Последний танец Муэрты

***

      Новости отнюдь не утешительные, оставаться в лаборатории стало равноценно тому, чтобы спровоцировать в себе паническую атаку. Леви ушёл домой, если это, конечно, можно назвать домом… В пещере тихо и ничто, никто не мешает думать над решением проблемы. Да, здесь нет аппаратуры Бельфи, показателей, собранных с анализов и обследований, но это и не нужно: Левиафан держит в уме каждое число в точности до сотых, картинки со снимков каждым своим пикселем точно выжжены в памяти.              В лаборатории стало слишком шумно, слишком душно и тревожно. В теле Адриана к ним пришёл не он сам, а Молох. Ему не стоило рычать на Бельфегора и так грубо требовать скорейших результатов, Бельфи очень быстро заводится, когда кто-то говорит о медленном темпе работы или давит ненайденным решением.              Как понял Леви, Молох не задвинул Адриана в закулисье сознания, тот ушёл туда сам после потерь. На них, на их людей напали. Потери большие, а у Фелиоса чрезмерно раздутое чувство ответственности, взял на себя вину за жизнь каждого и ожидаемо не справился с эмоциональным ударом. Что будет с этим человеком психически — не Левино дело, ему нужно придумать, как его физически вытянуть из погребальной ямы, а с остальным уж пусть сам Адриан и его близкие справляются. Леви — не мозгоправ, никаких, абсолютно никаких знаний в этой сфере у него нет, даже пытаться понять и решить эту проблему не будет.              Мало было рычащего Молоха, потерявшего компетентность Позова и перешедших в агрессию Бельфегора с Виктором. Мало было, чёрт побери! Ещё и демоны Анаэля начали появляться одни за другим, кому самого Анаэля подавай в срочном порядке, потому что один из демонов исчерпал свои силы, кому Барского, который словно сквозь землю провалился, ищи. Общий шум, эмоциональные вспышки, которыми друг в друга кидались словно искрами из волшебных палочек, вся эта тревога — нет, лучше Леви помозгует здесь. В тишине и спокойствии.              Капли чёрной краской выводят на стене пещеры все цифры, отпечатываются точной картинкой снимка головного мозга. На что это всё похоже? Если отключить ту часть мозга, что кричит о том, что похоже это только на надругательство над уже давно покойным телом, возможно получится найти другие ответы.              Виктор считает, что этот процесс был запущен Даней, его проклятием Вестника Смерти. Леви об этом слышал совсем немного, но это всё, что есть. Стоило Дане с помощью своих способностей подключиться к сознанию обычного человека, как того тут же скашивала своей косой смерть. Леви стоило взяться за изучение этой темы намного раньше, но всё как всегда отложилось на последний момент, когда уже горит!              — Влияния Неши и её демонов распространяется только на психику, — бормочет себе под нос Левиафан, бегая взглядом по рисунку снимка. — Так каким образом он смог довести до физической смерти?.. Можно убедить мозг, но не до такой же степени, не до десятка опухолей… Бред какой-то.              От того, какой из собственных губ тяжёлый и громкий вздох вырывается, Леви едва ли улавливает шорох перьев за своей спиной. Оглядывается дёргано, выдохнуть с облегчением себе не позволяет.              — Как ты меня нашёл?              — Ты не хотел, чтобы тебя находили? — переминаясь с ноги на ногу, нерешительно интересуется Рафаил.              — Смотря, с чем ты пришёл, — прямо говорит Левиафан.              — С… Э, с суши, — коротко вздёргивая коробочкой в руках, выжимает из себя Рафаил. Леви смотрит на него непонимающе. — Я подумал, ну, в общем, с пустыми руками неловко, а я не знаю, что ты ешь, но ты ведь столько времени провёл… Кхм.              — Ты принёс мне суши, потому что я вечность сидел на дне океана??? — неверяще спрашивает Левиафан, едва сдерживая улыбку.              — Я думал про сырую рыбу, но это, наверное, было бы слишком странно, а так хоть какое-то блюдо! — встряхивая коробочкой в руках, ярко краснея, выпаливает Рафаил. — Не важно, всё, не важно. Я просто оставлю, а если захочешь — возьмёшь. Я пойду.              — И даже не расскажешь историю о том, как нынешний архистратиг стоял в очереди суши-ресторана? — ловя за локоть, широко улыбается Левиафан.              — Я их сам сделал вообще-то.              — Ещё лучше, Рафаил. Не расскажешь историю, как нынешний архистратиг крутил в Раю роллы?              — Не смейся надо мной, — резко опуская уязвлённый взгляд, зажимаясь, выдавливает из себя Рафаил.              — Не над тобой… Не обижайся, — грустно улыбается Леви. — Мы должны попробовать их вместе.              От того, как из-под земли к звёздам у Рафаила поднимается за секунду от этих слов настроение, и смешно, и грустно. Как бы Леви ни хотелось продолжить повышать это настроение, как бы ни хотелось продолжить попытку вытянуть Рафаила из тени на свет, сейчас, к сожалению, обстановка не предрасполагает.              — Но чуть позже, — убирая пальцы от локтя Рафаила, тяжело вздыхает Леви. На сбитый с толку взгляд отвечает Рафаилу лишь коротким кивком на стену. — Мне нужно придумать, как вытащить человека с того света. Еда меня отупляет, так что лучше попозже, — выжимает из себя грустную улыбку Левиафан.              — По этим цифрам вообще ничего не понятно, но этот рисунок… Это похоже на чей-то мозг, но… Нереально больной мозг.              — Так и есть, — поджимая губы, кивает Леви. — Это точная копия снимка головного мозга Адриана Фелиоса.              — Это невозможно, — тут же поворачивая голову к Левиафану, фыркает Рафаил. — С такими патологиями не живут.              — А он в каком-то смысле и не живёт… В нём сидит Молох, только за его счёт в организме поддерживается жизнедеятельность. Тем не менее это не жизнь в нормальном понимании этого слова.              — Царь тёмных богов? — неверяще выпучивает на Леви глаза Рафаил. — Этой грязи давно не должно!..              — Не начинай, прошу тебя, — тяжело вздыхает Левиафан, перебивая поднятием ладони.              — Если Молох зачем-то и поддерживает жизнь в человеке, то только ради собственной выгоды, — твёрдо говорит Рафаил. — Тёмные боги не способны на другое, Левиафан, ты лучше кого бы то ни было должен это знать. Они умеют только использовать. Они использовали тебя, используют и Фелиоса.              — Я сам пользовался богами, не надо снимать с меня ответственность, — передёргивая плечами, жмурится Леви.              — То есть ты знал, к чему приведёт сотрудничество с ними? — с вызовом спрашивает Рафаил. — Ты знал о том, что эти твари, едва вернутся, перебьют треть человечества. Ты знал, что, нажравшись, они расщепят твоих братьев и десятки ангелов? Знал, да, Левиафан?              — Это не…              — Нет, важно! В этом вся суть, — всплёскивает руками Рафаил. — Они могут говорить, что помогут тебе, но вся их суть — разрушение. Он сохраняет жизнь этому человеку лишь за тем, чтобы напитаться хаосом вокруг него, но уж точно не для альтруистического спасения! И когда нажрётся, Левиафан, когда Молох почувствует, что впитал достаточно силы, он выбросит вашего человека, как одноразовую перчатку.              — Если ты думаешь, что я верю в то, что у Молоха есть светлая часть, то ты ошибаешься, я, может, чувствую себя подростком на фоне остальных Первейших, но я не наивный младенец, — фыркает Левиафан, упрямо возвращая свой взгляд к стене с нарисованным снимком.              — Но ты веришь в то, что он поддерживает в Фелиосе жизнь, — морщится Рафаил, качая головой.              — В это не надо верить, это факт!              — Проверенный или это он так сказал?              — А как это проверить, Рафаил? — стреляя колючим взглядом, шикает Леви. — Вытянуть Молоха и посмотреть, что будет? А с такими повреждениями, — тычет в рисунок снимка, — не ясно? Это моментальная смерть.              — Каким образом он вообще заработал себе такую патологию?              — Проклятие Вестника. После аномалии Гавриила что-то изменилось, проклятие Вестника смешалось с Даниными способностями от Неши. Стоило ему лишь заглянуть в сознание человека и тот через несколько секунд умирал.              — Как от Нефритового индюка?..              — Что?              — Нефритовый индюк. Прости, я запомнил только перевод имени, не помню, как оно звучало у ацтеков, длинное имя, мешанина букв, как в именах жнецов… Помню, что его имя значило у ацтеков «Нефритовый индюк». Это тёмный бог, насылавший болезни. Инфекции, эпидемии, создавал образования в тканях. Ему было достаточно заглянуть в сознание человека, и того скашивало смертельной болезнью. Если контакт с сознанием был секундный, то человек умирал долго и мучительно, если контакт с сознанием был более глубокий, то умирали через секунды… Я сражался с этим богом. Во время Чистки, — у Рафаила заметно стекленеют глаза. — Михаил отправил меня на это задание одного, хотя все ангелы, которых отправили до меня, начали пропитываться Скверной… Этот бог их отравил одним только взглядом глаза в глаза, Фанаэль и Крааль, пропитавшись Скверной, погибли через два дня со встречи с этим богом… А Михаил отправил меня… одного…              — Рафаил, — как можно мягче окликает Леви, прикасаясь к плечу. Рафаил отмирает, взгляд становится осмысленным. — Ты помнишь, из чего был создан тот бог?              — Люди молили о божестве, способном забрать все их недуги: физические и психологические. Хотели избавиться от кошмаров и боли, создали из этой грязи бога, который в итоге стал разносчиком всех болезней, которыми его накормили. Люди сами его создали, а потом сами пытались задобрить. Приносили ему в жертву индеек и кровь, моля о том, чтобы болезнь их обошла. Но, как и всегда, только усиливали своей верой и страхом.              — Бельфегор и Мефистофель считают, что болезнь, которая сидела в Дане и Викторе, родилась из слияния Скверны, призраков и видоизменённого проклятия Вестника.              — Выходит, они действительно могли смешать тот же яд, что был в пасти Нефритового индюка, — хмуро кивает Рафаил.              — Какое нелепое имя… Как ты его победил?              — Я не… Я не победил, не смог, — качает головой Рафаил, опуская взгляд. — Я потерпел в открытом бою поражение. Технически я не был заражён, я один из немногих с иммунитетом к Скверне, но я в бою… Мой огонь его не брал. Я вернулся с поражением, Михаил сказал, что отправит того, кто точно справится, — горько, с каплей раздражения, но больше с досадой, усмехается Рафаил.              Скорее всего Михаил отправил Мефистофеля, которому и сражаться не нужно, достаточно было просто сожрать этого бога, затянуть его суть в себя. Значит, всё упирается в Мефа, да? Нет, он не решение проблемы. Он может искоренять «вирус», но не может исцелить то, что уже повреждено им. Даня, Виктор и заражённые ими Зар и Асмодей — они смогли исцелиться физически и психологически самостоятельно за счёт регенерации, а у Адриана такой возможности без Молоха нет.              Попросить Мефа высосать из Адриана болезнь, так у Мефа хлеборезка без фильтра: он и Молоха случайно из Фелиоса высосет! И всё, помним, любим, скорбим, Адриан Фелиос. Нужно искоренить болезнь, которая усугубляет состояние тела каждый день, а то и каждый час, потом регенерировать тело и всё. Ага, «всё», все знания Леви кричат ему о том, что даже с искоренением болезни и регенерацией, стоит Молоху исчезнуть из тела (а ему надо будет однажды исчезнуть), и Адриан тут же свалится замертво. Даже со здоровым телом.              Леви не хотел об этом говорить, особенно при Позове, но у Фелиоса Нить жизни буквально до волоска истончилась. Скорее всего, уже к завтрашнему дню будет полностью разорвана. Молох — единственное, что держит тело, душу и сознание Фелиоса в одном «флаконе». Едва его не станет, поскольку Нить жизни почти оборвалась, душа отправится в Колыбель. Даже из исцелённого тела.              — Но Адриан не разносчик болезни, а больной, — вдруг оживает Рафаил. — Ты задал не тот вопрос.              — Что?..              — Ты спросил, как я победил того бога, но это абсолютно не важно. Важный вопрос, как были вылечены заражённые им. Ты знаешь, как работает ангельское исцеление?              — Ну… Вы просто прикладываете ладошку к больному месту и всё становится хорошо…              Судя по взгляду надувшегося Рафаила, это неправильный ответ.              — Вообще-то все ангелы исцеления подбирают для каждой болячки нужную частоту энергии. Для лечения конкретной проблемы или для уничтожения того, что вредит организму, — буркает Рафаил. — Подбираем конкретную энергию для уничтожения одного, а потом другую энергию — для ускорения регенерации.              Регенерационная Бельфегора ведь работает именно так, подбирает нужную частоту волны, проецирует на тело энергию конкретного вида. Леви стоило понять это раньше.              — Вы так быстро исцеляете, что никогда бы не сказал, что что-то там «подбираете», — неловко улыбается Левиафан.              — Это многовековая практика, опыт, — деловито кивает Рафаил, задирая подбородок и упираясь руками в бока. — Мы исцелили чертовски много болячек, знаешь?              — Ты выглядишь слишком гордо для ангела, где ваша пресловутая скромность? — язвительно усмехается Леви, легонько пихая Рафаила плечом.              — Я бы исцелил всех, но Отец и Смерть, когда началась Святая война, велели не лечить пропитавшихся Скверной, а истреблять… — теряя улыбку, тихо говорит Рафаил. — Я видел, как отравленных Скверной ангелов добивают свои же. «Чтобы зараза не разносилась», — кривясь, повторяет чьи-то слова Рафаил, сжав зубы. — Я бы мог найти лекарство, я бы смог… — дыхание его становится тяжёлым, крылья медленно поднимаются над плечами. — Они сами научили меня лечить уничтожением, — придушенно рычит Рафаил, глаза которого загораются таким же цветом, как и огонь на кончиках пальцев.              Рафаил пытался идти против настояний, пытался опираться на внутреннее чувство правильного. Рафаил пытался быть правильным, а Михаил, папин верный пёс, обрёк его на трёхвековое заточение. За что? За желание лечить своих, хоть Отец сказал избавляться от заражённых? Три века в заточении, в одиночестве, в цепях, с обручем молчания. За правильное, что перечит Отцу? Михаил это сделал — Михаил в глазах всех герой и авторитетный архистратиг. Михаил начал сомневаться в «праведном», и Рафаил обрёк его на Падение. Рафаил это сделал — Рафаил в глазах всех злодей и тиран.              Вокруг запястий и ладоней обворачивается водяной кокон, шипит погасший огонь. Водяной кокон не ощущается наручниками, словившие за щёки холодные ладони не похожи на обруч молчания. Вспышка гнева медленно погасает при взгляде в оранжевые обеспокоенные глаза. Крылья опускаются резко, обмякая, разваливаются по полу пещеры полами плаща.              — Они сами делают из нас монстров, — тихо говорит Рафаил.              — Но мы можем ими не становится, — коротко проводя большими пальцами по скулам Рафаила, грустно улыбается Левиафан. — Давай пообедаем, — кивая на оставленную на полу коробочку с суши, подбадривающе заглядывает в глаза Леви.              Рафаил медленно кивает, усаживается на каменный пол пещеры напротив Левиафана, смотрит с ожиданием, пока Леви распаковывает коробочку.              — Так ты смог найти лекарство от той болезни? — коротко смотря на Рафаила, спрашивает Левиафан. В ответ быстрый кивок. — Значит, ты сможешь исцелить Адриана? — воодушевлённо загорается Леви.              — Смогу остановить распространение болезни, а дальше нужна регенерация и сепарация.              — Сепарация?..              — Человека необходимо разделить с Молохом, Левиафан. Во мне говорит не брезгливость, не ненависть к тёмным богам, а практичность. Что-то тут не так. Если Молох регенерирует повреждения, почему мозг Фелиоса всё равно в таком состоянии? — тыча крылом в рисунок снимка на стене, спрашивает Рафаил. — Тут что-то не так… Он что-то не договаривает. У меня есть теория, но не уверен, что ты её разделишь.              — Всё равно говори, — всовывая в ладонь Рафаила один кусочек суши, активно кивает Леви.              — Если бы Молох действительно хотел убрать все последствия для тела, он бы это сделал, но он будто бы держит физическое состояние именно в этой кондиции. Либо он так страхуется, сам поддерживает то состояние Фелиоса, при котором никто не посмеет отлепить их друг от друга, либо ещё хуже: он питается не только внешним хаосом, но и болью Адриана. Осознанно держит организм в состоянии стресса и боли, чтобы подкреплять свои силы.              