Последний танец Муэрты

      После прочтённого заклинания Женя оказывается где угодно, но уж точно не там, где хотел оказаться. Во время повторения путаницы звуков, служащих заклятьем для переноса, он концентрировал все свои мысли на лаборатории Бельфегора. И по логике Барского заклятье должно было перенести его в то место, в которое он хотел перенестись, так ему сказал… Ах да, так ему сказал непонятно чей голос в голове. Он его обманул, перенёс не пойми куда, а чего Женя вообще ожидал? Его обманули, как неожиданно!              Вместо уже известного окружения лаборатории Бельфегора, вместо металлических стен и дверей, сине-зелёного освещения, вокруг Жени расстилается бескрайний ночной пейзаж. Щекочет щёки и шею синеватая трава, луна над головой освещает всё вокруг как-то неестественно. Даже полная луна не светит так ярко, и не отдаёт странным бирюзовым оттенком её свет. Это какая-то иллюзия?              Не торопясь вставать, прислушиваясь к ощущениям, Женя старается получить больше информации о месте, в которое он попал. Ни звука ночных насекомых, ни щебетания птиц, ни шума ветра. Единственное, что разрезает мёртвую тишину этого пространства, — журчание воды. Значит, неподалёку река…              Стоит приподняться на локтях, как перед вглядом тут же показываются босые бледные, едва прикрытые чёрной длинной мантией ступни кого-то, подошедшего ближе. Срабатывают рефлексы: даже не поднимая головы, Женя вскакивает на ноги и двумя торопливыми, широкими шагами отступает от того, кто рядом. В момент становится не по себе: как он так легко поднялся, откуда в теле столько сил и лёгкости?..              — Не бойся, — с мягкой, сочувствующей улыбкой вкрадчиво шепчет незнакомец, чьё лицо полностью скрыто тенью чёрного капюшона.              — Где я? — едва справляясь с панически участившимся дыханием, выпаливает Барский.              — Здесь, — смешливо отвечает незнакомец, склоняя голову набок.              — Здесь — это где?! — повышая голос, отдаваясь панике, резко спрашивает Женя.              Он пытается создать сферу света, чтобы показать, что вооружён, но на пальцах не появляется ровным счётом ничего. Более того… Женя совершенно не чувствует энергию собственной души.              — Здесь — это там, где твои способности не работают, — продолжая, как кажется Барскому, злорадствовать, усмехается тихо незнакомец. — Здесь ничьи способности не работают, разве что мои. Если они у меня вообще есть, — пожимая плечами, добавляет мужчина в плаще, легкомысленно пожимая плечами. — Не хотел обманывать, но, если бы я сказал, куда тебя на самом деле перенесёт заклятье, ты бы послал меня к чёрту.              — Что мешает мне это сделать сейчас?              — Ничего. Можешь посылать. Но это не важно, потому что ты уже здесь.              — Ты сказал, что ты знакомый моего друга, но я тебя точно не знаю.              — Во-первых, друг твоего знакомого, а не знакомый твоего друга — есть разница. А во-вторых, неужели ты знаешь всех друзей и знакомых своих друзей и знакомых? — с улыбкой, нараспев спрашивает незнакомец.              — Зачем эти игры? Почему нельзя отвечать на вопросы прямо? — вспылив, восклицает Барский, делая резкий шаг навстречу мужчине.              — Боюсь паники?              — А я и так паникую!              — Я заметил, — бархатисто смеётся незнакомец. — Но ты, как никто другой, должен знать, что всегда есть куда хуже. Мне лучше не говорить тебе прямо, мне стоит плавно подвести тебя к собственному осознанию.              — То есть я могу знать, что это за место, — хмурится Женя, отступая на шаг назад. — Раз я должен догадаться, то в теории я уже слышал об этом пространстве, так?              В ответ лишь медленный кивок.              — Подсказка: ты первый, единственный человек, оказавшийся здесь. До тебя здесь прежде не было людей. Только те, кого вы зовёте паранормальными.              — Пустота?..              — Одна из её ответвлений.              — Как Колыбель?              — Именно, — медленно кивает незнакомец.              — Но для паранормальных… Это Небытие?..              Мужчина в плаще вновь кивает, а внутри Жени новой вспышкой тревоги взрывается паника. Нет-нет, это бред, это ложь, ему морочат голову, нельзя верить не пойми кому, чёрт побери!              Но, если бы это было правдой, многое встало бы на свои места… Лёгкость в теле, отсутствие боли как физической, так и эмоциональной, странно пронзающая всё тело равнодушность. Говоря о душе — её Женя не чувствует вовсе.              — Я использовал последнюю частичку души? — медленно оседая на траву, шепчет Барский. — Я здесь, потому что стал Пустым?              — Нет, — спокойно отвечает мужчина. Или что-то, выглядящее мужчиной. — Ты не чувствуешь здесь свою душу, как паранормальные не чувствуют здесь свою суть, потому что их здесь нет. Ни душ, ни сути, ни нас с тобой, ничего из того, что ты видишь. Здесь ничего нет, Женя.              Барский хмурится потерянно, очевидный вопрос вырывается изо рта:              — Тогда где я есть?              — Нигде. Ты есть здесь, а здесь ничего нет, а значит, тебя нигде нет.              — Что за…              — Бред? — смешливо заканчивает незнакомец. — Не называй бредом всё, что просто не под силу твоему пониманию.              — Но то, что ты говоришь — один сплошной парадокс!              — Коих бесконечно много в мире. С другими парадоксами ты ведь смирился.              — О каком друге ты говорил? Какое обещание дал Богу?              — Наше с ним личное дело, — качает головой мужчина, заваливаясь спиной в траву. — А друг… Разве ты знаешь многих, кто побывал в Небытии и вернулся домой?              — Мефистофель?..              — Мой единственный друг, — грустно улыбается мужчина, разглядывая звёзды.              Как бы Женя ни наклонял голову, под каким ракурсом бы ни пытался заглянуть под капюшон, само по себе лицо — сплошная тень, ничего не разглядишь выше губ.              — Но, возможно, ты станешь моим вторым другом? — с улыбкой спрашивает мужчина. — По крайней мере, нам тут больше не с кем разговаривать.              — Я хочу уйти.              — Хочешь умереть?              — Это угроза? — выпрямляясь, с раздражением спрашивает Женя.              — Нет, это вопрос.              — Я. Хочу. Уйти.              — То есть хочешь умереть, — хмыкает незнакомец, раскидывая руки в траве по обе стороны от себя. — Лишь здесь ты в безопасности. По крайней мере до определённого момента.              — Он… Будет меня искать? — с холодными мурашками по спине вспоминая о Сатусе, придушенно спрашивает Барский.              — Ему не придётся, ты сам к нему придёшь.              — Зачем мне?!..              — А зачем было капать своей кровью у него под ногами? — перебивая, спокойно спрашивает незнакомец.              Женя отступает назад, едва ли держа себя на ногах. Кровь. Проклятая трижды кровь…              — Я оставил там кровь Адриана, — всполошенно выпаливает Барский, резко садясь на колени рядом с мужчиной. — Он тоже в опасности.              — Что сильнее: тело или сознание?              — Что?.. Смотря у кого, — хмурясь, отвечает Барский.              — Нет, в целом. У чего больше власти. У тела над сознанием? Или у сознания над телом?              — У сознания, разумеется, — резко качает головой Женя. — Но какое это имеет отношение к…              — А у кого власть над сознанием Адриана? У него или не совсем у него? — тянет с подсказывающей интонацией незнакомец, будто бы пытается намекнуть ребёнку на правильное решение задачи, но не решить за него.              — У Молоха, — на выдохе тихо отвечает Женя. — Сатус не сможет взять Адриана под контроль, потому что власть над сознанием сильнее власти над телом, влияние Молоха сильнее влияния Сатуса.              — Пока царь тёмных богов видит в Адриане того, кого нужно защищать, он будет в безопасности.              — Ты сказал об этом так… Будто бы это может вот-вот поменяться. Молох может перестать защищать Адриана? Всё-таки оправдает свою принадлежность к тёмной сущности?              — Я это скорее к тому, что Молох никогда больше не отцепится от Адриана, потому что его физическое состояние не способно справиться самостоятельно.              — То есть будет продолжать помогать до бесконечности и никто его из Адриана клешнями не вытащит, потому что он нужен для жизни Адриана, да, он мне рассказывал сегодня об этом, но… Что в этом плохого?              — Что плохого в том, что тебе приходится делить своё тело и разум с тёмным богом и не иметь ни малейшей возможности существовать без него? Ты правда спрашиваешь об этом, старший из последнего поколения Барских? — с грустной улыбкой хмыкает мужчина.              — Откуда ты всё это знаешь? — потерянно спрашивает Женя. — О том, что происходит в нашем мире, о том, кто я, о том, что с Адрианом… И о том, что случится в будущем. Откуда?              — Я не прикован к материи, я живу в других координатах времени, то, что у вас только вот-вот должно произойти, я прожил уже в миллионах вариаций. Но лишь одна из них станет реальностью. Обычно я не вмешиваюсь, нет, не «обычно», я всегда не вмешиваюсь. Мне интересно наблюдать за тем, какую линию из множества разветвлений выстроите именно вы. Но однажды я дал одной занозе обещание, и чтобы выполнить, сдержать это обещание, мне нужно, чтобы сыгралась конкретная последовательность определённых вариаций.              — Сказать мне о том, что будет и как мы должны поступить, ты не можешь?..              — Как говорится, если сказать, что случится, это не случится, да? Хм. Ваши пророки прекрасно чувствуют, что можно рассказывать, а что нельзя. Они это знают, обладают интуитивным чувством. Я не обладаю. Я не знаю, чем я могу поделиться, а чем делиться не стоит. Получается…              — Лучше не говорить, — тяжело вздыхает Женя, ложась в траву рядом. — Наверное… Я должен сказать «спасибо». Ты вытащил меня оттуда.              — Но ты не хочешь говорить «спасибо». Потому что чувствуешь, что я спас тебя лишь для своей выгоды, для своего обещания. Ничего. Я понимаю. В конце концов, так оно и есть. Но, если тебе интересно, ты мне нравишься. Не самый противный посетитель Небытия.              — А кто был самым противным? — переворачиваясь на живот, приподнимаясь на локтях, расплывается в улыбке Женя.              — М… Бог. Хотя ладно, он на втором месте, на первом Сет. Я редко применяю силу, чтобы переправить кого-то на ту сторону. Но её… Мне пришлось приложить веслом по морде. Кхм. Лучше сменить тему.              — Веслом… Река, переправщик. Тебя зовут Харон?              Вместо ответа короткий кивок. Почему-то именно после того, как Жене открывается чужое имя, становится особенно спокойно. Реальный Харон нравится Жене куда больше персонажа человеческих легенд, он не кажется суровым, наоборот, мягкий не в меру. Разве что в этой мягкости всё-таки блестит лёгкая остринка, будто бы торчащая из рукава иголка булавки, обычно закрытой, спрятанной в округлость, но в любой момент владелец рукава этой булавкой, открыв её, может кольнуть в нужное место.              — Ты сказал, что вас часто путают с Богом…              — А с кем ещё путать того, кто встречает на «том» свете, — буркает недовольно Харон. — Каждый второй, кто сюда попадает, спрашивает об этом.              — Мефистофель мог бы рассказать о тебе другим.              — Он не помнит, — тяжело вздыхает Харон. — И ты тоже не вспомнишь, когда я верну тебя, — поворачиваясь к Жене, говорит тихо. — Там где нет ни материи, ни времени — нет ни души, ни сути, ни сознания. То, что происходит в Небытие, остаётся в памяти лишь Небытия. Хотя… Мефистофель может в любой момент стать исключением. В частичку, из которой он был сотворён, вплелась одна из лент мироздания — время. Он мост. Между мной и Богом, между пространством и материей, между паранормальным и естественным, живым и мёртвым. Однажды это сыграет свою роль, ну а пока… Давай обсудим что-нибудь другое.              — Другое?.. Например? — нерешительно спрашивает Барский.              — Ты потомственный медиум, встретивший сущность, являющуюся ровесником Бога. Неужто у тебя нет интересующих тебя вопросов?              О да, у Жени они есть. У Жени их чертовски много. Почему бы не начать с того, что было сказано Хароном только что? Ровесник Бога??? То есть он не создан Всевышним, он был всегда? С этого и начинается долгий, затягивающий в безвременье разговор Барского и Харона.              

