Последний танец Муэрты

      28 лет назад              — Притормози, хватит, остановись, — тараторит, едва скрывая в голосе тревогу, Колбрис.              Он перехватывает ловко чужие руки, сжимает пальцами плечи, оттаскивая сопротивляющегося Адриана в сторону от горы трупов. Больше не пытаясь уйти из-под рук Бурого грубым, а оттого и глупым уворотом, Адриан резко расслабляется в чужой хватке, а едва чувствует ослабший напор, выскальзывает хлёстко и быстро. Он не обращает никакого внимания на вылетевший сквозь раздосадованное шипение мат из рта Колбриса, возвращается к работе в виде перетаскивания трупов в кучу для последующего сожжения.              — Тебе. Надо. Отдохнуть, — отталкивая в грудь уже достаточно грубо, шикает Бурый. — Трупы никуда не денутся, а себя поберечь есть смысл.              — Никакого смысла, — огрызается Фелиос, хватая тело ещё одного кочевника их семьи за руки. Тащит к общей куче, игнорируя испепеляющий взгляд Колбриса.              Половину лагеря перебили… Почти два десятка трупов и среди них один детский, к которому Адриан не подходит, потому что всё тело начинает трясти от одной лишь мысли взять маленькое тело на свои руки.              Пока переносит на руках или тащит за руки к общей куче тела, в голове Адриана, в его мыслях — настоящий ад. Пересчёт, имена, жизнь и смерть этих людей. Мелькают перед глазами все моменты, прожитые вместе, все слова и обещания слышатся гулом голосов.              Он был здесь, рядом с ними всеми — и это ничем не помогло. Выходит в режиме «куклы вуду» Адриан куда более способный, ценный боец и защитник, а в своём уме даже тех, кто рядом с ним, не может уберечь.              — Мне жаль, что меня не было рядом, — тихо говорит Колбрис, всё не оставляет в покое.              — Я рад, что тебя не было здесь, — резко смотря в глаза, едва сдерживая в них слёзы, резко, но шёпотом, выпаливает Адриан.              Если бы ему пришлось вот так тащить к общей куче ещё и тело Бурого… Адриан бы достал пушку и выпустил пулю в собственную голову. Это было бы слишком.              А то, что есть уже, не слишком? Того количества трупов совести Адриана недостаточно? Или не такие уж они и важные для него были, раз он позволяет себе после такой ошибки, после такого провала остаться в живых?              Руки пробивает такой сильной дрожью, что белые руки трупа Лоры выскальзывают из собственных ладоней. От этой дрожи подкашиваются колени, от тревоги, вины, бесконечной усталости и разрывающей изнутри боли. Ноги не держат, подкашиваются, заставляя упасть на колени, но просто сидеть на песке после всего произошедшего Адриан себе не позволит.              — Блять, да ты даже на ногах уже не стоишь, хватит! — не выдерживает Бурый, хватая крепко вокруг пояса.              Он тащит его к большой палатке, где помогают раненым, силком, как мешок картошки. Бурого, кажется, ни капли не волнует сопротивление, которое Адриан пытается ему оказать. Всё пытается вырваться, ударить, убежать обратно к трупам, которые обязан собрать. Бурый говорит что-то про психоз, а Фелиос не в состоянии различить: как оскорбление в его сторону это было сказано или же это была лишь констатация его морального состояния. Второе. Это было второе.              — Перестань упрямиться и делай то, что я скажу, — строго говорит Колбрис, ставя резко на ноги. — Смотри мне в глаза и делай вдохи-выдохи одновременно со мной, давай.              Из Адриана вырывается короткий смешок, губы кривятся язвительно, глаза закатываются на мгновение. Будто бы это поможет, будто бы его ровное дыхание вернёт дыхание кому-то из тех, кто остался лежать в песке.              — Дерьмово выглядишь, лисёнок, — хмыкает подошедшая к ним Кларисса.              — Ты выглядишь не лучше, — поджимая губы, шепчет Бурый, оглядывая лицо в брызгах крови и быстро окрашивающуюся в алый перевязь на плече.              — Поверь, тому мудаку ещё хуже, — натянуто усмехается Кларисса.              Она слишком бледная, перевязь крепкая, видно по тому, как она пережимает плечо, но кровь всё равно хлещет из простреленного плеча. У неё становится всё более расфокусированным взгляд — дыхание Адриана сбивается ещё сильнее, сердце грохочет в горле: вот-вот вылезет через рот вместе с нервной рвотой.              — Не смотри на меня так, будто бы я сейчас сдохну, — фыркает Кларисса, наступая Адриану на ногу. — Переживу и тебя, и… вообще всех… — отрывисто заканчивает она, медленно оседая на песок, чувствуя головокружение.              — Рэй, Змее херово! — взволнованно окликает их медика Колбрис.              Адриан смотрит на то, как к Клариссе подбегает Рэйчел, как принимается вокруг неё хлопотать, укладывая спиной на песок. А что, если сейчас и Клариссы не станет? В голове — перепутанный клок тревожных мыслей. Но вдруг, как и всегда, когда Адриан чувствует, что вот-вот распадётся на части, изнутри вспыхивает странное чувство, сопровождающееся ощущением крепких объятий, которые держат Адриана в куче. Очередная галлюцинация, но единственная хорошая.              — С ней всё будет хорошо.              — Ты так говоришь, чтобы всё хорошо было со мной, — моментально раздражается Адриан, резко смотря на Колбриса.              — Нет. Я так говорю, потому что знаю Клариссу подольше твоего. Мы многое вместе прошли, я знаю её возможности, она выберется, это просто царапина.              — У неё, судя по кровотечению пробита артерия, это не просто царапина!              — Нет, это не артериальное, это венозное кровотечение, — буркает недовольно их медик. — Я знаю, что делаю, не пиздели бы ещё все подряд под руку. А то все такие умные, блять, а моим профильным медобразованием жопу подтереть все хотели.              — Полностью тебе доверяем, Рэй-рэй, — тепло улыбается Колбрис. — Это просто нервы, не отвлекайся, мы отойдём, чтобы тебе не мешать, — говорит он уже торопливо, оттягивая Адриана за руку в сторону. — Вот видишь, всё с ней нормально будет. Справится. А теперь подышим.              — У меня странное дежавю, кого-то ты мне напоминаешь, — стряхивая ладонь Колбриса с себя резким движением плеча, фыркает Адриан. — Я ничего не успел сделать, едва ли Шаста с Журавлём уберёг, а Кая… Кая, Флойд, Крис… — снова впадая в странное, похожее на херовый транс состояние, начинает перечислять имена погибших.              — Это не твоя вина. Не твоя, не кого бы то ни было из наших, Адри. «Стилеты» — и этим всё сказано.              — Прекрати разговаривать со мной этим тоном.              — Каким? — потерянно хмурится Колбрис.              — Будто бы я ребёнок! — всплёскивает руками Адриан, делая резко шаг вперёд.              Колбрис вздыхает тяжело, поднимая взгляд к небу, бормочет что-то одними только губами. Эта реакция неожиданно задевает. Адриан же тут не подростковые капризы проявляет, а просит разговаривать с ним в соответствии с ситуацией и происходящим после неё. После налёта на лагерь, после всех потерь, попыток защитить, после всех спасённых — разве уместно разговаривать с ним вот этим тоном? Почему он не может говорить с Адрианом на равных? Если бы видел в нём взрослого человека, сказал бы, как есть, не снимал бы с него ответственность, не сюсюкался бы.              — Что по-твоему значит относиться к кому-то, как к ребёнку? — как можно спокойнее спрашивает Колбрис. — Беспокоиться, быть неравнодушным, заботиться — так что в этом плохого, Адриан?              Видно, как у Адриана останавливается на несколько секунд дыхание, а потом сбивается, превращаясь в непоследовательные скачки вдохов и выдохов. Он хлопает губами, бегая слезящимися глазами по небу, будто бы задыхается от вороха мыслей, пронзающих голову и, что куда страшнее, сердце.              — Что в этом плохого, Адри? Это же…              — Я этого не заслуживаю! — выпаливает Адриан, пронзая уязвлённым взглядом.              Бурый выглядит удивлённым всего пару секунд, а потом хмурится пугающе раздражённо, начинает что-то искать взглядом, ворочая головой, оглядывая весь их разгромленный лагерь. Судя по тому, как резко щурятся его глаза при взгляде в конкретном направлении, он нашёл то, что искал.              — Ты заслуживаешь и этого, и куда большего, — возвращаясь глазами к Адриану, твёрдо говорит Джон. — Нет, даже не пытайся возражать, — перебивает, едва видит открывшийся рот Фелиоса. — Ты заслуживаешь, Адри. Заслуживаешь.              — Ты так говоришь лишь потому, что!..              — Я знаю, почему это говорю, а вот ты явно не догоняешь, — отрезает Колбрис. — Мы поговорим об этом чуть позже, я донесу до тебя каждую крупицу этой мысли, ты тоже поймёшь. А пока надо заняться другим, — тяжело вздыхает Бурый. — Я закончу тут, разберусь со всем, а ты, пожалуйста, помоги Рэй.              — Я не медик…              — Но уверен, пара рук в помощь ей не помешает, — настаивает Джон. — Иди.              Адриан промаргивается, торопливо кивая, отступает на шаг назад, потом ещё на один — пятится к палатке с ранеными, всё ещё цепляясь взглядом за гору трупов. В конечном счёте, в последний раз посмотрев ровно в глаза Колбриса, разворачивается на месте чуть ли не прыжком и убегает к палатке, уже на бегу спрашивает у Рэйчел, с чем ей помочь. Разумеется, работа для него находится тут же.              — А вы чего тут уши развесили? — приободряюще улыбается Колбрис, встряхивая мелких, стоящих неподалёку, за плечи. — А ну бегом помогать Рэй-рэй.              — Шаст блюёт от вида крови, — палит бесстыдно Журавль.              — Не блюю я! — возмущается Шаст.              — Целы оба? Вас не задело? — приседая на колено рядом, спрашивает уже без улыбки Джон.              — Живы и здоровы, — гордо вздёргивает подбородок Журавль.              — В таком случае для вас обоих очень важное задание, — кивает Колбрис, переходя на шёпот. — Очень-очень важное, слушаете? — Джон дожидается кивка от Журавля и немного виснущего, дёргающегося от любого движения Шаста. — Сбегайте к моей машине, свяжитесь по рации с семьёй Брайта, попросите, чтобы Митч со своими приехал, объясните, что случилось, — вкладывая ключи от джипа в ладонь Шаста, наставляет Колбрис. — А потом присматривайте за Адрианом, помогайте ему с Рэй-рэй, хорошо?              В отличие от Журавля, продолжающего кивать с важным видом, Шаст, сжав ключи от машины, тут же убегает выполнять порученное задание. Журавль, громко и открыто возмущаясь, порывается с ним следом, причитая на весь лагерь.              Сам же Колбрис заканчивает с перетаскиванием всех тел в кучу. Нет, не всех, лишь тел своих. Убитых «стилетов» же оставляет гнить под палящим солнцем.              К тому моменту, как Бурый обливает кучу бензином с канистры, вокруг кучи уже собрались все, кто остался в сознании. Все хотят попрощаться…              Подожжённая спичка падает из пальцев Колбриса в политые бензином тела, жар от вспыхнувшего пламени обжигает лицо и режет болезненно слизистую глаз. Дым заставляет закашляться — Адриан за плечи оттягивает назад от груды трупов, огня и дыма. Пришёл в себя…              Сквозь дым и огонь, с другой стороны горящей трупной кучи Бурый видит смотрящего прямо ему в глаза Станислава. Его взгляд тяжёлый и обвиняющий — Колбрис знает, что у него такой же. Волнующийся от огня, дрожащий воздух и дым — словно злое зеркало.              — Ещё раз тебя не окажется рядом с семьёй в момент такого пиздеца, я изгоню тебя нахер, Бурый, — как бы невзначай бросает в спину Джону Станислав, когда у костра остаются лишь они оба.              — Ещё раз ты вякнешь в сторону Адриана или кого-то из детей, что они делают недостаточно, и я сломаю тебе шею, Станислав, — абсолютно спокойно, с такой же интонацией говорит Колбрис.              Видимо, скрепили в тот день, у погребального костра договор. Потому что до самого конца существования их семьи Колбрис не покидал лагерь в неспокойное время. Потому что Станислав стал обходить Адриана за милю.              Уничижительный огонь в свою сторону Колбрис мог вытерпеть. Пусть Станислав припоминает о том, что случилось с лагерем в момент отсутствия Бурого, пусть вечно напоминает ему об участи Ричарда и Каи — Колбрис это выдержит. Может, он это и заслужил. Может, ему и надо постоянно об этом напоминать, а то иногда забывается.              Главное, что никто больше не посмеет действовать на психику Адриана разрушающе. Разве что сам Адриан?..       

