётом того, что это была ириска.              — Он тебе нравится, — даже не спрашивает, а именно утверждает Джон.              — Даня? Ещё как, — широко улыбается Меф. — Но нет, не в таком смысле, я не…              — Я понимаю, спокойнее, — подбивая плечом усмехается Колбрис. Закуривает вторую сигарету.              — Мне много новых знакомых здесь нравятся… Мне нравится здешний Арсений, хотя, да, его либидо несколько пугает… Мне нравится Шаст, я видел в воспоминаниях Арсения, он прошёл действительно большой путь. Путь личностного роста я имею в виду. В той вселенной, где я был, ему тоже пришлось поработать с собой и своей головой, но всё же, проблемы у них были совершенно разные. Я бы хотел поближе познакомиться с Анхель, меня обещали познакомить с Распом, и это всё превращается в отдельные задачи, которые мне нужно выполнить…              — Отдохни, — с мягкой улыбкой шёпотом просит Колбрис. — Хотя бы один вечер, одну ночь, Меф, просто отдохни. Не думай о бесконечном количестве задач, которые тебе надо выполнить.              — Сейчас я почти не думаю об этом, — отрывисто, заглядываясь на Колбриса, медленно кивает Мефистофель.              В этом моменте Мефу хочется засыпать Джона кучей приятных слов, может, вбросить парочку комплиментов в своём стиле, но стоит только открыть рот, как над головой разрывается взрывом раскат грома. Слишком неожиданно, потому что небо было абсолютно чистым. Из дома слышится громкий, звонкий хохот Антона, гром становится громче…              — Что тогда, что сейчас… Я реально боюсь демонов Байри, — медленно кивает Меф, глядя на небо.              — Это из-за Шаста громыхнуло так??? — достаточно громко, удивлённо выпаливает Колбрис, тыча пальцем вверх. Меф, не скрывая тихого смеха, несколько раз кивает. — Пиздец. Разве не логичнее было бы, если бы гром гремел от его злости, а не из-за того, что его там какая-то шутка разъебала?              — Это случается при разных эмоциональных вспышках, — пожимает плечами Меф. — Как по мне, лучше уж пусть гремит от их смеха, чем от их гнева.              — Ты Шасту понравишься, — неожиданно выдаёт Колбрис, превращаясь в хитрого кота.              — Я…              — А вот с Адри будет явно тяжело, я уже чувствую его настрой. Ты был в одной компании с теми, кого он недолюбливает. Гавриил пытался его в одной жизни прибить нахер, Асми отказал в помощи, Самди и «Вудуисты» — я промолчу, разве что к Зару у него нет претензий, наверное. А ты ближе к Самди и Асми — он будет к тебе предвзят, Меф, будет настроен… да, скорее всего, агрессивно.              — Можно вернуться к тому, что я понравлюсь Антону? — нервно усмехается Мефистофель.              — Пойдём, — поднимаясь со скамьи, зазывает с улыбкой Джон. — Побудешь с ними всеми собой — им всем и понравишься. Пойдём домой, Меф.              — Домой, — эхом откликается Мефистофель.