***

             Дверь дома Никс закрывается за ними с тихим щелчком, Самди командует идти за ним быстро и ни на что не отвлекаться. Может, Арсений ошибается, но, кажется, он дважды заметил, как Барон покосился на Асмодея и Аластора с весьма однозначным выражением лица. Ему их жалко. Но да, Арс может ошибаться, вполне возможно Самди тревожит вовсе не отношение Асми и Аластора к открытию касательно их происхождения, а собственный промах в виде того, что он притащил не пойми кого в родную вселенную.              Тем не менее Арсений замечает в третий раз этот странный обеспокоенный взгляд. Так. Либо Самди и правда сочувствует из-за острой реакции Асми и Аластора, либо волнуется за свою задницу, боится, что Первейшие натянут ему глаз на задницу за необдуманную выходку. Либо всё сразу. Но три раза Арсению показаться точно не могло, Самди смотрит с этой странной взволнованной грустью именно на Первейших в лице Асмодея и Аластора.              За этими мыслями и наблюдениями не замечает, как проходят половину пути до торговой площади. Впрочем, довольно быстро Арс переключается на другие мысли. Как там сказала Никс? Разгром в библиотеке? Ну есть такое, чего уж таить. Хотя Арсений настаивал бы на том, что его библиотека электронная и переход из одного «отдела» в другой происходит так быстро, как это характерно именно оцифрованной версии библиотеки.              Если о состоянии Асми и Аластора и их взаимоотношениях с Бароном есть, кому позаботиться, то вот об Антоне… Конечно, кроме Арсения, тоже есть кому, тут и Зар, и Колбрис, и Даня, хотя последний вообще на всех разрывается, это Арсу тоже не нравится.              — Скажешь, почему в твоей голове «холодно»? — тихо спрашивает Арсений, внимательно разглядывая профиль Шаста, не сбавляя скорости шага.              — Мне не холодно, — коротко качает головой Антон. — Я в порядке. Правда, — выжимает из себя улыбку при взгляде на Арсения. Стоит пересечься взглядами, как Шаст тут же сдаётся с тяжёлым вздохом. — Ладно, Арс, ладно, может, не совсем в порядке, но об этом позже.              — Обычно это плохо заканчивалось, — морщится Арсений. — Я имею в виду откладывание того, о чём стоит поговорить, в дальний ящик.              — Но сейчас правда не до этого.              — Потому что у нас беготня по другой вселенной? Меж делом есть время погов…              — Потому что мне кажется, что у нас хвост, — прерывает Антон шёпотом, косясь, не поднимая головы, вбок.              — Что?..              — Самди, — окликает шёпотом Шаст. — От самого дома за ними плетутся два мужика в одинаковой одежде, это нормально?              — В какой одежде? — не поворачивая головы, настороженно спрашивает Самди.              — Пепельно-розовые рубахи и штаны. Покрой напоминает форму…              — Ускоряем шаг, — начиная идти быстрее, хмыкает Барон.              — Кто это? — взволнованно спрашивает Арсений, выравниваясь с Самди.              — Да так. Флуктийская разведка. Не суть важно, вас это не касается, успеем свалить, это не ваши проблемы, — встряхивая коротко головой, пожимает подчёркнуто легкомысленно плечами Барон.              От его ответа легче не становится, наоборот, становится тревожно. Лёгшая на заднюю часть шеи ладонь Антона не позволяет ворочать головой и оглядываться на идущих так же за ними мужчин.              Самди резко сворачивает в жилые кварталы, никак при этом не комментируя смену маршрута. Арсений видит эту причину через секунду сам: улицу дальше буквально перекрыл целый отряд разведки, пятеро людей, одетых в такую же форму, как парочка на хвосте.              Виляя по кварталам и вовремя меняя маршрут, завидев стоящих на каждом третьем углу людей в пыльно-розовой форме, Самди всё-таки выходит с ними всеми к торговой площади. От неё ещё до выхода из города добраться надо…              Скрытие и побег от преследования будит в Арсении слишком херовые воспоминания и не лучшие рефлексы. Хочется резко развернуться и, заглянув со злостью в глаза, спросить, что им нужно. Арс устал убегать, он поверил, что ему больше не придётся, а тут: новая вселенная — старые испытания? Как бы не так!..              — Просто иди за всеми, — шикает Антон, вовремя удерживая за плечо, не давая обернуться на месте. — Давай не будем нарываться на проблемы, когда их можно просто обойти. Преграды надо объезжать, а не собирать их бампером.              Сжимая покрепче зубы от внутренней досады и раздражения, Арсений продолжает идти за Самди. Только дёргает головой, чтобы отделаться от держащей руки Антона на задней части шеи. Мало ему чувства преследования, надо ещё за шею его держать?              Пройти через торговую площадь так же быстро, как они уже через неё проходили, не получается. Да, с утра, когда они шли к Никс, тут было много людей, толпились у прилавков, но теперь здесь не просто кучки людей, а непроходимый лес. Арсений успевает подумать, что это всё какая-то подстава против них всех, что весь город сговорился против них, но вовремя понимает, что толпа на торговой площади — просто неудачное совпадение.              Люди не заинтересованы в том, чтобы задержать их или преградить им путь, они даже не замечают отряд Самди. Всё их внимание направлено на выступающих в центре площади артистов. За таким столпотворением не разглядишь того, что вытворяет странствующая труппа, Арсений видит лишь вздымающийся вверх столп огня и слышит воодушевлённо-восхищённые возгласы толпы.              — Через толпу, — резко тормозя, шикает Самди.              Арсений потирает с тихим шипением лоб, в который врезалась лопатка остановившегося неожиданно Барона. Очередная смена маршрута и тактики передвижения вновь становится понятной довольно быстро. Арс видит, как по краю окружности толпы идут по трое солдат разведки, с обоих сторон от них. Самый быстрый и при этом безопасный путь, чтобы двигаться в правильном направлении и не попасться, — прямо через толпу.              — Расскажешь, чем ты насолил разведке целого государства? — шипит Асмодей, пробираясь через толпу.              — Э, ха-ха, я же говорил, что мне как-то довелось побывать на балу у Её Высочества? Я там немного учудил…              — Есть смысл их бояться? — отодвигая с прохода публику артистов, бухтит Колбрис. — Они же обычные смертные.              — Во-первых, не все. Во-вторых, у них есть свои штучки.              — Перенеси нас прямо отсюда, — просит Салазар.              — Не могу. На всём городе блок на моё перемещение. Дом Никс был единственным местом без блока, но и она решила закрыться от меня на засов, — нервно усмехается Самди.              — Они поставили блок на твоё перемещение? Как? — удивлённо вскидывает брови Аластор.              — Как я и сказал, у них есть свои штучки.              С одной стороны, Арсений понимает, что ситуация, вроде как, критическая. С другой, что мешает ему успеть посмотреть на представление артистов, если они протискиваются уже у первых рядов толпы?              Разумеется, Арс не останавливается поглазеть, лишь бросает заинтересованный взгляд вбок, пока протискивается мимо ворчащих на него людей. Труппа состоит из двух человек: фаерщика, жонглирующего факелами и плюющегося одновременно с этим в воздух огнём, и акробатки, которая рядом с фаерщиком стоит на руках и ловит на стопы брошенные фаерщиком факела. До последнего цепляясь взглядом за этих двоих, Арсений в последний момент замечает стоящую в тени телеги, у которой устроили шоу, мужскую фигуру в цилиндре и фраке. Сверкают жёлтые глаза…              — Какого чёрта вы замерли? Идём, — шикает Самди.              Арсений поворачивает голову обратно к своим и с удивлением понимает, что речь не о нём, немного сбавившем скорость. Барон шикает на совершенно окаменевших, будто бы вросших в землю Антона и Колбриса.              — Ты тоже это видишь? — сжимая плечо Антона, шёпотом спрашивает Бурый. — Или я ёбнулся?              — Это… Ричи? — неверяще глядя на смеющегося в голос фаерщика, спрашивает осипло Антон.              — Значит, не ёбнулся, — гулко сглатывает Колбрис.              — Увидели проекцию кого-то из своих? Нет на это времени! — шикает Самди, дёргая Бурого и Антона за предплечья, подтягивая их за собой.              Арсений оглядывается с любопытством на фаерщика, осматривает его заново, сращивая всё в голове. Антон рассказывал про Ричарда, одного из их кочевнической семьи, здоровяк, с которым был близок Колбрис. Здоровяк, которого Колбрису пришлось добить…              Значит, это одна из проекций этого человека? Если Антон с Колбрисом его узнали, значит, в этой вселенной он выглядит схоже с тем, как выглядит… выглядел в их мире. Да, как-то так Арс его и представлял: похожий на Колбриса, громадный, широкоплечий, с длинными курчавыми волосами цвета шерсти чёрной пантеры. Арсений не знает, как там было с носом Ричарда в их мире, но этому нос явно ломали, возможно, даже не раз, переносица заметно смещена вбок.              За разглядыванием Ричарда Арсений не замечает, как вцепились в слишком громко скомандовавшего торопиться Самди золотые глаза стоящего в тени незнакомца. А заметить стоило, иногда заметить что-то или кого-то первым оказывается решающим преимуществом. Арс этого преимущества был лишён.              Едва они, выбравшись из толпы, делают всего два шага к воротам, ведущим к выходу из города, мужчина, чьи очертания Арсений видел в тени, появляется прямо перед ними. На ярком солнечном свете удаётся разглядеть лучше его одежду, но не лицо, то остаётся в тени цилиндра с жёлтой лентой.              — Ну и ну, какие нелюди, сколько солнца, сколько снега, — с широкой улыбкой, обнажая тонкие клыки, приветствует Самди незнакомец, приподнимая цилиндр.              Жёлтые глаза на бледном лице делают его похожим на Салазара, но черты лица совершенно иные. У Зара — в целом «мягкое» лицо, а у этого мужчины что ни черта лица — лезвие. Острые скулы, острый прямой нос, будто бы высеченные из камня губы с подчёркнутой остро каждой вершинкой и уголками. Светло-холодный блонд длинных волос завязан в низкий аккуратный хвост, перевязанный чёрной лентой.              — Да твою же мать, лучше бы уже разведчики, — отступая на шаг назад, шикает Самди. — Не сейчас, Суэнно, нет на тебя времени, — делая шаг в сторону, пытаясь обойти возникшего перед ними подозрительного типа, бормочет Барон.              — О, дорогой друг, у тебя никогда нет на меня времени, всегда какие-то дела, — увязываясь следом за Самди, посмеивается Суэнно, цокая золотым наконечником трости по булыжникам мощёной дороги. — Куда же ты вечно торопишься?              — Обычно никуда, но сейчас ты так же вовремя, как беременность перед постригом! — держа за предплечья едва передвигающих ноги Бурого и Антона, тянет их за собой Барон, зыркает на Суэнно предупредительно.              — Сыграем? — вынимая ладонью в перчатке золотое кольцо из кармана, широко улыбается Суэнно.              — Не смей, — выпаливает Самди, пытаясь дотянуться до руки, натягивающей кольцо на палец поверх перчатки. — Не сейчас, Баку!              — Ты всегда так говоришь, я не бываю «вовремя», — усмехается Баку Суэнно, выпуская в их сторону изо рта огромное облако странного дыма.              Этот дым золотого цвета, с блестящими переливами за секунду окружает каждого из их отряда, лезет прямо в глаза, вызывая болезненное жжение. Забирается маленькими клубами в ноздри и рот, заволакивает собой лёгкие изнутри, заставляя кашлять и задыхаться.              От того, каким огнём зажгло всё в груди, от безумного приступа удушающего кашля Даня даже на ногах не может устоять, падает на колени. Откашляться не выходит, а вдохнуть между приступами удушья никак не получается. Дым заволок лёгкие, жжёт и режет слизистую глаз луковым соком.              