***

      Сейчас              Внутренние споры не прекращаются ни на минуту. Точно ли стоит пытаться? Он ведь уже разговаривал с Рафаилом, пытался его вразумить. Впрочем, кажется, это было давно, а обстоятельства разительно отличаются от прежних.              Левиафан, наверное, выглядит глупо. Он будто бы пытается подражать старшим братьям, хотя на деле в этом тоже есть толика правды. Асми ведь попёрся напрямую к этому Сатусу общаться, пытался с ним договориться напрямую, да? Он наслушался от Дани о том, что это, очевидно, опасный не пойми кто из другого мира, могущественный как в паранормальной, так и в социальной сфере. Узнал о том, что этот Сатус может брать под контроль тела, если получил каплю крови, и всё равно. Всё равно решил в одиночку нанести визит этому паранормальному.              Асми смелый бесконечно, настолько бесстрашный, что иногда кажется, что тупой. По крайней мере, таким часто его считает Бельфегор, говоря про Асмины слабоумие и отвагу. Для Леви же всё немного иначе, он не видит даже в таких поступках Асми глупость, может, немного наивность, но скорее это всё больше про веру в собственные силы. Асми знает, сколько в нём мощи, ещё бы он задумывался о своей безопасности…              С другой стороны, даже когда в Асми сил заметно меньше, когда он ослабший (по меркам Первейших), он всё равно готов лезть на рожон без единой мысли о сохранности собственной задницы.              Когда-то Леви восхищался им до затаённого дыхания, до искр в глазах и сжатых на груди ладоней. Со временем — а может, дело далеко не во времени — восхищение превратилось в своего тёмного брата, в зависть. Вместе с тем, как это чувство разрослось, поглотило Левиафана изнутри, изменился и его внешний облик. Он стал таким, каким его знали большую часть существования: маленький, сгорбленный, противный, гадкий. Он ничего не мог с собой сделать, никак не удавалось взять себя в руки, перестроить мышление на старый лад.              Он сам заточил себя на дне океана. Лишь бы не видеть Асми, его превосходства во всём, лишь бы забыть о нём. Хотел дождаться, когда чувство зависти утихнет в груди, хотел дождаться, пока блистающий и способный влюбить в себя кого угодно, подружиться с кем угодно Асмодей перестанет его волновать. Он был идеален во всём, и это Левиафана отравляло, убивало медленно и мучительно.              Так он думал тогда, так ощущал, но на самом деле далеко не сияющий во всём и всегда Асмодей отравлял Левиафана, а лишь его собственные комплексы. Его собственные мысли, чувства и бесконечная зависть. Леви тоже был хорош собой, у него была своя харизма, никто не мешал ему сиять среди тех, среди кого он хотел сиять. Но он выбрал зациклиться на том, кто его восхищал, и превратить его из светлого образа идеального брата в источник своей зависти.              После аномалии Гавриила, после последней аномалии, Левиафану вернулась память, которую ему, вроде как, стёрли в Посмертии во время Суда. То ли не уничтожили до конца, то ли аномалия слишком многое изменила, то ли на самом деле воспоминания были лишь заблокированы, но ведь… Он пережил аналогичное людскому перерождение, очистился, забыл всё. Было так легко и хорошо в окружении братьев, которые были готовы уделить ему всё своё время, но при этом было как-то зябко, пусто. Будто бы у него забрали слишком важное, а аномалия это вернула. Вернула память.              Оказалось, что его важное — крайне неприятно ему же самому, только вот важным оно не перестаёт быть, и от того, что оно вернулось, намного легче.              Когда Бельфи с Асми и Даней об этом узнали, они вокруг Леви так встревоженно носились, будто бы ждали того, что он опять слетит с катушек и устроит новый апокалипсис. Странно, но это даже не обидело, это ощущалось так же приятно, как и обычная их забота. Зависть к Асми не вернулась, осталась тем восхищением, которое выросло после «перерождения».              В том, чтобы не позволить восхищению превратиться в зависть, Левиафану помогает Даня. Он любит повторять, что это неправильно, непрофессионально, что он может быть предвзят, говоря об Асми с Левиафаном, но Леви так совсем не кажется. Даня всегда честен и при этом он не оправдывает Асмины косяки, а объясняет. Это разное, Леви это сам понял, прочувствовал.              Только вот, как оказалось, или как оказывается прямо сейчас, в эту самую секунду, восхищение Асмодеем так же опасно, как и зависть ему. Потому что Леви, беря со своего старшего братца пример, однозначно совершает глупость. И он, в отличие от глупящего регулярно Асми, это прекрасно понимает. И он, в отличие от бесконечно самоуверенного Асмодея, вообще не уверен в том, что он делает сейчас, и в том, что не пострадает.              Место встречи с Рафаилом Левиафан выбрал таким образом, чтобы обезопасить себя максимально. Нет, не посреди кучи людей, которым Рафаил не стал бы показывать свои способности. В кучу людей Рафаил бы на встречу вообще не явился. Леви выбрал когда-то полюбившийся ему, торчащий из моря риф. Маленькая скала посреди океана. Здесь никто лишний не увидит и не услышит их разговор, здесь легко спрятаться или отбиться от пламени, если Рафаил нападёт.              Наверное, этим выбором места Левиафан прямо показал Рафаилу, насколько ему не доверяет. Только лишь бы не подумал, что Леви его настолько боится. Ну вот, вот оно: разительное отличие. Асми без задней мысли приходит к не пойми кому, на его территорию, просто потому что ему приспичило поговорить. А Леви нерешительно приглашает в место, идеально подходящее под определение засады.              Нет-нет, нет смысла об этом думать, сравнивать. Асми шёл к тому, кто действует тихо, не отсвечивает. А Леви встречается с тем, кто уже среди всех прославился психопатом. А зачем он вообще решил с ним встретиться?.. И это ещё у Асми слабоумие и отвага, сам-то о чём думал?              Уже начиная надеяться на то, что Рафаил в целом проигнорирует его приглашение, Левиафан, усевшись на склоне скалы, неловко обнимает колени. Может, стоит уже признать свою натуру? Все эти прямые разговоры, смелые решения со взглядом прямо в глаза — это всё не для него, наверное.              «Я просто интроверт, а не трус, да-да, я просто интроверт, не для меня это всё», — бормочет про себя Левиафан, как мантру.              И всё-таки, невзирая на уже готового сбежать от того, как себя накрутил, Левиафана, Рафаил приходит. Появляется на каменистом склоне рифа, смотрит на Леви прямо всего секунду, но тут же отводит взгляд к сопряжению воды и неба на горизонте.              — Я знаю, зачем ты позвал, но в этом нет никакого смысла. Я не отступлю, — едва слышно за шумом бьющихся о скалы волн вздыхает Рафаил. — Я могу быть свободен?              — Может, хотя бы попытаемся прийти к какому-то разумному решению конфликта? — с надеждой спрашивает Левиафан. — Тебе не обязательно…              — Обязательно, — грубо, хмурясь, перебивает Рафаил, распахивая крылья.              — Я тоже так думал, но это не так, — вставая на ноги, балансируя на краю скалы, спешит сказать Левиафан. — Тебя заволокло слишком знакомым запахом…              — Уверен, даже смрад от Аластора не способен передать всей яркости моего гнева, — фыркает Рафаил, закатывая глаза.              — Гнев? Нет, не этот запах, — качает головой Леви, сочувствующе сводя брови. — В этом океане я провёл большую часть своего существования, — опуская взгляд к воде, шепчет Левиафан. — Я погрузил себя в эти воды, подальше от всех, надеясь на то, что одиночество спасёт меня от неприятных чувств, но нельзя спрятаться от источника этого, потому что оно не в других, а в тебе самом.              — Я не нападаю на тебя лишь потому, Левиафан, что ты, в отличие от других своих братьев, не прикрываешь никого из Павших. Ты никому не мешаешь, никому не помогаешь, держишься нейтралитета, и я это понимаю, даже в какой-то степени уважаю. Но не играйся с моим терпением, я не буду слушать от тебя…              — В этом и проблема, — выпаливает Левиафан, с отчаянием глядя в чужие глаза. — Никто никого не хочет слушать! Постоянно, всё время кто-то не желает, не находит в себе сил, терпения, не находит времени, желания услышать другого! Всё из-за этого. Вообще всё.              — Я слушаю тебя.              — Но не слышишь, — качает головой Левиафан, снова оседая на край скалы, обнимая колени. — От тебя пахнет и гневом, и отчаянием, но не это главное. Когда я был на дне этих вод, я так измотал себя попыткой заглушить собственные чувства, что… Уснул. Как Бельфегор засыпает, подавляя в себе злость. Уснул на века, и вряд ли бы проснулся сам. Это как смерть… Но в один день я услышал запах, резкий, сырой, но прорезающий всю планету, каждую частицу земли и вод. Меня пробудил запах его зависти, Асминой зависти. Такой острой, болезненной, отчаянной и разрушающей.              — А потом тебе снесло крышу, да-да, мы все всё знаем, я могу идти?              — Ты слушаешь меня не из-за нейтралитета, — начиная раздражаться, шикает Левиафан. Волны океана поднимаются выше, предвещая шторм. — Ты слушаешь меня, ты не настроен по отношению ко мне враждебно, что до дикости странно, ведь ты пытаешься убрать всех, кто нарушает твоё видение законов. Ты пытаешься уничтожить тех, кто, как тебе кажется, был прощён не по праву. Но при этом… Я.              — Я сосредоточен только на Павших, на тех, кто отравляет мою семью, — упрямится Рафаил. — Первейшие никаким боком не касаются ангелов, это ваша семья — ваши разборки. Асмодей, Бельфегор, Вельзевул, Велиал, Аластор — они подвергаются нападениям моих лишь из-за того, что пытаются защитить тех, от кого мир должен быть очищен. Маммона ведь я тоже не трогаю.              — Маммона никто не трогает, — фыркает Левиафан. — Потому что от этого никому не будет ни холодно, ни горячо. Он никого не трогает — его никто не трогает. Со мной другое. Ты знаешь, что я буду на стороне Асми и Бельфи, на чьей стороне бы они ни были. Я буду их защищать, если кто-то на них нападёт. Я буду за них сражаться. Ты это знаешь. Ты знаешь, что не удержу я никакой нейтралитет, если запахнет жареным. Но я. До сих пор. Не тронут. И я знаю, почему.              — Мне пора, — качает головой Рафаил.              — От тебя пахнет завистью, — выпаливает Левиафан. Рафаил не успевает уйти. — Ты не нападаешь на меня, потому что ты буквально повторяешь мою историю. Михаил, сколько бы Люцифер ни совершил ошибок, всегда будет считать его младшим братом. Ты пропах завистью и ревностью, Рафаил. Они отравляют тебя так же, как отравляли меня. Как отравили Асми в начале Святой войны. Как отравили Люцифера, когда он увидел в людях соперников в получении отцовской любви. Эти чувства, — заглядывая в глаза, медленно проговаривает Левиафан, — делают из нас монстров. Но только в том случае, если мы решаем им поддаться.              — Хватит, — с нажимом требует Рафаил. — Пожалуйста, — с чуть надломившимся голосом добавляет он тихо.              — Ещё не поздно отступиться. Хватит этого, хватит охоты, жертв, лицемерия. Я понимаю, к чему ведёт весь твой план, но у тебя не получится, Рафаил. Это не решение, тебе не простят.              — Тебе же простили, — расплывается в раздражённой улыбке, слишком похожей на болезненный оскал, Рафаил.              — Второй раз сценарий не сыграется, Рафаил. Не будет больше истории с пониманием злодея, не будет принятия ошибок других, это было исключение. Потому что то была аномалия, всех пострадавших восстановили, все вмешательства были стёрты Змееносцем и Дагдарионом. А кто сможет исправить то, что делаешь ты? Кто аннулирует последствия твоей попытки привлечь внимание к своему одиночеству?              — Замолчи, — резко рыкает Рафаил.              Ещё до того, как успевает вспыхнуть его пламя, взмывшая в воздух вода заточает всё тело Рафаила, кроме его головы, в крепкий кокон.              — Второй раз это не сыграется, Рафаил, — со сбивающимся дыханием, говорит Левиафан. — Мне жаль, мне бесконечно жаль, что я подал тебе такой пример. Так, как получилось со мной, у тебя не выйдет. И это не то, что надо пытаться повторить, пойми. Если ты обернёшься против своих братьев, перебьёшь всех вокруг тебя, снюхаешься с тёмными паранормальными, а потом скажешь, что тобой завладела ревность и зависть, будешь давить на то, что твои братья забыли о тебе… Нет, Рафаил, может, это сработало в моей семье, может, но в твоей сценарий будет другим. Они уничтожат тебя.              — Тебя не уничтожили, — хрипит от сжимающего всё тело водяного кокона Рафаил. — Тебя не стёрли, не заточили, тебя освободили от памяти, от боли, а потом… Они были с тобой семьёй, настоящей семьёй. Тебя заметили, тебя больше никто не бросил, про тебя больше никогда не забывали, и они тоже больше про меня не забудут.              Стискивая зубы и вжимая голову в плечи, Левиафан тяжело вздыхает, жмурится. Неужели он непонятно объясняет? Неужели не сможет найти подходящих слов? Неужели всё, что ему остаётся, это наблюдать за повторением истории, которая обречена на совершенно иной конец?              Нет, он может сделать кое-что ещё. Может поговорить с Люцифером, Михаилом, Гавриилом и Уриилом. Надеяться на то, что они смогут его услышать, надеяться на то, что они смогут найти в себе силы поговорить с Рафаилом, как бы он ни заигрался с лицемерием. Это крайняя мера, а пока ещё попытается говорить с ним сам.              — Ничего не выйдет, — с нажимом говорит Левиафан. — Ты подставил самую повёрнутую на правилах паранормальную семью, Рафаил. Ты лишил крыльев Михаила. Ты начал охоту на тех, кого покрывает Люцифер. Ты вредишь всем, но ещё больше самому себе, лишаешь себя и малейшего шанса на понимание и получение того внимания, в котором нуждаешься. Ты охотишься на своих же братьев, ты подставляешь самого себя, нападая на Первейших, надеясь, что братья за тебя заступятся? Ты перешёл грань, Рафаил. Для своей семьи ты перешёл эту грань уже слишком далеко, так что если сам не сделаешь несколько шагов назад, если не отступишь, счастливого конца не будет. Ты единственный, кто может закрыть червоточину в своей груди. Зависть и ревность, они уделяли время друг другу, но никак не тебе — думаешь, это оправдает то, что ты делаешь? То, что ты уже сделал?              Судя по изменившемуся взгляду Рафаила, слова Левиафана хотя бы немного начали до него доходить. Надо давить. Больше давить. Надо выбесить его — это показатель того, что он слышит. Это показатель того, что он чувствует то, о чём ему говорят.              — Это и делал Даня, — одними губами выпаливает Левиафан.              Интересно, случайность ли это или Даня, сам того не осознавая, чисто интуитивно вытягивал из Рафаила эмоции, отравляющие его? Нужно больше его раздражения…              — Тебе самому не кажется это жалким, Рафаил? Ты. Ты не кажешься себе жалким? — переходит в открытое наступление Левиафан. — Тебе проще устроить иллюзию геноцида, чем прийти и попытаться поговорить напрямую со своей же семьёй. Я-то хоть неосознанно это делал, а ты повторяешь за мной, в надежде на привлечение внимания. Привлечение. Внимания. Рафаил. От самого себя не тошнит? Тошнит, я знаю. И руку Гаври ты от себя оттолкнул лишь из-за того, что от себя мерзко стало. От того, как стало приятно, когда он за тебя заступился, я прав? Так обрадовался неравнодушию одного братца, что чуть от себя же не блеванул. Потому что это жалко, да?              От резко выбросившегося из тела Рафаила пламени водяной кокон, несмотря на свою толщину, в момент испаряется. Левиафан заслоняется от летящего в его сторону огня поднятой из океана водяной стеной и тут же порывается вперёд. Он хватает источающего огонь Рафаила в охапку и опрокидывает его в воду. Океан принимает Леви, как и всегда, с охотным желанием, с распростёртыми объятиями. Забирает сразу так глубоко на дно, как только может. Левиафану остаётся лишь зажимать крепче пытающегося драться Рафаила, тащить его на дно с собой.              Долгое падение вниз, время перестаёт ощущаться. Вода вокруг — бесконечная тьма, солнце не пробивается через толщу. Тишину разрывают лишь барахтающиеся звуки всё ещё пытающегося сопротивляться Рафаила. Сейчас Леви — лишь камень, привязанный к его груди, булыжник, тянущий на дно. Не даёт вырваться, не даёт крыльям встрепенуться, не позволяет улизнуть в тень.              Падение прекращается, под руками ощущается проваливающаяся поверхность песка. Темно и тихо, почти ничего вокруг. Рафаил не знал Пустоту, не знает это ощущение, оно его пугает — Леви чувствует это. Затронутые чувства, потревоженные сомнения, гнев и страх — это то, что нужно именно сейчас. Левиафан чуть ослабляет хватку, приближается к чужому лицу слепо в бесконечном мраке.              — Кричи, — выпуская изо рта последние пузыри воздуха, требует Левиафан. — Здесь можно, Рафаил.              Сливаясь с водой в цельную систему, Левиафан ощущает каждый сантиметр чужой кожи. Чувствует напряжённые до боли скулы, сжатые зубы, зажмуренные слишком сильно глаза, каменную скованность во всём теле.              — Всё внутри тебя, — вместе с океаном шепчет Левиафан. — Не надо, лучше закричи.              И всё-таки он перестаёт упрямиться. То ли слова и действия Леви довели до взрыва, то ли и так уже не было сил терпеть это всё. Крик Рафаила пронзает глубину океана, кипятит воду рядом с ним, но ледяной холод вод здесь быстро остужает, не даёт жару распространиться далеко, а когда у Рафаила срывается голос, этот холод приятно окутывает его со всех сторон, ложится на лицо нежными ладонями. После крика вырываются слёзы — Леви это знакомо. Он ничего не говорит, не собирается и не будет ничего говорить, нужно сделать лишь то, что всегда ощущалось жизненно необходимым ему самому в такие моменты. Дать тому, кто так похож, то, чего у самого не было прежде.              Руки Левиафана оплетаются бережно вокруг чужой груди, гладят дрожащую под крыльями спину. В тот момент, когда он сам точно так же лежал и кричал здесь совсем один, появилось плохое важное. Сейчас, когда на этом самом месте его отражение обнимает в ответ, появляется хорошее важное.              Когда дрожь в чужом теле стихает, Левиафан призывает к ним поближе несколько фотолюминесцентных медуз. Странно, но он делает это даже не для себя, ему почему-то не страшно быть снова здесь, в темноте. Будто всегда вся суть этого страха была не в темноте и глубине, а в том, что Леви был здесь один.              Левиафан укладывается на спине, перебирает пальцами песок дна, то и дело косясь на лежащего рядом на спине Рафаила. Он не улыбается, глядя на танцующих над ними светящихся медуз, но он однозначно заворожен их движениями и сверканием. Леви мог бы загипнотизировать этим, наверное, но сейчас он хочет лишь успокоить после выброса отравляющих эмоций.              Совершая волевое усилие над собой, Левиафан больше не косится в сторону, наблюдает за медузами, играется с ними уводящими в ту или другую сторону течениями. Леви ожидает того, что в следующий раз, когда он повернёт голову, Рафаила тут уже не будет. Но всё лежит, лежит и лежит… Леви чувствует робкое прикосновение к мизинцу. Будто бы боясь спугнуть пробившуюся сквозь все маски искренность, жмётся мизинцем к мизинцу так же осторожно.              Когда переплетённые мизинцы расслабленно тонут в песке, Леви снова поворачивает голову набок, но с той стороны всё ещё нет и намёка на улыбку или лёгкость. Может, Рафаила отпустила часть чувств, но точно не мысли. Он пытается сосредоточиться на медузах, это слишком заметно, но Леви и через это может выйти с ним на связь.              Над их головами медузы складываются лишь в одно светящееся слово на иврите. «Улыбнись». Первая реакция на эту просьбу противоположно понятию улыбки, Рафаила сжимает от всколыхнувшей изнутри дрожи. Но он пытается, правда пытается выдавить из себя нормальную улыбку.              — Забей, это слишком жутко выглядит, всех моих медуз распугаешь, — говорит сквозь толщу воды Левиафан, приближаясь к уху.              О, а то есть вот это замечание его улыбаться заставило. Не просто улыбнуться, а засмеяться.              — Вытащить тебя на поверхность?              Рафаил резко качает головой.              — Значит, позже, — мягко улыбается Левиафан, прикрывая глаза.              Сейчас многое ощущается важным. Многое, но только не то, на сколько времени затянется это «позже».              

***

             Задвигается за спиной электронная дверь, кладётся на верхнюю часть полки с обувью ключ-карта. Адриан старается двигаться максимально тихо. Разувается, проходит по темноте, с включенным ночным видением на оптике по дому беззвучно. Через минуту понимает, что беззвучность была лишней, потому что дома никого нет.              Не сдерживая в себе тяжёлый вздох, Адриан проходит на кухню, ставит вариться кофе. Оказываясь на так и оставшемся после ночёвки Кармен разложенном диване, Адриан забирается через оптику в контакты. Из-за того, что Поз не принимает, а наоборот, сбрасывает звонки становится дурно.       

      Где ты?

      

      Дома, не могу сейчас говорить              Хмурясь, сомневаясь больше в собственном зрении, чем в честности Димы, Адриан проходит ещё раз по всей квартире. Заглядывает на балкон, в душевую — везде пусто.

      Но ты не дома, Поз

      

      В смысле?       А, блять, нет, не у нас       У мамы              Легче не становится от слова совсем. Хотя, конечно, часть волнения отходит, просто её замещает тут же волнение по другому случаю.              Ты уже вернулся?       Я думал, ты останешься у своих ночевать       Ты всегда остаёшься, поэтому я и решил к маме       

      Не хотел спать на диване или с Журавлём

      Не хочу я спать с ебучими брёвнами :)

      

      Башку бы ему проверить, вот правда       

      Как мама?

      

      Сбежал от неё под предлогом перекурить       Просто уже не вывозил       Думал, скажу, что на перекур, хоть не обижу       Но она начала сокрушаться на тему моих лёгких       

      Она бы не волновалась, если бы знала, какая

      у тебя теперь регенерация

      

      Ага       Тогда она бы ударилась в религиозный психоз       Очередной              Адриан заливает в кружку со сварившимся кофе сливки, даже не глядя, смотрит куда-то сквозь предметы и переписку.       

      Она принимает лекарства?

             Судя по количеству таблеток — нет       

      Может, это новая пачка?

      

      Я пометил последний пузырёк       Это он же, Адри       Она нихера не принимает       Мне ничего не остаётся, кроме того,       чтобы сдать её на принудительное лечение       

      Ей там будет страшно

             Конечно. Она думает, что в психбольницах людей       чипируют и отправляют работать на Арасаку       А Арасакой правят пришельцы из других миров       Хах, в целом, в итоге она оказалась права       Хотя нихера       В её голове этих пришельцев дохера и все они       выглядят как Пол Маккартни       

      Вечер трудного дня, да?