Нет, это хуже, чем сок в воздухе при резке лука, это ощущается, как… Горчичный газ, которым гасили на Второй мировой во время одной из атак на границу раздробленного Воронежа. Нет. Это ощущается, как граната горючего фосфора, которую бросили им под ноги с Салихом, когда они пытались защитить деревню к Востоку от Багдада. Нет, это…              — Ни на что это не похоже, не лезь в мою голову! — рыкает Даня, резко распахивая слезящиеся от жжения глаза.              Стоит открыть глаза, как золотой дым рассеивается, разве что находит себя Даня совсем не в том месте, где себя «оставлял». Нет рыночной площади, нет толпы, глазеющей на выступление артистов, нет никого из своих. Золото удушливого дыма заменилось золотом ненавистных трижды песков Ирака.              — Да ну в пизду, блять…              Даня поднимается медленно на дрожащих ногах, смотрит с недоумением на переменившуюся собственную одежду. Армейские штаны с серо-жёлтым камуфляжем, потасканные кожаные берцы, бронежилет с нашивкой медика и уже позабывшаяся, изношенная чёрно-белая муфатка на шее.              В паре метров от него слышатся выстрелы и взрывы, крики, в одном из голосов узнаётся Чарли, в другом — Салих. В руках из неоткуда появляется штурмовая винтовка — намёк понятен, конечно, только вот Даня подыгрывать этому представлению не собирается.              — Не, слушай, блять, я верю, что кто-то забудется, но я-то, блять, помню, где и как я только что был! — взбешённо восклицает Даня, зыркая почему-то на небо, откидывая винтовку в сторону. — Нет, я в ахуе, что со мной не так? Почему, блять, меня постоянно, сука, всё время пытается что-то выебать?!              Крики со стороны деревни становятся в разы громче, знакомые до боли голоса зовут Даню на помощь.              — В пизду-у-у! — тыча двумя средними пальцами в небо, шипит Даня. — Они все мертвы! Я это знаю прекрасно, нет смысла во снах мёртвых спасать! Чарли сдох, а Салих сидит с Ракетой далеко отсюда! Я не буду подыгрывать! Но вот правда, блять, почему? Почему меня постоянно пытается что-то выебать?! — открыто бесясь, пиная ногами (к Даниному удивлёнию) настоящие камни, избивая собственные ноги, орёт Поперечный. — Я рождаюсь первый раз — меня ебёт одна война и государство, я рождаюсь второй раз — меня ебёт другая война и другое государство! Я становлюсь демоном — меня ебёт Высший-мудак! Я меняю Высшего — он тоже меня ебёт, но ладно, блять, хотя бы по обоюдному согласию, уже с любовью, и на том спасибо! — загибая пальцы, бесится открыто Даня. — Потом меня ебёт башка лучшего друга, меня ебут языческие боги во главе с младшим братом моего мужика, меня ебут тёмные сущности в теле пиздюков, меня ебёт режим, опять режим и снова режим! Меня ебут архангелы, жнецы, правила, власти в своей вселенной, и тут?! А когда меня уже ПЕРЕСТАНУТ ЕБАТЬ?!              — Мне после такой речи даже как-то совестно стало, — натянуто улыбается объявившийся рядом Суэнно. — Выпустить из иллюзии?..              — Пулю в башку себе выпусти, — ловя за ворот фрака, резко притягивая к себе, шипит в лицо Даня.              — Я предложил. Не стоит кусать руку, предложившую тебе спасение от утопления, — фыркает пренебрежительно Баку, тут же растворяясь облаком золотого дыма.              — Сука, нет, да я же сгоряча! Я не… ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НАХУЙ, В ГОРЛЕ УЖЕ СИДИТЕ!              Каждый оказался заперт в своей собственной голове наедине с построенной из худших воспоминаний галлюцинацией. И если Даня по глупости из-за эмоций упустил лёгкий путь покинуть построенный для него кошмар, то большая часть остальных мучается в иллюзиях, подпитывая демона ночных кошмаров.              С мыслью «Какого хрена?» внутри иллюзии очнулись все, но удержать в голове мысль о том, что на самом деле произошло, вышло не у каждого. Кто-то отвлёкся на сны, нарисованные Суэнно.              — А знаешь, есть предложение, давай сыграем, — рядом с усевшимся в позе лотоса на песке Даней появляется одна лишь голова в цилиндре. Такой вот Чеширский Кот, и улыбка такая же жуткая. — Что толку держать тебя здесь, если тебе тут не страшно?              Прикрывая глаза, Даня делает размеренный вдох, а потом ме-е-едленный выдох.              — Что ты предлагаешь?              — Сможешь вытянуть остальных из их кошмаров, отпущу раньше, чем иссушу их сосудики, — улыбается шире голова Баку, прокручиваясь в воздухе. Цилиндр с золотой лентой падает ровно Дане на голову. — Ну так?              — Что значит, до того, как иссушишь?..              — В этом же весь смысл!              — Я подумал, что ты, как наш дебильный любитель поприкалываться с иллюзиями, — вскакивая на ноги, обеспокоенно тараторит Даня. — Ты питаешься их эмоциями?              — Я питаюсь всем, что у вас есть. До тех пор, пока вы поддаётесь кошмарам, — мурлычет летающая голова, укладываясь щекой Дане на шею.              Атаковать его нет смысла, оружие — часть иллюзии, они не в настоящем мире. Да и реальное физическое повреждение вряд ли было бы летальным для сущности. Раз уж у них демоны обладают регенерацией, то здесь наверняка тоже. Даже если сама концепция демонов здесь иная. Разве что… Прежде чем соглашаться на сделку с Дьяволом, можно попробовать ещё кое-что.              Даня пытается использовать собственную способность, влезть в сознание летающей головы, но стоит сделать всего одну попытку проникновения в чужой разум, как собственный будто бы адским огнём вспыхивает.              — У-у-у, в этом мире лучше не лезть в головы всех подряд, держу тебя в курсе, огневолосый, — посмеивается мурчаще Суэнно. — Ну что? Сыграем?              — Сделка так сделка, — расплываясь в оскале, усмехается Даня. — В конце концов… Давно пора возвращаться к практике.              — Введу одно единственное правило. Выведи их из кошмара, не говоря, что они в кошмаре, — появляясь целиком, лежа на воздухе, хмыкает Суэнно, крутя в пальцах трость. — Нельзя говорить, что это всё не по-настоящему, если они сами это не поняли или забылись.              — Уверен, они все это понимают.              — Ты так веришь в своих соратников, прелесть какая.              — Ты мне кое-кого напоминаешь, — раздражённо закусывая изнутри щёку, фыркает Даня.              Начиная с внешнего вида, а точнее со стиля в одежде и причёске, заканчивая манерой речи и желанием поддеть больное, Даню так и флешбэчит на проклятого Лорда. Разве что в Суэнно игривости больше, а в Стейтфилде — холодного, надменного чувства превосходства над всеми.              — От этого только больше желания тебя уделать, — договаривает Даня, коротко вздёргивая брови при взгляде в жёлтые глаза.              — Вообще ничего не боишься?              — Да как-то атрофировалось у меня это чувство за последние… Да за всю жизнь, — легко пожимает плечами Поперечный. — Всегда говорил то, что думаю. Я, наверное, просто тупой.              — Слабоумие и отвага, — посмеивается Суэнно. — Ну что ж, посмотрим, как это поможет тебе выиграть.              Один щелчок пальцами в перчатках — и Даню в ту же секунду перебрасывает в другую иллюзию, а соответственно, в чужое сознание. Что ж, это даже интересно, некий тест, испытание самого себя. В первую очередь испытание на то, как хорошо он знает своих. Сможет ли он по окружению иллюзии сразу понять, в чьей голове оказался? Сможет ли без прямого «Мы во сне, очнись!» вывести рассудки своих в трезвость? Ебать, а как будто выбор есть — конечно, сможет.              Декорации вокруг сменились, в чужой голове, как кажется поначалу Дане, в целом не так уж и плохо. По крайней мере не слышно выстрелов, взрывов, никто не зовёт ором на помощь и не умирает на глазах. В чужой голове довольно тихо. Даня не спешит делать выводы, но обстановка в виде квартиры Салазара как бы мягко намекает на то, что оказался он именно в его голове. С другой стороны, может, кто-то боится того, что что-то случится с Салазаром, до панической атаки боится… Это может быть и Шаст, и Олеся, ещё не факт, что это сознание… А нет, это сознание Салазара.              Тяжело вздыхая, Даня опирается плечом на дверной проём, смотрит с тоской на Салазара, сидящего в ванне с полупустой бутылкой вина в руке. Интересно, что ему показал галлюциногенный сон, раз снова упал на донышко бутылки. Наверняка что-то из разряда «от меня отвернулись все, меня все бросили, во мне разочаровались, я ничего ни для кого не значу». Аристократичная, мать её, королева драмы.              Даня прикладывает кулак к губам и демонстративно прокашливается, чтобы привлечь внимание Салазара к себе. Опустевший взгляд не проясняется, жёлтые глаза Зара не перемещаются к Дане, кажется, он настолько ушёл в мысли самобичевания, что не замечает теперь даже эту, мнимую реальность. Застрял в своей голове, застряв в своей голове. Утонул в мыслях в квадрате.              — Чем мы тут занимаемся? — приседая перед Заром на корточки, дёргает бровью Даня.              Он прекрасно помнит поставленное Суэнно правило и нарушать его не собирается. Слишком необдуманным ходом будет играться в бунтаря с сущностью, о которой он ровным счётом ничего не знает. Тем более, когда эта сущность влезла в головы всех близких и неизвестно, как ещё может повлиять на их разум.              — Даня? — с трудом фокусируя взгляд на лице, хмурясь, спрашивает Салазар.              — Доброе утро.              — Что ты тут делаешь?.. Ты сказал, что больше не вернёшься, — опуская уязвлённый взгляд, выжимает из себя Зар.              Да ёбаный же ты блять, серьёзно??? Настолько вера слаба? Нет, Даня не принимает это на свой счёт, он скорее в шоке от того, какая у Зара уверенность шаткая.              — Я говорил тебе, что возвращаться на твою непутёвую голову буду регулярно, — хмыкает Поперечный, поднимаясь на ноги. — Не помнишь?              Салазар хмурится потерянно, смотрит, задрав голову, на Даню с недоумением. Он будто бы и вправду не помнит…              — Как ты здесь оказался, Зар? — да, Баку сказал не говорить прямо, но о запрете на наводящие вопросы ничего не было. За время, пока он был Чёрным Псом — главным сетевым врагом Союза, научился искать всяческие лазейки.              — Как я тут оказался, — глухо повторяет Салазар. — Так же, как оказываюсь здесь последний месяц? — горько усмехается Зар, коротко вздёргивая бутылкой в руке и тут же присасываясь к ней.              — Последний месяц?..              — Знаешь, вчера я, видимо, и правда перепил. Мне приснился такой длинный, красочный сон. Это было так похоже на реальность, — удерживая в глазах слёзы, придушенно выдавливает из себя Зар. — Будто бы всё встало на круги своя, будто бы пташка вновь стал моим демоном, знаешь, не только моим. Приснилось, как мы были… снова… все вместе…              Вопросов в Даниной голове становится всё больше, он отступает на шаг назад от Салазара, выглядывает из ванной на настенный календарь, висящий на кухне. Видит год, дату — это время, когда у Зара был запойный период на почве самобичевания и одиночества. Это его маленький ад, но хуже всего делает внушённая мысль, что всё, что было недавно, всё, что случилось, как всё наладилось, — лишь пьяный сон.              Будь Даня хоть на частичку менее упрямым, он бы и сам сейчас засомневался, но, во-первых, да, слишком упрямый, во-вторых, слишком чётко всё помнит. А вот в разуме Салазара всё будто бы затуманено, раз он так легко поверил в то, что всё, что с ними случилось за последний месяц, — лишь сон.              «Ах да, я не предупредил, — мурлычет голос Суэнно в голове. — Я могу влиять на их сознания куда более глубоко, чем тебе могло показаться. Мне же надо было как-то убедить их в том, что они действительно в своём маленьком аду. А для этого должна быть подводка. Вот его разум, например, был убеждён мной в том, что это лишь сон. Кого-то смог убедить в том, что это была галлюцинация или наркотический приход. Или сон во время наркоза на операции… М, вариантов так много, у меня нет проблем с фантазией».              — Я заметил, — фыркает Даня. — А со мной чё? Фантазия резко закончилась?              «В твою голову не получилось так глубоко влезть, на ней немало защиты поставлено. Как твоей собственной, так и твоего покровителя. В любом случае… Не отвлекайся, щеночек».              Вот бы он опиздюлился, если бы Асми слышал их разговор. Только за последнее слово.              