             Ненавижу твои каламбуры              Из Адриана вырывается усталая улыбка. Он усаживается в кресле с кружкой, делает первый глоток, глядя вверх, на потолок с узором из пчёл и цветов.              Пока перед оптикой высвечивается тревожное «печатает...», Адриан заканчивает с кофе и уже принимается грызть лимонные леденцы.              Она опять спрашивает у меня всё про то же,       я не знаю, как ей сказать, Адри. Мне кажется,       малейший намёк на угрозу в мою сторону, и она       точно что-нибудь с собой сделает. Спрашивает у       меня про бывшую жену, думает, что у нас тяжёлое       время, а я не знаю, как ей снова сказать о том, что       произошло на самом деле. В прошлый раз, когда       я сказал ей, что моя «жена» оказалась приставленным       ко мне агентом, который следил за каждым моим шагом,       у неё случилась такая сильная истерика, что сердце не       выдержало. Она забыла об этом разговоре, забыла о том,       что лежала в больнице. И при этом это не деменция, её       психика вымещает всё, что ей хоть чуточку не понравится, из       памяти. И при этом она же создаёт в её голове весь этот бред       про теории заговоров, чипирование, секретные опыты       правительства и прочую чушь. Отца больше нет, я не в состоянии       заботиться о ней. Так я говорю себе, но на деле, наверное, правда       в том, что я просто не хочу посвящать всё это время наблюдению       за медленной смертью. Вся её жизнь — медленная смерть у меня       на глазах. Наверняка я об этом пожалею, наверняка потом буду       думать, что я мудак, но я не вижу лучшего варианта, чем положить       её в лечебницу. Там за ней присмотрят, лучше, чем я, однозначно.              Поз ещё что-то печатает, но, судя по переставшему мигать «печатает...», прекращает и стирает то, что уже написал.              «Он хотел написать что-то ещё, — говорит Андрей. — Попроси его написать то, что он хотел. Это может быть важно».       «Может быть? — переспрашивает Стейтфилд. — Это наверняка важно. Он всегда затыкается, когда надо сказать что-то нам. Он хотел написать что-то, касающееся нас. Только вот в итоге решил не ворошить нам нервы. Нет уж, пусть договаривает».              — Он и так в херовом состоянии, зачем ещё мне его тревожить? — фыркает Адриан.              Игнорируя срущихся Андрея и Стейтфилда в своей голове, Адриан пишет слова поддержки. Дима принимает верное решение, и ему не стоит думать об этом в таком ключе, будто бы он избавляется от больной матери. В больнице за ней будут следить, давать ей все нужные препараты. Там она будет под должным присмотром — это правильный шаг, а не эгоистичный.              Ответ Адриан не получает, в целом и из сети Дима пропадает. Наверное, мама начала вытягивать его с балкона.              Уснуть никак не получается, хотя организму вообще-то стоило бы поспать хотя бы шесть часов. Даже Андрей со Стейтфилдом затихли, будто бы затаили дыхание, лишь бы сон не спугнуть, а его всё нет и нет.              Желание спать приходит, когда возвращается Поз. Он оказывается в кровати достаточно быстро, спрашивает по большей части о том, что было у Бурого, но, кажется, избегает разговоров о том, что было у него дома. Адриан спрашивает, прочитал ли Дима его сообщение, всё-таки возвращаются к этой теме — Поз от этого явно не в восторге. Он устал, а Адриан затягивает обратно в то, что и так забирает силы.              Стоит об этом подумать, как Адриану начинает казаться, что он только и делает, что грузит Поза. Дима умеет его успокаивать, а умеет ли вообще Адриан успокаивать его? Или может только глубже в тревогу и себя, и всех рядом с собой закапывать? От этих мыслей прошибает холодной дрожью изнутри.              — Отдыхай, завтра со всем разберёмся, — натягивая улыбку, шепчет Адриан.              Как можно осторожнее, чтобы не потревожить своим весом матрац, Адриан переворачивается на другой бок. Пытается спрятать лицо в тени спальни, чтобы, не дай Бог, Позом ни была замечена ни одна эмоция. Чтобы не тревожить его, чтобы дать отдохнуть, чтобы не заставлять волноваться за Фелиоса.              Вместо ответа на пожелание спокойной ночи — абсолютная тишина. Тревога скручивает мышцы тела, обдаёт холодом кожу. Стейтфилд давит на мозги, впервые попадает по больному месту именно Адриана.              «Так значит в этой жизни кому-то повезло на неуравновешенную мамочку? И поэтому он выбрал неуравновешенного партнёра. Помнится, когда Пёс пытался вести нам терапию, он рассказывал что-то про подобное. Может, через одного неуравновешенного хотел закрыть гештальт с другим? С другой стороны, наверняка это безумно утомительно. Как он тянет и её, и тебя? Если ты не считаешь его грузом для нас, может, пора задуматься о том, не являемся ли мы грузом для него? Мне кажется, ещё как являемся. Может, именно это он и хотел написать, но в итоге стёр? Может, хотел сказать, что ты стал для него грузом? Одно дело родственники, даже если не по крови, семья будет тебя терпеть, это принудительный коллектив, там не выбирают. А вот он терпеть тебя вовсе не обязан… Как же тебя называет папочка? Ах да, Адриан «99 проблем» Фелиос».              Ему и правда удалось, всё-таки нашёл больное место, личный Адрианов загон — и надавил на него с характерной лёгкостью и высокомерием.              Адриан, сколько себя рядом с Позом помнит, вечно задавался вопросом о том, когда ему надоест терпеть. Казалось, что точкой станет ещё тот день, когда Адриан, потеряв контроль над собой, вырывал себе проклятые стимуляторы зубами. Дима не захотел их давать, но Адриан не отступил, а решил забрать нужное ему силой. После этого Поз должен был сделать вид, что никакого Фелиоса в его жизни никогда не существовало, но он снова и снова, как бы Адриан ни проёбывался перед ним, всё время прощал.              В голову то и дело возвращается одна лишь мысль. Она была всегда, но с возвращением памяти о прежних жизнях стала сильнее. Однажды, в один момент, когда терпение и силы на понимание закончатся, Поз от него уйдёт. Как уходил всегда, и не важно, что причины иногда были другими, суть одна и та же.              Обычно в тот момент, когда тревога по этому поводу вновь Адриана догоняет, ему хватает наглости спрашивать, говорить с Позом напрямую. И Дима всегда отвечает, успокаивает. Сейчас задать уже приевшиеся вопросы, засыпать наверняка надоевшими сомнениями Поза, который и так вымотан чужой проблемной головой… Сейчас Адриан не может себе этого позволить.              Вопросы и сомнения, странная вина перед убитой Лойтресс, не сдвигающийся с мёртвой точки процесс с проклятой сектой, гул голосов в голове, осознание того, что его недообещания Дане невыполнимы. Всё это жжёт изнутри, кажется, плавит титановые кости, заставляя жидкий металл выжигать мышцы и нервы, тело ломит, подскакивает от переизбытка стресса температура — уже знакомо. И тем не менее, невзирая на нервную тахикардию, Адриан может создавать иллюзию ровного и спокойного дыхания. Несмотря на усилившийся в десять раз тремор, может спокойно это спрятать в тени спальни, лёжа к Позу спиной.              — Мне кажется, я всех подвожу.              Промаргиваясь от слёз, Адриан растерянно хмурится. Сейчас так сложно отличить реальные звуки от шума в голове, мысль, будто бы его собственная, но она сказана не его голосом. Не одним из его голосов. Эти слова на тихом тяжёлом выдохе вырвались из Димы.              Даже прекрасно понимая, что это был его голос, Адриан, переворачиваясь на спину, смотрит недоверчиво, до последнего сомневается в том, что ему не послышалось. Потому что это бред, потому что Поз — уж точно не тот, кто подводит кого бы то ни было. Только вот его открытые, смотрящие пусто в потолок глаза и пролёгшие под ними тени, побледневшее лицо и поверхностное дыхание подтверждают, говорят Адриану: «Это действительно сказал он».              — Не успеваю за всем происходящим. Или я просто использую это как оправдание, — тихо говорит Дима, прикрывая глаза. Его голос звучит ровно, но это не про спокойствие, а про абсолютную эмоциональную выжатость. — Не могу обеспечить лечение и опеку маме. Сбросил её на клинику, Кармен — на Окс и Серёжу, тебя — на Бурого. Только и делаю, что перекладываю ответственность на других, перевешиваю то, что должен делать сам.              — Поз, ты все последние сутки, даже больше, был рядом со мной. С Кармен — не меньше. Не глупи, — загребая двумя руками в бережные объятия, шепчет Адриан. — Ты делаешь очень много, даже не думай это преуменьшать.              Дима снова ничего не отвечает. Начинает замыкаться в себе, и за всё время Адриан нашёл лишь один способ вытянуть из этого состояния. Да пусть и один, главное, что рабочий.              — Вставай, — вытягивая за руки из кровати, просит Адриан. — Вставай-вставай, — с улыбкой повторяет он, когда Поз начинает недовольно бухтеть. — Ночная прогулка.              — Я ничего не хочу…              — Сейчас — может, но надо только выйти из дома.              Быстро одевшись, Адриан помогает Позу собраться, вытягивает его из квартиры, прихватив с собой только Димины телефон и наушники. Пока спускаются в лифте, Адриан всовывает один беспроводной наушник Диме, второй — себе. Приятно привычно играет «Snap Out Of It».              Мне кажется, я всё запустил…       Но ты выбрось это из головы,       Пока не выйдешь из оцепенения,       И ещё ничего не ясно,       Но я буду рядом.              Дурачества Адриана по пути к круглосуточному магазину, его подпевания и танцы во время ходьбы задом наперёд — всё это заставляет Поза наконец-то улыбаться. С тихим смехом он пытается закрыть Адриану рот, когда он начинает орать одну из строчек песни во всё горло посреди спящей улицы Питера. Впрочем, на третьем повторе песни по кругу Дима и сам начинает подпевать, разве что одними губами, но и пусть.              Продавщица в магазине косится на Адриана крайне подозрительно, но он этого явно не замечает, потому что, игнорируя все невербальные сигналы Поза, скользит по вымытой плитке от одного стенда к другому. В корзинку летит, кажется, всё подряд, но на самом деле подбор продуктов не случаен.              Шоколад — Поз рассказывал как-то про стимуляцию выработки серотонина. Четыре апельсина — однажды Дима рассказывал о том, как на Новый год в Союзе приходилось делить одну штуку на троих, вроде, и вкусно, но при этом и грустно от того, как мало. Три пакетика лимонных леденцов Адриан берёт уже для себя — его личный наркотик. За ними в корзину летит коробка яблочного сока, а за ней — пакетик с ореховым ассорти (тоже как-то влияет на настроение, но Адриан не помнит точно).              Женщина на кассе явно готовилась к тому, что Адриан сейчас с этой корзиной просто выбежит из магазина, потому что, когда он подходит к кассам самообслуживания, выглядит донельзя удивлённой. Склоняясь к свободному от наушника уху Димы, Адриан спрашивает, неужели он выглядит таким ненадёжным? В ответ, поправляя очки, усмехаясь, Поз интересуется, сколько раз за свою кочевническую жизнь Адриан действительно расплатился за продукты, а не ограбил какой-нибудь грузовик. Можно подумать…              По дороге к следующему пункту назначения Адриан продолжает веселить. Ему даже не нужно устраивать какое-то особое представление, достаточно просто быть собой, чтобы Поз посмеивался и успокаивал с совершенно неискренней важностью.              Иногда даже пугает то, как легко и быстро Адриан может забить на собственное состояние, если увидит, что Позу или кому-то из близких херово. Все собственные тревоги моментально отходят на задний план, первостепенная задача — расшатать, развеселить, успокоить того, кто дорог. Дима на самом-то деле мог бы этим пользоваться, отвлекать от херовых чувств и мыслей, имитируя плохое настроение. Только вот он никогда не станет, потому что… Да потому что Поз, и этим всё сказано.              Следующий пункт назначения — крыша двадцатиэтажки, дома, в котором находится их квартира. Может показаться, что вести человека, находящегося в душевном раздрае, на открытую крышу — дурная затея, но в том, что Дима не решит вообразить себя птицей, Адриан уверен на миллион из ста процентов. Иначе бы ни одним пальцем ноги ни на какую крышу он бы Поза не выпустил…              Усаживаясь на краю крыши, Адриан без задней мысли переключает песню, принимается распаковывать пакет.              — Тебе не кажется, что песня «Остановите мир, я хочу сойти с тобой» — двусмысленный выбор для посиделок на крыше? — усмехается Дима, присаживаясь на краю, свешивая с крыши ноги.              — Никаких суицидальных намёков, клянусь, — прикладывая немного дрожащую ладонь к сердцу, заверяет, улыбаясь, Адриан.              — Даже как-то непривычно. Я имею в виду, что во всех жизнях ты так и тянулся к самоубийству, а тут вдруг жизнь — это круто, суицид — это не выход, вся херня. С другой стороны, ты просто перешёл от слов к делу.              — На что это ты намекаешь? — с нарочито возмущённым смешком спрашивает Адриан. — Из меня самоубийца, как из тебя Святая Мария, Поз.              — Не ты ли недавно спрашивал, под каким углом лучше прыгать с балкона?              — Я просто отвлекал твоё внимание от того, что закрутил с этой сектой, — бубнит Фелиос, всовывая в руки Поза шоколадку. — Это был просто отвлекающий манёвр и никаких реальных суицидальных мыслей.              — К чёрту думать, надо делать, да? — всё не унимается Дима.              — Я не самоубийца.              — Да-а-а. Ты не самоубийца, ты просто заменил почти всё своё тело на хром, разъебал ещё больше своё и так разъёбанное сознание. Ты не самоубийца, просто ездишь на байке по Пустошам со скоростью сто километров в час, а про езду на Шмеле и говорить нечего. Ты не самоубийца, тебя просто прёт от вкуса собственной крови во рту и ты нарываешься получить по роже от любого, от кого только можно.              — Прежние воплощения были душками? — с хитрой улыбкой тянет Адриан.              — Из них такие же душки, как из тебя прилежный водитель.              — Я охуенный водитель.              — Охуенный, — с улыбкой кивает Дима. — Но нихуя не прилежный.              Что-то Адриану подсказывает, что будь он хоть на треть менее бешеным, чем он есть, Дима на него даже не взглянул бы в известном смысле этого выражения.              — Расскажи о них побольше, точнее о твоём отношении к ним, — просит Адриан, принимаясь чистить апельсин.              — Ты о прошлых воплощениях? Разве ты не помнишь всё?              — Только отрывками и… Это похоже на то, словно бы мне дали палённый брейнданс, где-то всё выкручено на максимум, а где-то — темнота.              — Заставляет в очередной раз задуматься о том, насколько повреждено твоё сознание, — хмурясь, вздыхает Поз. — Зря я отказался от крыльев. Будь я до сих пор ангелом, я бы смог…              — Мне куда больше нравится то, что ты демон, — перебивает Адриан, не давая уйти в самобичевание. — Если бы я спал с ангелом, я бы чувствовал, будто совершаю святотатство. А так можно скинуть на то, что ты меня совратил, — деловито кивает Адриан, но всё-таки не сдерживает смеха, глядя на показательно закатывающего глаза Поза.              Закончив чистить апельсин, Адриан скидывает кожуру с крыши, разумеется, это действие сопровождается осуждающим взглядом поверх очков. Похуй, органика, разложится. Куда важнее дрожащий от довольства выдох Димы, когда первая долька оказывается у него во рту.              Продолжая чистить апельсины для Поза, уминающего их за минуту, Адриан не отводит взгляда от его лица. В очках отражаются немногочисленные в их спальном районе огоньки, иногда из-за отблесков не видно глаз, но Адриан с точностью может определить, когда эти глаза смотрят на него.              Почему-то именно в этот момент он вдруг понимает, что редко говорит Позу о чувствах первым. Обычно скорее выпрашивает признания у него — не важно, просит ли словами, иногда Диме хватает и одного взгляда, чтобы понять, как нужны эти слова. Сейчас же Поз сам выглядит так, будто бы ему очень нужно услышать.              — Я очень сильно тебя люблю.              Поз косится на него с таким видом, с каким смотрят на забытую в общественном месте большую сумку.              — Я не собираюсь прыгать с крыши. Правда, — прыскает со смеху Адриан. — Мне стоит говорить это чаще, раз ты так удивляешься этим словам от меня…              — О том, что ты меня любишь, или о том, что ты не будешь прыгать с крыши? — быстро промаргиваясь, усмехается Поз.              — Да-да, посмейся, — бурчит Адриан. — Серьёзно, Поз. Ты поразительный, я не знаю, как тебя вообще можно не любить. Но в то же время не знаю, что делать с тем, как сильно тебя люблю я. Иногда это становится похожим на одержимость, и мне-то в целом похер, я бы просто напридумывал тебе каламбуров на тему одержимости с учётом того, кто ты сейчас по своей природе, — с улыбкой тянет Адриан, болтая свешенными с крыши ногами. — Просто вокруг так много ебучих мозгоправов, говорящих о здоровых отношениях и прочей нудистике…              — Ты про Даню, Арса и Виктора? — с мягкой улыбкой уточняет Поз, Адриан лишь сдержанно кивает. — Философствовать они могут сколько угодно, но у самих-то не то чтобы всё по сценарию «здоровых» отношений. Забей на это, Адри.              — Я просто не хочу быть для тебя обузой, — говорит первее, чем успевает подумать.              Адриан жмурится, прикусывая кончик языка, только вот смысла от этого уже никакого нет — поздно. Теперь придётся разворачивать мысль, потому что Поз не отстанет, пока все переживания не будут озвучены. Да и Адриан сам уже не успокоится.              — Не знаю, как это сформулировать, чтобы не звучало так, будто бы я напрашиваюсь на внимание, комплименты и признания, — дрожаще вздыхает Фелиос, бегая взволнованным взглядом по Диминому лицу. — Я знаю, что никто из нас не идеален, даже ты, но блять…              — Попрошу. Я ещё как идеален.              — О да, — сыплется со смеху Адриан, стукаясь голенью о бок Диминой стопы. — На тебе всегда было и остаётся чертовски много ответственности, Поз. Твоя работа — одна сплошная ответственность за чужие жизни, ты спасаешь их. Я, конечно, тоже периодически спасаю чью-то жизнь, но обычно я всё-таки разбираю уже постфактум причину смерти…              — Не забывай, что я изначально тоже этим занимался. Да, как медик, но всё же работал с трупами и…              — Но сейчас ты спасаешь жизни. Каждый чёртов день, Поз. Мало тебе было морга и риперского дела, ты в классическую хирургию полез. Что с тобой не так вообще? Твой аппетит в медицине возможно утолить? — с напускной претензией спрашивает Адриан.              — М, вряд ли, — с усмешкой пожимает плечами Дима.              — Тебе может казаться, что ты отказываешься от ответственности, даже не попытавшись её на себя взять, но это не так, — продолжает спокойно Адриан. — Во-первых, ты действительно устал от того, чтобы брать всё на себя, потому что чисто по сути твоей работы ты всё время брал всё на себя. Во-вторых, именно как специалист ты понимаешь, что твоей маме будет лучше в клинике. Ты же не стал бы держать человека с язвой желудка у себя дома, ты бы повёз его в больницу. Потому что там нужные специалисты и оборудование, нужные условия и всё такое. Так чем этот пример отличается от ситуации с мамой, Поз? Тем, что она твоя мама? Разве мы уже не обсуждали необходимость эмоционально отстраняться от близких, когда дело касается медицины или расследований?              — Обсуждали, да, просто…              — Никаких «просто», всё так и есть, нужно отстраняться эмоционально, Поз. Чтобы голова была чистой, чтобы на эмоциях ты не сделал глупость, которая только хуже всё сделает. А если ты продолжишь думать в том же русле, если начнёшь ещё себя винить за то, что не лечишь, не заботишься о каждом своём близком самостоятельно — ты наверняка сделаешь какую-то вредящую глупость. Я не говорю тебе забить на всех нас, я хочу, чтобы ты понял, что ты, обычный ты, в трезвом состоянии ума и так делаешь огромное количество важных вещей. И ты даже не задумываешься об этом, ты просто делаешь, без задней мысли. Может, поэтому ты и не понимаешь, насколько это важно.              Судя по тому, как Поз хмурится, как смотрит потерянно, он и правда не понимает, о чём речь.              — Тебе кажется, что ты недостаточно делаешь для близких или?..              — Мне кажется, я вообще не делаю ничего для близких, — морщится Дима.              — Ну пиздец. Приехали, — гулко сглатывая, выпячивается на Поза Адриан. — Даня там возродил практику?              — Это не беды с башкой, это просто наблюдение, — резко качает головой Поз. — Все мои близкие делают что-то особенное и важное для меня, а я просто живу и работаю рядом с ними, блять. Вы с Шастом не раз прикрывали и спасали меня в Найт-сити, Арс обеспечил меня здесь жильём и работой после возвращения, в Найт-сити с этим выручила Олекса, а я…              — А ты не раз вытащил меня, Шаста и Бурого с того света. Всего лишь, — почти не язвительно добавляет Адриан.              — Это просто моя работа, это не что-то особенное…              — Поз, я ведь и сбросить с крыши могу. А что? Ты больше не человек, восстановишься. Ты издеваешься? Какая нахер просто работа??? Хорошо, в таком случае, я тоже никогда тебе не помогал, это наполовину профдеформация, наполовину устои кочевников. И Шаст с Бурым тоже не помогали, у них просто характер добродушный. А вот Олекса на самом деле в тебе увидела потенциал для дополнительного заработка и только поэтому отдала тебе помещение при эзотерике в качестве клиники. Никто тебе не помогал, никто не делал для тебя ничего важного, Поз. Это так, «просто».              — Послушай…              — Нет, это ты слушай, — твёрдо прерывает Адриан, тыча в грудь. — Ты сделал для нас всех столько, что никакие наши поступки, вместе взятые, не окупят и половины твоей помощи. Я знаю, что ты это знаешь. У тебя просто сегодня мозги не на месте, — неоднозначно машет ладонью у головы Адриан. — Это всё эмоции и приходящие с ними глупые мысли. Я уверен, что ты знаешь, чего стоит твоя помощь и поддержка. Знаешь наверняка. Если не знаешь, то, получается, я тебя совсем не знаю. А я тебя, блять, знаю, Поз, вот не надо.              На всю эту бурчащую проповедь Дима в конце концов улыбается, прижимаясь виском к Адриановому плечу. Всё он знает, у всех случаются временные бзики, заставляющие сомневаться в том, что Земля вокруг Солнца вращается. Иногда эмоции заставляют усомниться даже в базовых, абсолютно понятных вещах.              Поз это прекрасно понимает. Понимает, что просто поддался херовым эмоциям, они копились в нём последние дни, а после визита к матери добили. Дима наверняка знает, что всё это уходящее, с утра, с передышкой как рукой снимет, но сам факт того, что он может в эти моменты показать перечащую всей его рациональной сути эмоциональную слабость именно ему, Адриану, невероятно льстит. В любом случае Адриану нельзя на чувство этой лести поддаваться. Моменты, когда он вправляет Диме мозги, а не наоборот, крайне редки, но Фелиос справляется с ними так же хорошо, как справляется с такими моментами Поз.              — Просто спасает наши жизни. Пиздец. Ну и охуевший же ты, Поз.              Дима тихо смеётся, тулится боком вплотную, обнимая за руку. Адриан расслабленно выдыхает.              — Расскажи, что было в этот день, — тихо просит Поз.              У Адриана в личной системе, как и во многих телефонах, есть функция «В этот день...», которая собирает информацию с разных лет и показывает, что в каком году ты делал именно в эту дату. В отличие от Диминого телефона, система Адриана собирает данные не только в галерее снимков, но и по перепискам, записям в заметках и даже в звонках, аудио которых Адриан для чего-то сохраняет.              Это всегда было полезно для работы, это сохранение всего подряд помогало найти дополнительную информацию для расследований, связать несвязуемое. Но в последние два года Адриан не заглядывает в папки с фильтрами по событиям или фамилиям, лишь смотрит подборки того, что произошло в этот же день в прошедшие года. Однажды рассказал об этом Диме, спросив, не хочет ли он послушать, чем был примечателен конкретный день в прошлом, а потом это превратилось в регулярную традицию.              Может, не каждый день, но минимум раз в неделю Поз интересовался, что интересного было в сегодняшнюю дату. То ли от этого просыпается какая-то ностальгия, потому что часто выпадают дни, когда Адриан записывался для чего-то на приём к Позу, то ли Дима его так дополнительно узнавал. Иногда кажется, что ему интересны даже самые скучные вещи, самые неприметные дни лишь потому, что эти вещи и дни были в жизни Адриана.              — Давай посмотрим, — заползая через оптику в нужный раздел системы, с улыбкой тянет Адриан. — М-м-м, ничего интересного, менял шины, грабили мелитеховцев, о, ха-ха. В этот день была создана заметка «научить Шаста ездить на байке».              — Никогда не видел его на байке. Не получилось научить? — усмехается Поз.              — Ему было слишком страшно, — надувая губу, жалобно тянет Адриан. — Он-то в итоге научился, но больше не ездил, сказал, что это слишком небезопасно.              — И он прав, — многозначительно хмыкает Дима.              — Зануды-ы-ы. Хм, что ещё? О. «Съездить в город за подарком Клариссе, купить цветные диски». У Клариссы через неделю День рождения. Хм, она Лев, получается?              — Понятия не имею, это не моя тема.              — Тогда прости мою фанатичность в этом моменте, но я недавно начал разгонять в мыслях, что, ну… Бля, ладно, забей, поехали дальше.              — Нет-нет, договаривай уж, — чуть пихая локтем, посмеивается Поз.              — Да блять, ну ты же не любишь всю эту муть с астрологией и знаками зодиака, не важно, проехали, — смущённо бормочет Адриан, лихорадочно ища в подборке что-то, за что можно зацепиться для резкого перевода темы.              — Адри. Просто скажи, серьёзно. Если Олеся запугала тебя какими-то гороскопами, лучше мне это знать.              — Я сам себе это придумал, — сдаваясь, вздыхает Адриан. — И это не что-то плохое, наоборот… По-романтичному глупое.              — Теперь мне ещё интереснее, — расплывается в улыбке Поз.              — Я просто думал, ну, — Адриан сглатывает гулко, бегает взволнованным взглядом по тёмным окнам высотки напротив. И заметно краснеет. — Наши с тобой знаки, они оба считаются воздушными, принадлежащими воздушной стихии, так?              — Ну да, вроде как.              — И вот я что-то подумал, ну, — Адриан неловко стучит висящими с крыши стопами друг об друга. — Раньше, в прежних жизнях, мы были ветрами, дующими из противоположных сторон света. Мы просто врезались друг в друга и либо обнуляли друг друга, либо сталкивались — и нас откидывало в противоположные стороны. Но в этот раз, мне кажется, — голос становится совсем скачущим, дрожащим. — В этой жизни мы с тобой ветра одной части света. Не знаю уж южные или северные, восточные или западные, но это и не так важно. Важно то, что мы движемся вместе, в одном направлении и, ну, делаем друг друга сильнее. Что-то в этом роде, — с уже пунцовым лицом и сипящим голосом заканчивает Адриан, резко закрывая глаза. — Это совсем глупо, да? Мне же, блять, не пятнадцать, чтобы такое разгонять, даже если только в уме. А я мало того, что в уме, ещё и тебе это прямо рассказываю. Какой ужас…              — Знаешь, что, как я думаю, на самом деле ужас? — с хитрой улыбкой тянет Дима, заглядывая напрямую в глаза, положив подбородок на плечо. — Думаю, ужас — то, насколько ты заигрался в плохого парня, раз тебе так неловко говорить вот такие глупости. Тебе уже по возрасту не идёт, Адри, прекращай.              — Да ну тебя, — краснея уже до ворота майки, бормочет себе под нос Адриан. Опровергает слова про возраст совершенно нехарактерной его возрасту реакцией.              — Ты визуализировал через стихии, а я через буквальные образы, — отсмеявшись, уже лишь с мягкой улыбкой шепчет Поз, прикрывая глаза. — Если Близнецы это про двоякость, разность начального и приобретённого, то две мои части, две мои крайности всегда найдут баланс на твоих весах. И у кого из нас в голове глупости? — легонько бодая лбом в плечо, тихо посмеивается Дима.              — Да уж, Поз… Твоя глупость даже мою перебивает.              — Засранец, — морща нос, негодующе качает головой Дима. — Красный, как рак, засранец.              — Это просто освещение такое. Видишь, внизу светофор красным горит? — заверяюще кивая, тычет вниз Адриан. — Это он мне на лицо светит и тебе кажется…              — Да-да, с двадцати этажей ему досвечивает светофор, ага.              — Ты знаешь, что у красного из всего светового спектра — самая длинная волна излучения света? Поэтому останавливающий цвет светофора и выбрали красным, — продолжает кивать с важным лицом Адриан. — Я не уверен, что назвал всё правильными словами, в физике я, как ты в балете, но…              Стоит Позу начать щипаться, строить важное лицо больше не получается. Впрочем, и развить игру с щипками и тычками Дима не позволяет, хотя сам начал. Видите ли, место слишком небезопасное, а по крайней мере один из них всё ещё смертен. Ну, это как посмотреть, да?..              — Всё, пошли к курилке, по сигарете и домой, — вставая с края крыши и оттаскивая от него Адриана, наставляет Поз.              Он уходит вперёд, закуривает, отвлекаясь на танцующую перед окном женщину, только усмехается тихо, думая про себя, что хоть у кого-то этот вечер явно был вдохновляющим, а не разряжающим. С другой стороны, может, у этой особы тоже случилось что-то херовое, а танцы, как и любая физическая активность, помогают справиться с выбросом гормонов, вызывающих неприятные эмоции.              Всё-таки, чисто из приличия Поз отводит взгляд от чужого окна, поворачивается к Адриану, чтобы попросить переключить песню. Только вот рядом, на привычном месте в курилке Адриана не оказывается. Дима выглядывает из-за прохода маленькой будки на крышу. Продолжающая гореть на кончике красным огоньком сигарета быстро отбрасывается в урну, стоит Позу увидеть высвобожденные из рук, горящие таким же красным клинки.              Первая мысль — на крышу кто-то заявился, и почему-то на появление этого кого-то у Адриана первой реакцией стала агрессия. Только вот крыша пуста.              Вторая мысль — клинки выскочили рефлекторно, от злости, потому что один из голосов в Адриановой голове ляпнул что-то не то. Только вот других признаков злости и конфликта (пусть и внутри головы) Поз не видит, Адриан пугающе недвижим.              Подходить к нему близко сейчас — синоним к слову «самоубийство», поэтому Дима старается окликнуть издалека, на расстоянии. Ни ответа, ни какой невербальной реакции в ответ — ничего. Ладно, всё-таки Позу пора перестать забывать о том, что убить его теперь не так просто. Ну проткнёт его Адриан своим клинком — ничего страшного, залечится.              От первого же контакта, от одного лишь прикосновения к лопатке Адриан приходит в себя. Моргает учащённо, смотрит по сторонам растерянно, будто бы не понимает, где находится, не может вспомнить, как тут оказался.              — Что-то я выпал, — возвращая себе контроль, пряча клинки, усмехается тихо Адриан.              Поз знает и этот взгляд, и этот тембр голоса. Пытается показывать, что всё в порядке, что всё по плану, но что-то явно не так, и он это знает.              — Что это было? — спрашивает напрямую, пока спокойно и терпеливо.              — М? Да так, ты же знаешь, в голове непорядок, — складывая руки за спиной, качаясь с пятки на носок, легкомысленно пожимает плечами Адриан. — Голоса срутся со мной, голоса срутся между собой. Стейтфилд — мудак, Молох — тёмный языческий бог, а Андрей — пацифист, и это, блять, хуже всего прочего, — с широко раскрытыми глазами, ускоренно кивает Адриан.              — То есть, когда начинаешь говорить с ними, настолько глубоко погружаешься в свою голову, что даже не слышишь реальность? — даже не стараясь спрятать в голосе скепсис, спрашивает Поз.              — Ну да. Вполне логично, разве нет?              — Не особо, потому что я уже видел, как ты с ними общался, и при этом ты сохранял связь с реальным миром, — начинает давить Дима.              — Это зависит от разговора, — фыркает с улыбкой Адриан. — Это как у тебя с приставкой. Иногда ты можешь замечать и реальность, и игру, но иногда погружаешься настолько глубоко, что вообще ничего, кроме экрана, не замечаешь. Поединки с боссами, например, ты же на них всегда теряешь связь с реальным миром, Поз.              — И какой босс в твоей игре?              — Что? В смысле? — усмешка уголком губ выглядит нервной и натянутой.              — Ну, о чём вы там говорили, кто из этой троицы или какая тема для тебя босс, главный противник, заставляющий сконцентрироваться на себе настолько? — взмахивая ладонью, продолжает расспрашивать Дима.              — Поз, ты на меня давишь, — отступая на шаг назад, так и оставляя руки за спиной, прерывисто смеётся Адриан. — Ты же знаешь, что я сейчас надумаю кучу всякой херни, ты зачем на меня давишь, а?              — Руки. Сюда. Быстро, — протягивая поднятую к небу ладонь, твёрдо чеканит Поз.              — Задерживаете, товарищ майор? Не вижу при вас наручников.              Не собираясь продолжать эту нелепую игру, Дима облаком дыма перемещается за секунду за спину, выдёргивает руку, наступая с силой Адриану на ногу, чтобы не рыпался. А потом видит — пиздец.              — Это не то, чем кажется, — выпаливает Адриан. — Это просто стресс, нагрузка на нервную систему, это не!..              — Это оно, Адриан, блять, это точно оно, — сдёргивая с переносицы очки, зажимая её пальцами, шипит Дима.              — Если бы я знал, что это киберпсихоз, я бы не стал прятать, а это не киберпсихоз, так что…              Поз его не дослушивает, затаскивает силком в тень, даже не говорит ничего, просто притягивает его, как нашкодившего кота за шкирку, в лабораторию Бельфегора.              Не спрашивая у Бельфи разрешения, а ставя его перед фактом необходимости, Дима затягивает в комнату диагностики. С отданным приказом немного потерянного Бельфегора Рарог начинает общий анализ всех систем организма.              