Эта мысль заставляет усмехнуться про себя, поддаёт решимости.              — Давай-ка приведём тебя в порядок, — подтягивая Салазара за руки с пола, бормочет Даня.              Он перекидывает одну руку едва держащегося на ногах Зара через свою шею, подводит его к раковине. Умывая холодной водой лицо Салазара, Даня позволяет себе язвительно посмеиваться. Точно так же, как в тот день… Впрочем, даже с этими смешками в тот момент его на самом деле разрывало изнутри тревогой за Салазара, да и боль у них была общая.              После вымывания лица и выброса бутылки с недопитым вином Даня проводит Салазара в спальню, усаживает на краю кровати и принимается рыться в шкафу. Надо подобрать что-то поярче. Эх, нет у Зара ни розовой шубы, ни пиджака с красными перьями и стразами — скука.              — Я ничего не понимаю, — потерянно хмурится Зар, смотря в Данину спину. — Почему ты здесь? Почему ты вернулся?              — А куда я уходил? — двигая туда-сюда вешалки с одеждой, интересуется Поперечный.              — Ты пришёл, наговорил мне… всякого… и ушёл, сказав, что больше не вернёшься.              — А это так на меня похоже, да, Зар? — многозначительно заглядывает в глаза Даня, поворачиваясь через плечо.              — У нас с тобой с самого начала не то чтобы пошло, я не удивлён…              — Ого, вот такого вы обо мне мнения, мисир, — посмеивается Поперечный, вытягивая из шкафа что-то, больно уж похожее на сарафан. — Бля, это твоя одежда??? Ты носишь платья, пока никто не видит?              — Это епанча! Вид плаща! — вспыхивая красным, восклицает Салазар.              — Ебанча? Понятненько… Ну давай ебанчу надевай, — давясь со смеху, кидает в Зара вешалку.              — Это верхняя одежда, её не надевают на голое тело, — буркает Зар.              — Ну так и ты не голый. Слушай, — резко качнув головой, вздыхает Даня.              «Внимательно со словами», — предупреждает смешливо Суэнно.              — Может, я немного вспылил, — чтобы не разорвать общую концепцию глюка, получается, подыгрывая, начинает Даня. — Может, наговорил херовых вещей, но я так не думаю на самом деле. Я… могу ляпнуть хуйню, когда меня самого накрывает. Как ты и сказал, мы с тобой не с того начали, да? Но ты же помнишь, из-за чего это было так? Я просто… перенёс на тебя свои собственные отношения с Высшим. Точнее, перенёс на тебя, Высшего Шаста, то, какой мудак попался мне. А ты вообще не похож на Уёбиуса, Зар. Ты и сам ведь это прекрасно знаешь.              Салазар мычит как-то неоднозначно в ответ, этого явно недостаточно. Для него всё это слишком неубедительно. Может, он даже не уверен в том, что перед ним сейчас настоящий Даня. Всё-таки его разум уже был подвергнут вмешательству, уже был убеждён в том, что всё, что было, — сон. Может, Зар и сейчас думает, что его просто плющит от высокой концентрации алкоголя в крови.              Чтобы убедить Салазара и в том, что настоящий, и в том, что он зря себе душу изворачивает наизнанку (пусть у него и не душа), Даня решает пойти психиатрической дорожкой. Вряд ли сознание Салазара сможет закинуть его психотерапией — это убедит в том, что Даня настоящий, это его конёк, так? Ну и совместит убеждение с успокоением.              — Вся эта история, твоя история, Зар, сыграла с тобой злую шутку, — присаживаясь на край кровати рядом с Салазаром, тихо говорит Даня. — Тебя создали ангелом, да и не мелким подпевалой какой-то, а серафимом! И при этом это оказалось совсем не тем, к чему у тебя душа лежит. Ты постоянно испытываешь вину за то, что хотел и хочешь быть другим, не тем, кем тебе якобы стоило быть. Чувство вины всегда заставляет сомневаться. В собственной значимости, в правильности решений, в том, в чём сомневаться, казалось бы, отнюдь не нужно.              — Даня… Полчаса назад ты сказал мне, что я сделал всем только хуже. Ты сказал, что каждое моё решение привело к тому… к тому… К тому, что есть сейчас, — всплёскивает руками Салазар, тут же зарываясь пальцами в свои волосы, сгорбливаясь.              «Да-да, щеночек, наговорил ему тут всякого, а теперь делаешь вид, что не причём», — в голос смеётся Баку в Даниной голове. Вот же сука злорадная…              — А ты можешь судить себя лишь по тому, что о тебе другие говорят? — довольно резко, раздражённо спрашивает Даня. Блять, вот поэтому никто не должен подпёздывать психиатру в голову! Он взбесился на Суэнно, а получилось так, будто бы его выбесил Салазар!              Ну вот, теперь Зар смотрит на него щенячьими глазками. С одной стороны, вроде как, и кусается совесть, а с другой, из Дани вырвалась правильная мысль вообще-то.              — Ты же должен знать, как много ты сделал для нас всех, Зар, — беря себя в руки, спокойно и упрямо продолжает Даня. — Как много и как много из этого хорошего.              — Ага, я так думал, а потом ко мне приходят и говорят, что, если бы я со своими «хорошестями» не лез, то всё было бы в разы лучше у всех! — выпаливает на одном дыхании Салазар. — Благими намерениями…              — Зар. Я не зн… не помню, что я тебе наговорил, когда пришёл в первый раз, но давай ты выслушаешь сейчас, хорошо? Вот объективно вспомни всё, что ты сделал для нас всех. Ты укрывал и защищал нас от Дикой охоты, ты вытащил не раз Шаста с того света, ты всегда заботился о нём, нет, о нас всех. Я буду честен, может, иногда ты выбираешь странные, не самые удачные способы помощи, но главное, что ты действительно помогаешь. Да, не стоило защищать нас в тайне от нас, вот меня тогда и понесло, потому что как-то подозрительно всё выглядело. Ну и опять же, я переносил на тебя наши отношения с Уёбиусом. Может, посвящать Олесю в то, что она не психанутая, а ясновидящая, стоило не через воровство у неё лекарств, которые закупоривали её поток. Может, Зар, может. Но в чём я уверен, так это в том, что в итоге ты нам всем помог.              Этого всё ещё недостаточно, этого мало, это неубедительно. Даня пытается снова уйти в психоанализ, разложить чувства Зара по полочкам, объяснить ему, почему он чувствует себя так. Почему настолько неуверен в себе, повторяет об убийстве самооценки ангелами и парадоксом «предназначения» и собственного желания.              Чем дальше Даня углубляется именно в психоанализ, тем больше замечает, что Зар от него закрывается. С каждым словом, с каждой фразой Салазар будто бы всё глубже в себя уходит, глаза стекленеют. Он ему не верит…              Как же кстати в голове, в памяти Дани всплывает один разговор с Димой. На последнем сборе в Асмином клубе, у них с Позом удалось побыть пару минут наедине. Даня спрашивал о состоянии Фелиоса, о здоровье его и Колбриса, о том, как сам Дима себя чувствует, как справляется.              В какой-то момент Даня в этом разговоре поддался рефлексии. Адриан и Андрей — разные личности, конечно, но вся их, Данина с Андреем, история оставила неприятное послевкусие, профессиональную неудовлетворённость. Даня оказался самым способным и смекалистым психтером для всех, смог помочь всем, кому нужно было. Всем, кроме Сизого. Да, Адриан — уже другой случай, но всё же, из-за этой рефлексии Даня и сам не заметил, как задал Позу вопрос.              «Как ты вообще справляешься с его головой?» — вылетело изо рта первее, чем более рассудительная часть Дани успела оценить тактичность и уместность этого вопроса.              «В каком смысле?» — непонимающе нахмурился Дима, хотя по взгляду было ясно: всё он понял.              «Когда его кроет, когда у него башка не на месте, как ты приводишь его в себя?».              Поз почему-то тихо засмеялся, это немного задело в моменте, но лишь потому что Даня в целом был под влиянием не лучших эмоций из-за не лучших воспоминаний.              «Знаешь, в чём твой проёб, Хьюго? Когда надо поддерживать, у тебя включается один из двух режимов. Первый: командир партизанов. Это оратор, который подбадривает и ведёт в бой. Второй: психтер. Это доктор, который пытается залезть в голову, препарировать сознание, разложить всё по полочкам. Только вот, знаешь, в чём прикол, Дань? Иногда нужен третий режим, иногда нашим близким нужен не командир и не психтер, а просто их близкий. Не клич, ведущий в бой, не терапия, а просто… Дружеская или семейная поддержка. Как я успокаиваю Адриана? Говорю, что люблю его, что я рядом, говорю, что он значит для меня. Напоминаю, о том, что Я или другие близкие уже сделали для него, чтобы показать, напомнить, как далеко мы заходили для него. Может, это не так эффективно для решения проблемы, как твоя терапия, но я и не терапевт ему, я его близкий. И успокаиваю его как близкий человек. Вот и весь секрет».              Даня пытался поддержать Салазара, показывая ему, сколько он всего сделал для других, пытался вывести его из плохих чувств разложением на полочки, но сейчас нужно не это. Зару, нет, всем Даниным близким в этот момент нужен не командир и не доктор. Им нужен близкий друг.              Делая размеренный вдох и медленный выдох, прикрывая на несколько секунд глаза, Даня собирает мысли в кучу. И начинает говорить. Он вспоминает вслух для Салазара каждый момент, когда кто-то из их общих близких становился на его сторону. А это было всегда, когда жизнь заставляла выбирать. Ну да, за исключением того раза, когда Даня по тупости своей натравил общее недоверие на Зара, но это его личный грех: паранойя по отношению к Зару.              Даня напоминает Салазару о том, как за него горой стояли свои, когда за ним приходил Рафаил. Как привязался за последний век к нему Аластор, которому вообще, казалось, кроме как до Вельзу ни до кого дела нет. Даня напоминает о том, как с получением доверия Арсений волновался всегда о чувствах Салазара, следил за тем, чтобы их, не владеющий словом Меркурий в Овне не ляпнул ничего в неправильной формулировке. Напоминает о том, как всё-таки ответила на ухаживания Зара Олеся (ага, не вспомнишь тут). Этих и подобных воспоминаний оказывается так много, что призрачно появившийся сзади Зара Суэнно начинает демонстративно указывать на висящие на стене часы, поторапливая.              — Я знаю, что прежние твои, скажем так, коллеги, коллеги от слова «калеки», — усмехается Даня, сжимая мягко ладони замершего Салазара, — херово тебя проводили и стали вечно делать из тебя какого-то мудака, но ты им никогда не был, Зар. И те, кто сейчас рядом с тобой, со мной согласятся, а это показатель того, что ты правильно сделал, что свалил.              Из Салазара удаётся выбить улыбку. Уже маленькая победа.              — Знаю, что с теми, кто был тебе самыми близкими друзьями, сейчас всё сложно, но с теми, кто тебе друг сейчас, в настоящем, ты можешь быть спокоен за себя. К тебе хорошо относятся, тебя уважают и ценят, тебя любят, Зар. И я тоже. Правда, — шепчет Даня, обнимая за плечи, рухнувшего ему в ключицы лбом Салазара.              Снизу слышится короткий облегчённый вдох и в ту же секунду всё рассеивается облаками золотого дыма. Спальня, Зар и даже эта, как её, ебанча. Всё растворяется в золотых то ли разводах, то ли в облаках.              — Я успел? — взволнованно спрашивает Даня, озираясь по сторонам.              — Успел-успел, — фырчит рядом Суэнно. — Нашёл тактику, я посмотрю? Ко всем будешь подходить обниматься и говорить, что любишь их?              — А тебе завидно или чё? — нахохливается Даня, краснея.              — Тебе самому непривычно то, что ты делаешь, да? — злорадно улыбаясь, смотря на Даню в упор, тянет Баку Суэнно. — Ха-ха, ты красный, как январский закат!              — Завали варежку уже, — буркает Поперечный. — Это просто… Не совсем мой стиль.              — Сти-и-иль, стиль это важно, щеночек.              — Давай уже следующего!              — Так сильно обниматься хочется? Да у тебя тактильный голод, ха-ха.              — Ты как появился? — передёргивая плечами, фыркает Даня. — Кто тебя создал или зачал?              — М-м-м, принц Фламмы и твоя мамочка.              С раздражённым вдохом у Дани закатываются на добрую минуту глаза. Когда он открывает глаза, справившись с волной желания отхуярить Суэнно ногами, они оказываются уже в совершенно другом месте.              — Бля-я-я, — зарываясь лицом в ладони, стонет Поперечный. — Надо было меньше народу с собой брать, я только сейчас понял, скольким мне надо всё это сказать…              — И скольких обнять, — всё не унимается Баку.              Окружение принимает более чёткие, больше не расплывчатые очертания. Это здание, эти коридоры Даня узнаёт сразу. Он провёл в них несколько дней, когда они разбирались на пару с Олесей с судом над психушкой. Да и без этого, отделение психбольницы, пусть и русской, Даня бы узнал довольно быстро.              Радоваться по поводу узнавания окружения не приходится, потому что довольно быстро Даня сращивает и остальное. Он понимает, каким образом и кто застрял здесь.              — Внушаешь нашей ведьмочке через иллюзию психиатров, что всё, что она видела последние два века, обычная шизоидная галлюцинация? — морщась, спрашивает Поперечный.              — О-о-о, мы так мало знакомы, а ты уже так хорошо меня знаешь, щеночек. Осторожнее, ещё немного и мне захочется оставить тебя себе.              — Не советую. Для твоего же блага.              — Потому что острые зубки? — злорадствует, улыбаясь, Баку.              — Потому что у щеночка не абы кто хозяин, — указывая на «ошейник», хмыкает Даня. Только вот уже через секунду вспыхивает красным. — Блять, я чё, реально это сказал?!              — Как ты сам подметил, ты всегда говоришь то, что думаешь, — заходится смехом Суэнно.              — В пизду…              С одной стороны, вроде как, и начал строить какие-то взаимоотношения с Асми, чтобы пугать или кичиться тем, кто у него в друзьях, но с другой… Во-первых, дружба что-то далеко зашла, а во-вторых, ну бля, он реально это сказал??? Какой ужас!              Встряхивая головой, Даня заставляет себя сосредоточиться на главной проблеме. Приходится напрячься, чтобы найти Олесю по всей психбольнице, Суэнно вообще подсказывать не хочет. В целом, оно и понятно, зачем ему ускорять для Дани процесс, если каждую секунду, что их ребята подвергаются действию кошмара, Суэнно высасывает из них энергию? Нельзя забывать об этом, нельзя отвлекаться, нужно торопиться.              Наконец Даня находит нужную палату. Благо, внутри иллюзии Баку всё не выстроено настольно дотошно, насколько было в иллюзиях Гавриила. Здесь чётко сформирована лишь та комната или небольшое пространство, в котором находится непосредственно «испытуемый». На всех остальных коридорах психбольницы было абсолютно пусто: ни медсестёр, ни охраны, ни санитаров. Для Дани это к лучшему.              Заглядывая через окошко в палату, из которой доносится голос Олеси, — ну как голос, истошный мат, — Даня осторожно, медленно нажимает на ручку двери.              — Всё правильно доказываешь, ведьма, никакие не галлюцинации, пошли отсюда, — быстро кивает Даня, подзывая сидящую за столом с доктором Олесю к себе.              Видя, как Олеся замирает резко, смотря в сторону двери, доктор больно уж демонстративно делает запись в блокнот, ни коим образом не обращая на Поперечного внимание. Тут Даня тоже быстро схватывает: даже с ним Олесин кошмар пытается убедить её в том, что это просто галлюцинации шизофреника.              — Вы что-то видите? — поправляя очки, спрашивает женщина в медицинском халате.              — А ты меня типа не видишь, — фыркает Даня, пытаясь словить женское плечо, но пальцы проходят сквозь тело. — Так… Тихо, ведьма, это она ненастоящая, а не я, слышишь?              — Поспокойнее, чего распаниковался, — посмеивается за Даней Баку. — Выбирай слова, не забывайся.              — Что я должен сделать, чтобы ты поверила в то, что всё, что было, было по-настоящему? — игнорируя слова Баку, спрашивает Даня, подходя к окаменевшей Олесе. — Если тебя мучает этот кошмар, значит, ты реально об этом иногда задумываешься, да, Лесоповал? Заняться тебе нечем, да? Лежишь в ванне и думаешь: «А вдруг я всё-таки больна, и это всё мои галлюцинации». Так, да?              — Я бы не смогла всё это придумать, — нерешительно переводя взгляд от Дани к «психиатру», выжимает из себя Олеся.              — О, вы даже не представляете, что порой может создать человеческий мозг, а больной мозг — тем более, — с сочувствующей улыбкой отвечает доктор. — Давайте вернёмся к тому, с чего мы начали. Ваша мать…              — Вас родила, — выпаливает Даня, рассекая воздух рукой. — Да твою же мать, Лесь, ну бред же! Да, окей, да, она права, больной мозг может придумать много чего интересного, но, во-первых, твой мозг не больной, во-вторых, говорить «больной» в этом смысле, будучи психтером, некорректно, а в-третьих, тебе это ничего не напоминает? — указывая на окружение, спрашивает Даня. — И нет, я не про то, не напоминает ли тебе это психбольницу, — резко качает головой Поперечный. — Ты помнишь, как ты тут оказалась? Ты внутри какого-то персонажа вдруг оказываешься в каком-то сценарии, сама себя не узнаешь, вокруг какой-то бред, но всё пытается внушить тебе, что это ты бредишь. Ну так? Ничего не напоминает?              — Та иллюзия Гавриила, — хмурясь, шепчет Олеся.              — Что, простите? — заглядывая ей в лицо, переспрашивает женщина в очках. — Мы с вами уже обсуждали Гавриила, помните? Так ваш мозг исказил ваши собственные чувства и потребности, превратил их в персонажей вашей галлюцинации. Гавриил — жажда ребячества, которой вы были лишены в детстве, поскольку вам пришлось приглядывать за больной матерью. Вас лишили детства и вот, в вашем мире появляется Гавриил. Ребячащийся безнаказанно, не несущий ответственность. Помните? Мы это обсуждали.              — О как, — хмыкает Даня. — А спроси-ка у неё, какую часть тебя олицетворяет мой персонаж. Чисто по-братски, Олесь, аж интересно стало.              — А что для меня значит персонаж Дани? — не отрывая взгляда от Поперечного, тянет Олеся.              — О, это классический образ воображаемого лучшего друга, — мягко посмеивается доктор. — Активный, харизматичный, весёлый, поддерживающий.              — Слушай, а она мне нравится, — усмехается уголком губ Даня. — Но давай уже заканчивать с этим, нам пора, — стукает пальцами по внешней стороне запястья. — Мне там ещё чужие бошки спасать, надо поторопиться.              — Меньше слов о теперешней реальности, — шикает Суэнно, стукая Даню по затылку своей тростью. — Не испытывай моё терпение.              — Но ведь… Если бы он был вымышленным другом, — хмурится Олеся, — у нас бы с ним всё сразу было хорошо, а у нас с ним довольно долго были тяжёлые отношения, мы не принимали друг друга.              — Очень часто при создании вымышленного друга психика на самом деле создаёт образ на основе наших лучших качеств или тех характеристик, которыми мы бы хотели обладать. Возможно, вы увидели в этом образе то, что не принимаете в самой себе, — пожимает плечами доктор. — Либо же ваше поначалу агрессивное отношение к собственной галлюцинации было спровоцировано завистью, потому что вам хотелось быть похожей на этот образ. Но я больше склоняюсь ко второму варианту, вы буквально сделали своего, субъективно выражаясь, улучшенного двойника. В вашей истории, в этой галлюцинации вы оба связаны с сущностью Смерти, вы оба прожили лишь две жизни, вы оба любили мотоциклы и у вас обоих были псы, ну и разумеется тяжкий груз в виде бесконечного чувства вины перед близкими.              — Пиздец гладко стелет, сейчас сам поверю, что я твой глюк, — фыркает Даня. — Мне стоит обратить твоё внимание на то, как сильно больше тех вещей, в которых мы отличаемся друг от друга?              — Вы оба в итоге, в конце вашей истории становитесь низшими демонами, у вас обоих покровитель — ваш любовный интерес, — продолжает настойчиво доктор, и Даня с досадой замечает, что её слова начинают убеждать Олесю больше, чем само Данино существование. — Ваша психика пытается убедить вас в том, что больница, лечение, доктора — ваши враги. Вы придумали, что над вами издевались санитары, но вы уверены, что это действительно было? Или же это было придумано для того, чтобы дальше сопротивляться лечению? Обратите внимание, персонаж Дани появляется рядом с вами всякий раз, когда вы оказываетесь в опасности. И именно с ним вы разбирались с больницей, так? Именно персонаж Дани помог вам выиграть в суде над больницей, ведь так?              — А теперь давай по фактам, — усаживаясь рядом с доктором на край стола, начинает Поперечный. — Если бы всё было так, то я бы был с тобой в любой момент, когда ты просила меня быть рядом, каждый раз, когда ты нуждалась в помощи. Так?              Олеся медленно кивает.              — Разве я был всегда, когда это было нужно? Со способностями тебе помог разобраться Зар. Когда тебя накрыло, мозги тебе вправила Окс. С нашим миром тебя познакомил не я, Лесоповал, а Арсений, которому самому нужно было в этом всём разобраться, он втянул тебя в это, не я. Помнишь, сколько раз я отмазывался от утренних прогулок с нашими псами? Вымышленный друг должен оказываться рядом всякий раз, как только тебе захочется, так? А я часто… не мог… Ладно, я буду честен, — фыркает Даня, поднимая взгляд к потолку. — Несколько раз я отказывался от того, чтобы встретиться, потому что хотел просто дома поебланить. А один раз я сказал тебе, что у меня сеанс утром, но на самом деле я просто пытался отоспаться после ночи с… Да бля, в общем, не такой уж я идеальный прототип для лучшего вымышленного друга, не находишь?              — Я так и знала, — расплывается в раздражённой улыбке Олеся, вставая с кушетки.              — С кем вы говорите? — нарочито взволнованно спрашивает доктор, но Леся выставляет резко ладонь в её сторону, шикая.              — Мы за неделю договорились тогда, не было никаких сеансов, это была суббота!              — Вечер пятницы стал ебабельным днём, с самого начала так повелось! — «оправдываясь», бегает от Олеси, краснея, Даня.              — Ты забил на договорённость из-за того, что тебя просто затрахали?!              Не успевает Олеся его словить, загнав в угол, как вокруг всё снова рассеивается золотыми облаками. Вот и всё. Значит, перевёл всё внимание на то, что настоящий. Настолько взбесил, что ведьма и думать о сомнениях в реальности забыла.              — Её убедило в том, что она тебя не придумала, именно то, как ты её бесишь, — удивлённо усмехается Суэнно. — А друг из тебя и правда не образцовый, да?              — Ой блять, все придумывали отмазки, когда не хотели куда-то идти и не хотели при этом обидеть, — буркает Поперечный.              — Разве не в твоём стиле сказать прямо? Сказать то, что думаешь? Ладно-ладно, — ловя многозначительный взгляд, смеётся Суэнно. — Следующая голова довольно странная. Хотя, сказать по правде, вы все чудные какие-то…              В следующую секунду Даню выбрасывает из золотых облаков в зал клуба. Не Асминого, не того, в котором сам себя убивал последние годы второй своей жизни. Этот клуб, или правильнее будет сказать, кабак Даня впервые видит. Рядом с ним — бильярдный стол, в дальнем углу — бойцовский ринг?..              Разглядывая находящуюся в клубе массовку, Даня пытается найти кого-то знакомого. Находит даже больше знакомых лиц, чем предполагалось. Из-за этого не понимает, к кому идти, с кем разговаривать — пока не может разобраться, в чьей именно голове находится.              За столиком неподалёку от барной стойки сидят Ира и Олеся, гадающая на Таро. На ринге — нет, не показалось — Антон, а за рингом, но рядом с ним, Эд. Чья это голова вообще??? К кому Даня ни подходит с приветствием из тех, кого он знает, все смотрят на него как на незнакомца. Из тех, кого Даня нашёл взглядом, с ними был только Антон, а значит, это его голова. По правде сказать, Поперечный ожидал чего-то совсем другого…              — Ириска! — ловя за плечи, обеспокоенно окликает Мефистофель на полпути к бойцовскому рингу. — Тебя тут быть не должно, а значит, ты настоящий, так?              — Меф, это… Твоя башка? — удивлённо спрашивает Даня, оглядываясь по сторонам.              — Нам какая-то хтонь в голову залезла, да? Меня не так просто сбить с толку, — гордо зачёсывая чёлку пятернёй, усмехается Мефистофель. — Меня сначала закинуло в какие-то… В общем, в херовые времена, но я быстро понял, что что-то тут не так, понял, что нас закрыли в собственных головах. А если где-то в своей голове торчать, то лучше уж там, где было хорошо, — быстро обводя ладонью помещение кабака, улыбается Меф. — Хотя… Даже тут меня пытались запугать. Посреди вечеринки вдруг… Арсений, — с резко пустеющим взглядом выдыхает Мефистофель.              — Тебя пугает Арс? — прыскает со смеху Даня. — Хотя чё это я, меня тоже пугает временами, — хмыкает тихо, оглядываясь по сторонам. — Где этот хер делся?..              — Арсений? О, он пытался захватить мир, используя знания, которыми я с ним поделился, — бормочет Меф. — Я запаниковал на этот счёт, когда мы были у той девчушки. Никс. Вот, видимо, и отобразилось сразу же тут. Но… Я-то помню настоящего черничку, он сумасшедший, как и я, с прибабахом, но, как и я, он видит грань, — с улыбкой и заверяющими кивками заканчивает Меф.              — Хорошо? — неуверенно тянет Даня. — Понятия не имею, о чём ты вообще, — резко качает головой, жмурясь. — Со мной был хер, из-за которого это всё началось. Мы заключили с ним что-то вроде сделки, да-да, я всё понимаю, не смотри так, — фыркает Поперечный, ловя хмурый взгляд Мефа на себе. — Я вытаскиваю наших из сна, многие забылись, а эта, как ты назвал, хтонь развлекается и питается за наш счёт. Я уже вытащил Лесю и Зара, ты третий, но… Он всегда был рядом со мной, куда он делся?              — Возможно, он не может пробиться сюда, это что-то вроде безопасной зоны моего сознания, — пожимает плечами Меф.              — А почему бы не сделать всё своё сознание целиком безопасной зоной?..              — Хороший вопрос, — растерянно хмурится Мефистофель.              — Как тогда мне тебя разбудить, если ты спрятался там, где даже этот хер тебя достать не может?              — Договориться с ним в реальности? Когда сам проснёшься, — предлагает Мефистофель. — Слушай, не подумай, что я прячусь от какого-то пиздеца в воспоминании о своём баре… Но нет, именно это я и делаю. Но пойми, — отодвигая Даню подальше от шума толпы, переходя на шёпот, тараторит Меф. — Тут что-то не так. Не в моей голове и даже не в способностях этой хтони, а в смешении этой хтони с моим сознанием. Что-то не так. Да, поначалу я видел просто сны, галлюцинации, злой Асми, Святая война, вся хуйня. Но клянусь, я это отпустил, и прямо глюку в лицо сказал, что всё это хуйня, всё проехали, надо как-то о другом сейчас думать. Сон ещё какое-то время пытался меня эмоционально выебать, но а потом случилось что-то странное. Я начал видеть то, что сам никогда не видел, то, что я не понимаю. Я не могу сказать, что он было плохое или пугающее, оно было просто… странное, — коротко всплёскивает руками Меф.              — Поподробнее?..              — Настолько странное, что я сам не могу это никак объяснить, — качает головой Мефистофель. — Вспышки света, непонятные звуки, обрывки чьих-то голосов и… Я, кажется, случайно подслушал разговор кого-то… Не знаю точно, но один голос напомнил мне голос Барского. А второй… Тоже показался знакомым, но я не знаю, чей он. Говорю же, странный бред, — неловко смеётся Меф. — Но самое странное, что мне показалось, будто бы эти голоса звучат из меня.              — Типа… В голове?              — Нет, не в голове, не из моего рта, а… Не важно, — резко качает головой Мефистофель. — Просто поверь мне, ириска, лучше мне не возвращаться туда, это не часть способностей этой хтони, это парадокс, возникший при его влиянии на моё сознание. Парадоксы… опасны, — медленно кивает Меф, оглядываясь по сторонам. — В реальности ты сможешь разбудить меня, как от обычного сна, а пока…              — Тебе лучше поспать, посмотреть этот сон, — тяжело вздыхает Даня, кивая. — И как мне отсюда выйти?              — Я тебя отсюда выгоню, — улыбается Меф. — С твоего разрешения, ириска.              — Давай уже.              — Я волнуюсь за Асми…              — Я тоже, поэтому давай не тянуть резину, — обрывает Даня. — Я не так позитивно в отношении ко времени настроен, как вы с Бурым. Лучше поторопиться, чем не успеть.              — Один из девизов морпехов? — мягко улыбается Мефистофель.              Ответить Меф не даёт, выталкивает Даню из своего сознания рывком, даже не попрощавшись. Ну ладно, это к лучшему. Как сказал Самди, гномы, которых он постоянно во время своего рассказа обвинял в болтливости, похожи на Мефистофеля. Лучше без лишних слов.              — Не нравится он мне, подозрительный, — объявляясь рядом, фыркает Суэнно.              О, это Меф-то подозрительный? Ну, если он этому черту не нравится, значит Дане нравится ещё больше, чем прежде. Да, вот так тупо, на противопоставлении у него голова работает, но это сейчас абсолютно не важно. Не важно, потому что Баку перекидывает в следующее сознание, и его Даня «опознаёт» сразу же, этой головы опасался больше всего.              Этот лес Даня узнал бы из тысячи, эти тропинки и чередующие друг друга деревья с кустарниками выжжены в его памяти приевшимся маршрутом. Этот лес был его домом, его укрытием и могилой для многих, кого Даня любил.              — В психушке было легко, а как ты сориентируешься здесь? — с пакостной улыбкой тянет Суэнно.              Даня лишь выставляет ладонь в его сторону, шикает. В этом месте, в этой голове он совершенно не предрасположен к язвительным играм и шуткам.              Ноги сами приводят Даню к троящейся развилке. Да, тропинка здесь лишь одна, но на самом деле с этой точки три прямых пути в три важных места. Первое — сожжённая деревня, второе — заброшенный госпиталь, третье — лагерь партизан. Где именно сейчас Антон? Его голова наполнена херовыми воспоминаниями в каждом из этих трёх мест. Нет… В Шастовой голове херовых мест куда больше.              Кроме госпиталя, штаба и деревни, сознание могло привести его вновь к тому месту, где он потерял Арсения, к реке, у которой была заключена сделка с Салазаром. Или… Нет смысла гадать, Дане стоит проверить каждое из предполагаемых мест, нет смысла даже пытаться предполагать, каким воспоминанием решило пытать Антона его собственное сознание.              Тем не менее первым делом Даня решает проверить деревню. От одной точки к другой передвигается быстрым бегом, потому что перемещение по тени в галлюцинации не работает. Добежав до сожжённой деревни, Даня кричит во весь голос, зовёт Антона, но в обугленных руинах стоит мертвенная тишина. Даня добегает до дома Антона, смотрит, морщась, на оставшиеся вечным чёрным изваянием в памяти Шаста обугленные тела матери и младшей сестры. Не позволяя себе ни на секунду отвлечься на собственные чувства, Даня обегает всю деревню. Проверяет каждый закуток, каждый оставшийся обгорелыми обломками дом — Антона нет нигде. У дома, где жил сам Даня, где жили его бабушка с дедом, предательски подгибаются ноги, но нет времени для слабости. Даня бежит к следующему месту.              Поляна с одним единственным деревом и окопом у журчащей реки уже издалека виднеется пустой. Но Даня всё же обегает её всю, рассматривает окружение внимательно, боясь пропустить Антона или его следы. Не забывает и звать по имени, но в ответ — мёртвая, неестественная тишина.              Пока бежит к следующему месту, мысленно прикидывает, как мог забыться в этой иллюзии Антон. С одной стороны, с лёгкостью, это ведь Шаст, черти бы его побрали! С другой… Дане показалось, что Антон был настроен в том, чтобы стать выносливее и сильнее психически, очень даже серьёзно. И как-то странно было бы вот так легко забыться, когда пару часов назад сказал, что хочет стать твёрдой опорой для своих, хочет, чтобы за него не беспокоились.              Может, кому-то со стороны может показаться, что одного лишь намерения Антона недостаточно для того, чтобы он не забылся в слишком ярком сне, но Даня знает его. Знает лучше, чем кто-то там, смотрящий со стороны. Его Жаворонок — та ещё упрямая задница, мягкосердечная, добрая и эмпатичная часто в ущерб себе, но чертовски упрямая. Если Антон что-то решил, то это всё, клеймо.              Антон решит, что попрётся в деревню, оккупированную немцами — Антон попрётся. Антон решит, что не будет сражаться, умирать за государство, которое упекло его в трудовой лагерь, — Антон сбежит от проклятой мобилизации. Антон решит, что он должен куда-то пойти, что-то сделать — пойдёт и сделает. Решит, что должен уйти от всех, чтобы спасти — уйдёт, забив на то, как самого разрывает изнутри.              Шаст — долбанный парадокс, сочетание несочетаемого. Мягкотелый упрямец, добряк с проблемами с агрессией. Они в этом очень похожи с Асми, сугубо в глазах Дани. Противоречия, вечно впадающие в рефлексию, но бесконечно упрямые в том, что уже решили. Зная Асмодея, зная Антона, Даня ни за что не поверит в то, что Антон здесь, в этом всём после упрямого «я хочу, чтобы за меня не боялись» просто взял и забылся.              Если забылся, значит Суэнно создал весьма убедительное обоснование того, как Антон тут оказался. Придумал, как внушит Шасту, что все последние воспоминания — глюк или сон. Даня уже догадывается, как Антону могли это внушить, есть кое-кто, чьим словам он поверит безоговорочно. Если иллюзорный двойник Поза сказал Антону, что его просто контузило, вот и галлюны со странными снами… Да, Шаст мог ему поверить.              Деревня, поляна с засадой, госпиталь, штаб партизанов — всё было проверено. Даня замирает посреди леса, тяжело дыша после непрерывного бега, мотает головой из стороны в сторону. И не понимает, куда идти. А время идёт, время вместе с ним не останавливается отдышаться и понять, что же делать дальше.              — Можешь немного успокоиться, — хмыкает Суэнно, появляясь сидящим на ветке дерева сбоку от Дани. — Не нужно так торопиться.              — Тебе-то конечно не нужно, чтобы я торопился! — вскрикивает Даня, всплёскивая руками. — Тебе-то хорошо, каждую секунду, что я тут бегаю, ты высасываешь из него силы!              — Высасывать из этого получается с трудом, — спрыгивая с ветки, пожимает плечами Суэнно.              — В смысле?..              — В трубочку что-то попало, закупорило её, получается высасывать только по капле, — крутя тростью, нараспев тянет Баку.              Да… Точно… Антон упрямец. Он сказал, что будет сражаться с собственными демонами, он и сражается. Только вот не в открытом бою, как делал бы это Даня, а уходя в защиту, в крепость.              «Ты замерзаешь… Ты сам себя замораживаешь», — вспоминаются слова Никс, прикоснувшейся к Шастовому разуму.              — Он забился в панцирь, закрылся от своих же чувств настолько упрямо, что даже ты через этот панцирь пробиться не можешь…              — В этой ситуации для него это однозначно выигрышное положение, но что будет дальше? — нарочито трагично вздыхает Суэнно, строя светлые брови домиком. — Я постоянно слышу твои мысли, вижу твои воспоминания. Ты считаешь их похожим с Асмодеем, так? Чем кончилась история накопившего в себе эмоции А-а-асми?              — С Шастом так не будет.              — С ним уже так было, — мурлычет Суэнно, усмехаясь уголком губ. — Накопленные эмоции в сумме с ростом силы — и вот он уже жжёт леса, а потом сбегает к звёздам, лишь бы спрятать всех от себя. Или… На самом деле он прятал себя ото всех? — с улыбкой тянет Баку, медленно переводя взгляд от неба к Дане. — Они и правда очень похожи, даже мне, лишь по твоим воспоминаниям ясно. И в своём эгоизме тоже похожи.              — Не отвлекай, это сейчас не важно, — отмахивается Даня, срываясь с места.              Он вспомнил ещё одно значимое и до сих пор не проверенное место. Озеро в лесу за госпиталем. Озеро, в которое они прыгали с тарзанки, озеро, в котором мылись и кидались друг в друга грязью. Там, как кажется Дане, не было ни одного плохого момента для Шаста, но возможно в этом и суть. Если он закрылся от эмоций, возможно, он застрял именно в хороших воспоминаниях. Как Мефистофель, создал для себя безопасную зону, пытается отвлечься на приятное, чтобы не видеть ничего больше.              — А вы ведь тогда так и не выяснили, что связывает вашего Антона с Асмодеем, — оказываясь у Дани на плечах, но ощущаясь пушинкой, хмыкает Суэнно. — Кошачий оборот, солнце, Ра, огненный кот. Каким образом Антон связан с Солнцем? Эй, щеночек, сколько больших небесных тел в Солнечной системе, не считая Земли?              — Восемь, к чему это?!              — А сколько Крупиц в вашей вселенной?              Даня резко тормозит, стопы зарываются в мох, едва получается удержать равновесие.              Солнце, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун. Восемь. И…              — Палящее огнём Солнце, покрытый льдом Уран, полный воды Нептун… Что-то напоминает, да? А теперь вспомни метки на коже Первейших, да-да, те рисуночки, что у них на солнечном сплетении, ты видел некоторые из них.              У Асми на солнечном сплетении круг с точкой, у Аластора — как Дане казалось, знак мужского пола, но это символ Марса, у Левиафана — что-то, похожее на трезубец, а у Бельфегора — круг с незакрашенной точкой.              — У вас что, алхимию не изучают? — мурлычет Суэнно.              — Это символы, обозначающие небесные тела…              — Да-да, каждая Крупица — одна из эмоций или характеристик Зодчего, к каждому из них привязано значимое для Земли небесное тело, а ещё… Что ещё, щеночек? Почему твои Асми с Антоном так похожи? В сердцевине похожи…              «Искры! Искры тоже связаны с Первейшими», — выпалила тогда Никс.              Искры?.. Что такое Искры? Похожи «в сердцевине».              — Искры — это души, — удивлённо выпаливает Даня. Суэнно с довольной улыбкой тихо мычит, отлетая в сторону. — Восемь Первейших, восемь больших небесных тел и восемь основных цветов душ, включая начальный, белый… За Асми закреплены зелёные души.              — Любовь и самоотдача, тяга к самопожертвованию и при этом проскакивающий эгоизм. Ох, тебе ещё столько нужно узнать, щеночек. Видел в твоей голове, что вы собираетесь на Барбатум. Если выберешься из моих снов, советую не пить ничего у гномов, — озорно подмигивая, усмехается Суэнно.              — Когда. Когда я выберусь отсюда и вытяну всех своих, — упрямо фыркает Даня, снова срываясь на бег к нужному месту.              Отпихивая от себя лезущие в лицо и особенно в глаза ветки деревьев, Поперечный выбегает на знакомую полянку, в паре метров от которой находится покатый берег озера. Уже отсюда Даня видит колышущуюся на ветру, свисающую с ветки стоящего у берега дерева тарзанку. Лишь бы Антон был там, потому что, если нет, Даня вообще без понятия, где его ещё искать.              Уже на подбеге к берегу Даня понимает, что что-то здесь не так. Если бы Антон закрылся в хорошем воспоминании, уже отсюда были бы слышны их голоса, плеск, весёлый крик и короткий смех. Слышались бы громкие всплески от ныряющего с разбегу, прыгающего с тарзанки Дани. Слышалось бы бурчание Поза и Оксаны, слышался бы брезгливый крик Арсения, которого Серый пытается измазать озёрной грязью. Только вот у берега слишком тихо.              — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — умоляет сбитым шёпотом Даня, выбегая к краю обрывчатого берега.              Нет. Антона здесь нет. Даня не видит у озера никого.              — Иди сюда сейчас же! — во всё горло орёт Даня. Он же в сознании Антона, а значит, он должен услышать его, где бы ни был, потому что здесь он должен быть вообще повсюду! Разве не так?..              — К сожалению, это не сработает, — даже не пытаясь звучать искренне, слишком фальшиво в наигранном сочувствии вздыхает Баку. — Может, заключим новую сделку? Ты забавный, оставайся со мной — отпущу их всех.              — Нахуй, — выставляя в сторону Суэнно ладонь, шикает Даня.              — Ты ведь вёл ему терапию, — укладываясь подбородком на набалдашник трости, сгибаясь в три погибели, вздыхает Баку. — Лечил его голову. Да и знаешь его столько лет. Включи эмпатию, щеночек, влезь в его шкуру.              — Я уже осмотрел все значимые места, его нигде нет!              — А в каком виде ты ожидал его найти?              Что ещё значит, в каком виде? Желательно в живом, блять! Даня вообще не понимает, к чему этот вопрос. Сначала он искал Антона, сокрушающегося над собственной памятью внутри какого-то события из воспоминаний. Потом, осознав, вспомнив упрямый Шастов настрой, поверил в то, что Антон решил забыться в хороших воспоминаниях, осознанно ушёл в эмоциональную изоляцию, сосредоточившись на безболезненном. Ни в том, ни в другом «виде» Даня его не нашёл.              — Я должен искать его труп? — потерянно хмурясь, спрашивает Даня.              — Понятия не имею, как ты дошёл до такого вывода, но… В каком-то плане ты мыслишь в верном направлении, — бормочет Суэнно, поправляя цилиндр.              — В каком-то плане, — с силой жмурясь, повторяет тихо Даня.              В каком-то плане. В каком, блять, плане? Не труп, но искать как труп?              — Он бы не додумался до такого бреда, — резко смотря на Баку, выпаливает Даня.              — Думаешь, тебе лучше знать?..              Даня бежит обратно к поляне у реки, он всё внимательно осмотрел в зоне видимости, но скорее всего пропустил из-за окопов свежеразрытую землю. Если он и правда найдёт Антона там, в том виде, в котором представил, он его своими руками придушит на месте. Или… Может, Даня сам виноват? Именно он показал Антону такое решение проблемы.              На сеансе заставил похоронить Арсения, чтобы попрощаться с сержантом, отпустить его. Мог ли Антон перенести этот же принцип отпущения на самого себя? Мог ли устроить похороны самому себе, тогдашнему себе, ведь оказался в этих воспоминаниях, будучи уже другим собой. Данин способ, Антоново упрямство, слова Суэнно об эмоциональной отрешённости от собственных воспоминаний. Всё это складывается в Даниной голове в херовую картинку.              Снова оказавшись на поляне у реки, Даня внимательно осматривает землю у корней единственно растущего здесь дерева. Здесь умер тот Антон, здесь они с Арсом-журналистом поставили камушек-надгробие. Даня разбивает ногами кучки земли, сваленные здесь лопатами партизан во время выкопки окопов. Под одной сбитой кучей Даня находит не примятую траву, а разрытую, покрывшуюся инеем землю.              — Идиот, — задыхаясь, выпаливает Даня.              Падая на колени рядом с замёрзшими комками земли, он принимается разрывать их голыми руками. Мелкие камни и заледеневшие куски земли и глины режут пальцы, но Даня упрямо продолжает раскапывать. Он привык закапывать. Привык именно к этому, от обратного, от наоборот раскапывания почему-то всего трясёт, горло душат слёзы.              Пальцы натыкаются на что-то тёплое и относительно мягкое — Даня видит измазанную грязью зелёную ткань. Пытается откопать больше, понимает, что это бедро, принимается разрывать выше, ищет голову, лицо. Через несколько минут Данины руки выдёргивают Антона за плечи из земли.              Он так хотел на Шаста наорать, встряхнуть, но едва заглядывает в покрывшиеся ледяной коркой глаза, лишается малейшего желания наехать на Антона, отчитать за дурацкую выходку. Всё, на что Даню сейчас хватает, — сжать крепко в своих руках, он пытается отогреть своим дыханием и телом, обжигает собственными слезами, падающими на Антоновы щёки.              — Почему, ну почему я не могу тебе никак помочь? — вырывается осипло из дрожащих губ. — Слишком несправедливо, что всё это выпало на тебя одного. Выпадает из жизни в жизнь, а ты слишком мягкий, чтобы выдерживать эти удары снова и снова.              Холод, объявший тело Антона, больно колет руки и щёки, но Даня продолжает попытки согреть. Даже температура его тела, обычно низкая, способна отогреть, потому что тело Шаста — сплошная груда заледенелых костей.              Наверное, Даня ошибся с Антоном с самого начала, ещё в прошлой его демонической жизни. Тогда казалось правильным заставить Шаста похоронить прошлое через образ Арсения-сержанта. Даня ошибся в корне, в самом понимании Антоновой натуры. Ему надо было не отпустить, не забыть, не похоронить своё прошлое, а принять его и полюбить.              Даня привык опираться на психиатрию, на психоанализ, пытался понять Антона, как личность, но слишком долго игнорировал идущее изнутри. Душа, психика и оболочка — три вершины одного треугольника. Физическая травма рук привела к психологической травме, психологическая заставляет тело дрожать даже тогда, когда повреждение рук совершенно незначительное. Даня привык работать в этом отрезке, где первая точка — мир в голове, а вторая — тело и физиологические процессы. Зря так долго закрывал глаза на душу, на то, что состоит в таких же взаимосвязанных отношениях, как и тело с психикой.              Даня работал с психикой, подмечая реакции тела. Даня заставлял работать физически, разглядев что-то в сознании. А душа, она так, была где-то за кулисами всё это время. Для Дани, но не для Антона. Душа имела своё влияние, душа менялась от действий оболочки и мыслей сознания. Даня влез в голову и заставил руки копать, но это было не то, потому что всё это время он игнорировал то, о чём говорил Асми буквально с первой встречи.              Не просто так у душ разный цвет, у них всех свои особенности, свои «приколы». Асми говорил об этом Дане с самого первого дня их знакомства, угадал цвет Даниной души по взаимодействию с ним, это действительно такая же важная вершина треугольника для человека, как и психика с телом. Даня может использовать и использовал особенности телесной памяти Антона, выворачивал наизнанку память разума, но никогда прежде не задумывался о том, что как для конкретного типа темперамента нужен свой подход, так и для владельца души конкретного цвета.              У Антона душа зелёная, и именно этот цвет связан с Асми, это цвет любви к жизни, цвет притяжения к удовольствию. Асми ведь тоже вечно на херовом зацикливается, когда его заносит в хреновое состояние, настроение. Что Асмодей, что Антон оба зацикливаются с ужасающим упрямством, застревают в плохих воспоминаниях: утерянная семья, подведённые близкие, война, моральный разрыв между «меня довели до этой жестокости» и «что же я наделал?..».              Если тьма — зацикливание в этих моментах, что есть для них свет?              — Думай, — шипит на самого себя Даня, крепко жмуря глаза, сильнее стискивая замерзающее сильнее тело в своих руках.              Ненависть, гнев, хронический страх — это обратная сторона, изнанка того, что из себя на самом деле представляют Антон и Асмодей. А лицевая сторона — любовь, вечная самоотдача, которая не изматывает, а приносит лишь радость. Не те моменты, когда они жертвуют собой, отдают свою жизнь или ставят её под угрозу во имя чего-то. Моменты, когда они посвящают всего себя тому, что им нравится. Или тому, кто им нравится.              Асми светится настоящим солнышком, едва видит, как радует Даню на праздники, как общие, так и на День рождения, 4-ое июля. Ему до улыбки, от которой лицо к вечеру разболится, нравится радовать близких, удивлять их приятно, видеть приятные эмоции в глазах родных. С Антоном так же.              Особенно довольным жизнью, самым счастливым Шаст выглядел во время отпуска с Арсением. Он мотался по странам, по городам по тени туда-сюда, водил Арсения целыми днями, показывая архитектуру, достопримечательности. Арсу нравилось, и от этого, как бы Антон ни заматывался за день, он выглядел самым счастливым человеком на свете.              Но даже со всеми этими мыслями, с пришедшим в голову выводом Даня не понимает, что он должен сделать сейчас. Мысли путаются от паники, от «как, блять, я могу заставить их полюбить произошедший с ними пиздец?» Даня раздражённо отмахивается, для него это кажется бредом.              Если попытка Антона отстраниться от собственных воспоминаний выглядит так, будто бы он покрывается льдом, то что его на самом деле отогреет? Шаст не закрывается от херовых воспоминаний, он закрывается вообще от всех воспоминаний, пытается оставить всё прошлое в прошлом, поэтому и зарылся в собственную могилу. Антон буквально отказывается от всех своих воспоминаний, потому что он не в состоянии по природе своей отделить светлое от тёмного, потому что…              «Одно воспоминание о том, что ты когда-то нравился Ди, и всё, понеслась пизда по кочкам, это неразрывная цепь. За этим воспоминанием — воспоминание о вырванных крыльях, потом будет о начале войны, потом начнёт сучиться Асми, и вместо того, чтобы выслушать друг друга, эти два ебаната, — тыча в Асмодея и Самди, шипит Мефистофель, — начнут чистить друг другу рожи.»              