Попросив Бельфегора присмотреть, проследить за тем, чтобы Адриан не сбежал, Поз перемещается по тени в квартиру Салазара. Плевать, что сейчас только пять утра, нужно найти Зара и заключать грёбаный контракт для предотвращения развития киберпсихоза. Действовать по той же тактике, что и с Бурым. Только вот ни Зара, ни Олеси в квартире Дима не находит. Дима начинает звонить, но вместо привычных гудков слышит, что абонент находится вне зоны действия сети. Кажется, такого в прошлой Диминой жизни, в ангельском воплощении вообще не было.              Таким же ответом заканчиваются звонки Дане, Асми и Антону с Арсом. В доме кочевников не находит Бурого и Мефистофеля. До последнего стараясь сохранять спокойствие, Дима внимательнее проверяет дом кочевников, обходит его и с улицы, надеясь найти семейку отрубившимися на заднем дворе, но и там пусто. В спину резко что-то утыкается…              — Заблудился? — охриплым со сна голосом и с неприкрытой агрессией спрашивает Кларисса. — Подсказать, в какую сторону «нахуй» или?.. Док? — резко отступая назад, убирая от Диминой спины дуло дробовика, удивлённо спрашивает Кларисса. — Прости, не признала в темноте, предупреждать надо, чуть не пробила тебе зад дробью. Адриан до дома не доехал или что ты тут ищешь?              — Где Мефистофель? Где, блять, все? — всё-таки всё спокойствие идёт по пизде.              — Мефа с Бурым забрал один из сверхъестественных дружков.              — Один из наших дружков или один из тех, кто на вражеской стороне?              — А ты думаешь, я бы просто пошла спать, если бы их забрал кто-то не из наших? — дёргает бровью Кларисса. — Этот, белый, со смелостью влюблённого подростка.              — Зар? — неуверенно предполагает Дима.              — Да-да, Зар, не запоминается мне его имя, — пожимая плечами, морщится Кларисса. — У них какое-то дело, но я не успела расспросить.              — Кто-то ещё с ними был? Куда пошли?              — Ничего не знаю, скажу только, что выглядели взволнованными. И белый был с ведьмой.              — Ладно, спасибо, наверное, я знаю, у кого стоит спросить, — быстро кивает Поз, тут же убегая по тени обратно в лабораторию. — Бельф, ты знаешь, куда Зар утянул Мефистофеля?              — Да, — медленно кивает Бельфегор, хмуро разглядывая результаты анализа диагностики. — Зар разобрался с душами, а Самди в ту же минуту скомандовал всем собираться.              — Собираться… куда?              — Смотались в другую вселенную, буквально час назад, — тяжело вздыхает Бельфегор. — Рарог, разбуди Витю, мне нужна консультация.              — Консультация насчёт чего? — встревоженно спрашивает Дима, заглядывая в монитор. Впрочем, у аппаратуры Бельфи странные показатели, Поз не понимает, на что смотрит.              — Я не могу провести нормально обследования мозга, потому что, как я подозреваю, Молох искажает излучение аппарата собственным. Это влияет на картинку… Не может быть, чтобы он на самом деле был с таким мозгом.              — С каким «таким»?..              Бельфегор выводит на экран последний сделанный снимок, поворачивает монитор к Позу, внимательно следя за переменой эмоций на его лице.              — Затемнений слишком много, — тихо говорит Бельфи, глядя на побледневшего Диму. — Слишком. Нереально много. С таким количеством опухолей, образований в мозге, никто бы не выжил, будучи человеком.              — Может, аппарат глючит из-за титана в черепе? — пытаясь взять себя в руки, спрашивает Поз.              — Мой аппарат сильно отличается от стандартного оборудования для МРТ, проблему с притяжением металла я решил ещё в веке пятнадцатом. Если что и влияет на картинку, искажает её случайно или специально, то только сигнатурная энергия Молоха.              Кутаясь в чёрный халат, пытаясь проморгаться со сна, к ним приходит Виктор. Едва он видит повёрнутый к нему Бельфовой рукой монитор, сонливость как рукой снимает. Брагин заглядывает через стеклянную дверь на их пациента и тихо матерится себе под нос.              — Это невозможно, такого снимка даже у покойников с раком мозга не может быть, — качает головой Виктор, отходя от экрана.              — Когда они вернутся из своего иновселенного путешествия? — нервно хрустя костяшками пальцев, спрашивает Дима. Смотрит только на снимок и на сидящего на койке в запертой комнате диагностики Адриана.              — Мы… — Виктор замолкает, встревоженно переглядываясь с Бельфегором.              — Что?              — Мы не знаем, — тихо говорит Бельфи. — Мы не обговаривали сроки этого их путешествия. Если кто-то из них начнёт слабнуть там, то вероятно очень быстро. Но, если они смогут там находиться в нормальном состоянии, думаю, они не вернутся, пока не найдут что-то важное…              — У нас даже примерного времени ожидания нет? — уже со сбивающимся дыханием спрашивает Дима. — Они же могут там вообще на неделю застрять, за это время всё может…              — Уверен, дольше дня, ну может, двух они там не проведут, — успокаивающе заверяет Виктор.              — С учётом симптоматики даже этот срок может оказаться слишком долгим. Надо искать альтернативу, — качает опущенной головой Поз. — Молох говорит, что помогает Адриану, заботится о нём. В таком случае, если это не очередной пиздёж, он сам свалит из его тела, если я скажу, что он мешает.              — Я бы не был в этом так уверен, — тихо, почти что одними только губами произносит Бельфегор, когда Дима уходит в комнату диагностики говорить с Адрианом, а точнее с самым опасным жителем его головы.              — Это точно какая-то ошибка, — бормочет Виктор. — Это просто физически невозможно. Даже если Адриан уже не просто человек, даже если он никогда не был просто человеком, такие повреждения… несовместимы с жизнью.              — Но он жив.              — Либо так, — Виктор обнимает себя руками, нерешительно глядя на говорящих за стеклом Поза и Адриана. — Либо Адриан — ходячий мертвец. И уже давно.              — О чём ты говоришь?              — Что, если жизнь в нём поддерживается только за счёт Молоха? Он как… Забыл, в общем, есть какой-то паразит, гриб, который может контролировать мёртвое тело насекомых. Что, если на самом деле телом управляет он, создаёт видимость жизни, а само по себе тело Адриана уже давно — труп? Процессы жизнедеятельности — лишь имитация. Это бы объяснило, почему его мозг с повреждениями, несовместимыми с жизнью, продолжает обрастать опухолями.              — Прости, я не понимаю, Вить…              — Вегетативное состояние, кома. Поддерживающаяся только за счёт аппарата, обеспечивающего жизнь. И этот аппарат — Молох. Он одновременно и аппарат жизнеобеспечения, и что-то вроде импланта, пересылающего импульсы сознания Адриана в конечности. Если Адриан уже какое-то время назад умер, но не смог отойти в Колыбель из-за того, что его сознание расколото, то понятно, почему его тело продолжает умирать в уже мёртвом состоянии, почему здоровье усугубляется, хотя повреждения уже летальные.              — И когда он по-твоему «умер»?.. После первого столкновения с ИИ-богами? Когда его подплавило до состояния комы?..              — Нет. Ещё раньше, — опуская взгляд, качает головой Виктор. — Его убил Даня. Должен был убить. Проклятие Вестника в нашем новом мире: стоило Дане подключиться к чьему-то сознанию, как через несколько мгновений у этого человека наступала смерть. Адриана не пронесло, Бельфи… Он либо до сих пор умирает, а Молох успевает латать повреждения от проклятия, либо… Он всё-таки давно мёртв, а Молох лишь имитирует жизнь организма.              — Почему не хочешь верить в то, что это ошибка? Может, аппарат заглючило из-за энергетического поля Молоха и…              — А это похоже на глюк? — тихо спрашивает Виктор, тыча пальцем в снимок. — С Молохом заключение контракта невозможно. Стоит Молоху покинуть тело — Адриан моментально умрёт. Если и стать ему демоном, то не в этой жизни, Бельфи…              Бельфегор переводит тяжёлый взгляд от Виктора к Адриану с Димой за стеклом. Надо искать альтернативы, должен быть обходной путь. Всегда есть лазейка, надо только найти её. Не будь они отрезаны от ангелов, всё было бы куда проще, можно было бы попросить помощи у них, найти какого-нибудь ангела исцеления, попросить того же Уриила… Теперь, после падения Михаила, самый сильный ангел исцеления тела — Рафаил, но его просить о помощи нет абсолютно никакого смысла. Уриил слабее, но с ним хотя бы есть шанс договориться, у Михаила должен быть шанс с ним договориться…              — Судя по твоему лицу, ты не думаешь о том, как рассказать им плохие новости, — кивая вбок, шепчет Виктор. — Думаешь, что можно ещё сделать, что придумать, чтобы решить проблему, — губы Брагина трогает мягкая, но грустная улыбка. — Я тоже недоволен реалистичным исходом, так что рвение искать лазейку полностью поддерживаю.              — Значит, будем думать вместе, — кивает Бельфегор.              — Думаю, кое-кто поможет, он уже минимум дважды находил лазейки и решения, которые лежали перед носом, но оставались нами незамеченными.              — Ты говоришь о?.. О ком?              Вместо ответа Виктор лишь улыбается, связываясь с кем-то через систему оптики. «Хотел бы сказать, прости, что разбудил, но я очень удивлюсь, если ты спал, — вместо приветствия говорит Вик. — Нужно снова найти лазейку, Расп. М, да, лишним не будет, подключай и его, заодно познакомишь».              Бельфегор подслушивает этот маленький разговор, продолжая изучать выведенные параметры анализа диагностики. Всё сходится между собой, картинка и цифры, а значит, никакой это не глюк, а реальное положение вещей. Ужасное положение вещей…              — Чей это снимок? — поражённо спрашивает сзади знакомый голос.              — Куда ты пропал? — тут же поворачиваясь к Левиафану, хмуро спрашивает Бельфегор. — Никто не знал, где ты, ни на звонки, ни на призыв ты не ответил. По… Почему, блять, с тебя вода течёт?              — Я… Э… Пытаюсь избавиться от фобии, — медленно кивает Левиафан, утыкаясь взглядом в пол. — Даня говорил, что мне нужно постепенно искоренять фобии, вернувшиеся ко мне вместе с памятью. Работать со страхом воды, глубины, темноты и всего из той же оперы, кхм. Кажется, у меня есть успехи.              — Вот как? Рад за тебя, — удивлённо хлопает глазами Бельфегор. — Но на будущее, Леви… Мне-то кажется это очевидным, но, видимо, стоит проговорить…              — Я буду предупреждать перед тем, как вот так уйти куда-то, — тараторит Леви, ускоренно кивая.              — А? Ну да, это тоже. Вообще я хотел сказать, ну, лучше снимать одежду, когда лезешь в воду.              — О. Да, — краснея, кивает Леви. — Да, раз-зумеется. Так чей это снимок? Выглядит, будто бы природа над чьим-то мозгом надругалась.              — Тоже будешь помогать. Мы с ангелами друг от друга отрезаны, помощи от них не дождёшься, — раздражённо жуя губу, бурчит Бельфегор. — Но три мозговитых головы плюс три ИИ что-нибудь точно придумают, так?              — Могу я изучить данные?..              — Не можешь, а должен, — усмехается уголком губ Бельфи. — Но сначала, умоляю, переоденься, с тебя течёт, Леви, под тобой лужа. Либо ты переодеваешься в сухое, либо я заморожу влагу на тебе, чтобы она не капала.              — Спасибо, не надо, я пошёл, — спешит сказать Левиафан. Чуть не складывается пополам, поскользнувшись на этой самой луже.              И вот это когда-то была самая страшная угроза для них, да?.. Резко качая головой, вытряхивая этот вопрос из своих мыслей, Бельфегор возвращается к сопоставлению полученных аналитических данных. Лазейка есть всегда.