Меф говорил в большей степени про Асми тогда, одно за другое, потому что всё спутано в один комок. Это их особенность и их проклятие с Антоном. Они плохо концентрируют внимание на конкретных деталях, смотрят на все детали сразу, а если пару деталей не нравится, они начинают беситься на всю картину целиком. Так с воспоминаниями Антона, так с памятью Асми. Они не умеют самостоятельно видеть лишь хорошие моменты, но что, если Даня сам их покажет? Вырежет из всей картины лишь парочку элементов, тёплых моментов, чтобы отогреть Антона сейчас и не дать ему забыть?              — Сейчас я сделаю парочку словесных зарисовок и думать, визуализировать ты будешь только с моих слов, свою башку вообще отключи, понятно? — тихо говорит Даня, коротко встрёпывая волосы всё ещё не подающего признаков жизни Антона. — Я говорю про кирпич — ты представляешь кирпич. Не какие-то там трещинки на кирпиче, не то, что этот кирпич собака обоссала, а вот говорю лежит в траве кирпич — и ты представляешь. Просто. Кирпич. В траве. Понятно?              — Как интер-р-ресно, — с улыбкой тянет Суэнно, усаживаясь рядом на земле, закидывает в рот кусочек жареного картофеля, тарелка с которым появилась из воздуха рядом с его головой.              — Давай, Шаст, ты умеешь концентрироваться, я знаю. Знаю и то, что с первого раза у тебя часто не получается и ты начинаешь беситься, но ничего. Ничего… Просто представляй, ладно? — с надеждой просит Даня, заглядывая в пустые, замёрзшие глаза. Смотреть в них не получается, Даня тут же отводит взгляд в сторону.              Несколько мгновений Даня молчит, только дышит тяжело, бегая взглядом по стволу дерева, собирается с мыслями. Если Шаст закопал себя, очутившись здесь, значит, он хочет избавиться от прошлого, начиная с этой жизни. Нет смысла рассказывать ему, как хорошо было после неё, Антон и сам так решил, он хочет забыть всё, что было до Второй мировой, включительно.              Даня слишком мало знает об их прошлых жизнях, его с ними не было, опоздал с рождением. Но он достаточно знает о жизни во Второй мировой, а ещё наслушался всяких интересных историй о более древних жизнях Антона от него самого и ещё больше от Салазара. В любом случае, наполовину Дане придётся импровизировать…              — Начну с того, что я хорошо знаю и точно помню, — хмыкает Даня. — Спизженный фотик помнишь? Мы как две мартышки с ним скакали, всё наиграться не могли. В первый день засрали всю плёнку, помнишь? Столько фоток и ни одной удачной, — срывается на смех Даня. — Каким-то образом Окс с Позом на фотке слились в одно тело, выглядело так, будто бы у одного врача две башки. У Димы на каждой фотке такая рожа смешная была, он так бесился, что мы быстро избрали его главной жертвой наших фотосессий. А он грозился спиздить фотик, пока мы спим и разобрать его на запчасти. Поэтому мы прятали его под подушкой по очереди, одну ночь — ты, другую — я. На второй вылазке спиздили новую плёнку и были уже избирательнее в кадрах. А Поз бесился, что у всех есть хотя бы одна удачная фотка, а он везде, как монстр какой-то или пиздец уставший, злой. Вспомни наши фотографии, Шаст. Все эти смешные рожи Позова, ту фотку, на которой Серёжа весь красный рядом с обнявшей его Окс. Фотку, где я вишу на ветке дерева вверх тормашками. У меня вся кровь к башке стеклась, пока ты «ракурс выбирал» с важным лицом. А в итоге всё равно хуйня полная получилась, — прыскает со смеху Даня.              Иней на кончиках Антоновых пальцев тает, превращаясь в капельки воды. Из Дани вырывается дрожащий вздох робкого воодушевления. Ёрзая взволнованно по земле с Антоном на руках, Даня пробегается кончиком языка по пересохшим губам.              — А помнишь, как в один вечер к тебе с крайне скорбным лицом пришёл Арс, с просьбой почитать всем стихи? Помнишь? — воодушевлённо тараторит Даня. — Я вдыхал во всех подряд желание идти в бой, но именно у тебя получалось сделать так, чтобы все забылись хотя бы на вечер, почувствовали себя в безопасности и покое. После моих речей и выебонов все настолько заряжались, что были готовы на Берлин в ту же секунду идти, но именно после твоих вечеров поэзии солдаты с партизанами засыпали крепко и спокойно, не думая о завтрашнем дне. И, ну бля, ты знаешь, у меня в той жизни было тяжко с принятием, ну, сам знаешь чего, — смущаясь, буркает Даня. — Но сейчас я вспоминаю, с каким лицом Арс смотрел на тебя весь тот вечер, пока ты читал стихи, и думаю: «Да у него строка с признанием в любви по лбу бежала!». Впрочем, когда ты начинал читать стихи в такие вечера… Мне кажется, на тебя все так смотрели. Влюблённо, с затаённым дыханием. Ты не просто читаешь стихи, знаешь? Ты их через себя пропускаешь, каждую строчку, Шаст. Это не просто чтение наизусть, это… Это как обращение твоей души к душам тех, кто рядом. И если такой эффект был от чужих стихов, то я представить себе не могу, как ощущались в твоём исполнении твои собственные стихи. Наверное, это было настоящей магией. Нет, не «наверное», я уверен в этом на все сто.              Волна тепла ползёт медленно от кончиков пальцев по предплечьям. Антоновы пальцы сжимаются мягко на Даниной ладони. Нужно продолжать.              — И вот продолжая говорить о твоём отношении к искусству, — торопливо выпаливает Даня. — Литература мне всяко ближе живописи, я большую часть картин просто не понимаю. Смотрю на что-то: ну прикольно, а что-то — фу бля, ну и хуйня. А ты про каждую картину можешь рассказать так, что мне хочется эту поеботу купить и дома повесить, потому что… Ну да, что-то в этом есть, — важным тоном тянет Поперечный, — что-то есть, чё-то чувствуется такое, да-да, порыв чувств, да, борьба с собой, переосмысление идеалов, да-да. Что? Да, я только что видел в этом просто круг с треугольником, говном помазанные, но вот ты сказал, и я верю! Потому что умеешь, Шаст, умеешь же. Умеешь чувствовать это всё…              То ли от откровений, то ли от борющихся внутри Дани воодушевления и сильного страха, его трясёт и голос дрожит, на глаза слёзы лезут. Ему кажется, только Антон оттает, и он сам потеряет сознание от обрушившегося облегчения, собственная психика сейчас в своей чувствительности выкручена на максимум. Но главное, чтобы Антон проснулся, лишь бы оттаял до конца. А Даня уж найдёт в себе силы продолжить…              — Зар мне в красках рассказывал ту вашу жизнь, ну, ты и сам частенько мне про неё что-то вкидывал. Та, что в средневековой Испании. Ты вытянул из полной задницы нашего непутёвого. Я про конкретного, знаю, легко запутаться, они все те ещё непутёвые, — надрывисто выжимает из себя Даня с усмешкой, громко шмыгая носом. — Я про Адриана. Если бы не ты, Шаст, у его истории, у Адриана Альвареса был бы совсем другой конец, понимаешь? Это ты… Это всё ты, твоя заслуга, твоя помощь, твой свет. Ты его спас. На самом деле… Блять…              Даня поднимает резко глаза к небу, пытаясь перестать плакать. Пытается выровнять дыхание, но одна лишь мысль о том, чтобы признаться в том, время чего давно прошло, — и его изнутри потряхивает.              — Однажды я признался тебе, что до сделки с Уёбиусом я был на грани, — кое-как справившись с сипотой и дыханием, шепчет Даня. — Всё, что случилось в Ираке и невозможность никому рассказать — меня это убивало, Шаст. Каждый долбанный день. Групповые терапии для вернувшихся военных ещё не были организованы толком, потому что война ещё не закончилась, я ведь вернулся домой не с победой, я вернулся раньше, по причине ранения, ну… плечо… Я не смог помочь себе и решил просто забыться, ты знаешь историю с бухлом и наркотой, ты знаешь, что я на самом деле попросил, заключая контракт. А он меня наебал… Память осталась, ещё и память с той войны вернулась, но я хотя бы мог блокировать с помощью способности, но сейчас не об этом. Ты знаешь, что я был на грани самоубийства в той жизни, после Ирака, но… Это был не первый раз. В первой жизни — тоже. Я был на грани, Шаст. Я безумно устал, даже мысли об ответственности больше не держали, я просто хотел… я больше не мог.              Колотящееся и ноющее болезненно сердце будто бы застревает в горле, говорить становится слишком тяжело, но это нужно сказать.              — Может, ты просто появился в нужном месте, в нужное время, я не знаю, — дрожаще усмехается Даня. — Тратить боеприпасы я себе не позволил, повеситься хотел, свалил от всех в лес с верёвкой, а ты… Тебя будто бы ноги сами ко мне привели. Ты спросил, чё я тут делаю вообще, а я не нашёл лучшего варианта для пиздежа, как «решил вот качели на дереве сделать». Но ты ведь всё понял тогда, да, Шаст?.. Всё ты понял, я по глазам видел… Ты делал вид, что ничего не заподозрил, но я видел, я… Ты от меня весь день не отлипал, постоянно стал держать меня в поле видения, говорил со мной, отвлекал и успокаивал, ты… Ты всё знал, Шаст, ты меня спас. И это ты тоже знаешь.              Руки Антона оплетаются вокруг плеч, обнимают бережно, ладони гладят по спине, а Даню не хватает сейчас на облегчение. Все чувства такие же обострённые, как после падения блоков на эмоции, оголённый провод. Ну ничего, Антон хорошо справляется с электричеством…              — Ты же всё понял тогда, правда?              — Сложно было не понять, — едва слышно отвечает Антон, зажимая своими ручищами плечи в объятиях крепче.              — У тебя все стихи в тот вечер были посвящены теме «Как пиздато жить», мне, как обломанному суициднику, табуреткой въебать тебе охота было, — нервозно усмехается Даня, вжимаясь пальцами в согревшуюся спину.              — Прости, — мягко улыбается Антон. — Я не лажу с вашей этой психологией.              — Вообще не ладишь, — с болезненной улыбкой качает головой Даня.              Он отстраняется, чтобы разглядеть лицо Антона. Всё ещё белый от холода, губы синие, но больше не покрыт коркой льда, глаза живые, зелёные.              — Ты умеешь правильно спасать, — сжимая Шастовы щёки, прижимаясь лбом ко лбу, шепчет Даня. — И мне жаль, что я не смог правильно спасти тебя, но… Ты можешь, Шаст. Не так, как я тебя научил, к чёрту похороны, блять. Ты спасаешь всех жизнью, вот и себя жизнью и любовью к ней спасай. Пожалуйста…              — Кажется, я нащупал опору, которой сам хотел стать, — грустно улыбается Антон.              Его лицо, тело в Даниных пальцах растворяется золотыми облаками, окружающий их пейзаж растворяется в блестящих жёлтых разводах. Даня обессиленно валится на спину, пытается отдышаться, но успокоить сердце никак не выходит.              — Не суди меня по моему пищевому рациону, у меня есть сердце, — сочувствующе улыбается нависающий над ним в золотой пустоте Суэнно. — Тебе нужно перевести дыхание, щеночек. Я за честную игру.              — Время, — выжимает из себя из последних сил Даня, пытаясь остановить закрывающиеся веки, налившиеся свинцовой тяжестью.              — Мы с ним на короткой ноге, попрошу подождать, — улыбается Баку.              Последнее, что Даня видит, прежде чем всё вокруг перестаёт существовать, — Суэнно, останавливающего золотую стрелку карманных часов. Сны, что кажутся длинными, целыми фрагментами чьей-то истории на самом деле пролетают во время быстрой фазы сна за секунды. Баку и правда может остановить время здесь для него, а Даня уснуть во сне. В теле не осталось ни крупицы энергии…              Кажется, Даня всего лишь моргнул. Кажется, всё, что произошло во сне, тянется уже годы, но пролетает в голове за секунды. В любом случае в теле появились силы, сердце перестало ныть.              — Остались ещё пятеро, щеночек.              — Самое сложное для меня уже позади, — подскакивая на ноги, встряхивается Даня. — Погнали дальше.              — Точно? — мурлычет Суэнно, подплывая в пустоте в упор к Даниному лицу.              — Точнее некуда.              — Что ж, тогда продолжим, — улыбается по-кошачьи, уголками губ Суэнно.              Дальше будет проще. Должно быть проще. Наверное. Остались Асми, Аластор, Самди, Арсений и Колбрис. Так… Что-то Даня уже сомневается в «должно быть проще». В целом не важно! Что-нибудь придумает. Всегда что-нибудь придумывает.