С тяжким вздохом Леви задумчиво кивает. Правда в том, что с Молохом они в той ситуации, когда нельзя верить на слово и доверять надёжности. Что на уме у царя тёмных богов, никто не знает…              — Вообще… о Господи, какая гадость, — морщится Рафаил, — что я наделал?              — А мне нравится, — удивлённо хлопает глазами Левиафан, глядя на суши.              — Я рад, но я больше не буду, видимо, не моё, — выжимает из себя улыбку Рафаил. — Что я хотел сказать?.. Ах да, это ещё одно отнюдь не хорошее предположение, но у меня неприятное дежавю от всей этой ситуации и взаимодействия Фелиоса и Молоха. Помнится, у нас уже была история о человеке, которого «спасала от смерти» тёмная сущность. Тоже была видимость эмоциональной привязанности, спасение, причём не одноразовое, потом человек обрёл болезнь, и лишь тёмная сущность помогала человеку оставаться живым. Создание эмоциональной привязанности и физической зависимости друг от друга… Да, — резко хмурится Рафаил. — Это точь-в-точь история появления Диббука.              — Что?.. О чём ты, Рафаил? — резко осипшим голосом шепчет Левиафан.              — Это было во времена, когда Израиль разделили на четыре части, в деревушке на окраине Самарии жил один из пророков. Из-за разделения государства и насильной смены религии в регионах земля перестала быть ядовитой для многих тёмных сущностей, и в один день какая-то грязь подкралась к пророку. Но он был действительно удивительным человеком, очень сильным духом и телом. Он был тем ещё лисом-прохвостом, — с улыбкой качает головой Рафаил. — Смог убедить вернуть домой пленников с войны, женщин и детей. И даже награбленное. Обладал редчайшим даром убеждения и красноречия, с другой стороны, такой насыщенный жёлтый с оранжевыми искрами у души — чего тут удивляться. В один день к пророку явилась тёмная сущность, пыталась его искусить, но ничего не вышло, а потом… Эта тёмная сущность дождалась момента, когда пророк окажется в упадке. Ему казалось, что Бог от него отвернулся, семья была в опасности, войны царей выжгли всю землю, оставили без еды. И тогда тёмная сущность пришла к нему снова, и пророк согласился на сделку… Отдал своё тело, смог перенестись с семьёй подальше от войны и выжженных земель. Как я уже сказал, он был силён духом, настолько, что в заложниках оказалась тёмная сущность, а не он сам. Оскорблённая такой расстановкой власти и авторитетов, сущность начала втираться в доверие, убедила пророка в том, что не желает ему зла, что привязалась к нему и его семье. А потом у пророка внезапно начали развиваться в организме самые разные болезни… И только сущность позволяла пророку оставаться живым. Воля пророка ломалась, душа медленно погасала, Нить жизни была разорвана, но тело продолжало жить, оно стало сосудом сущности. В конце концов душа, точнее то, что от неё осталось, слилась с сущностью. Со временем эта грязь начала поглощать других себе подобных, так и родился Диббук. И насколько я знаю, тот пророк был не единственной его жертвой, Левиафан. Точно так же он пытался слиться с ещё одним человеком, с женщиной, но та умерла до слияния, спаслась таким образом. Понимаю, — качает головой Рафаил, — Молох — не Диббук, но схема слишком похожая. Выбирать сильных людей, создавать зависимость от себя, а потом поглощать, забирая себе тело и душу, так что…              — Кусок дерьма, — взбешённо рыкает Левиафан, подскакивая на ноги. — Не ты, — отмахивается от Рафаила, указывающего с изумлением на себя. — Молох — не Диббук, да? Ха-ха, как раз наоборот, блять. Ты был прав, нельзя им доверять.              — Ле…              — Ты сможешь исцелить Фелиоса? — резко спрашивает Левиафан. — Остановить развитие болезни и регенерировать повреждения. Максимально быстро, чтобы Нить жизни не оборвалась, а она у него уже одним волокном держится на слове божьем!              — Я бы мог попробовать, но они скорее убьют его сами, чем подпустят меня…              — Не будем спрашивать у них разрешения, — раздражённо выплёвывает Левиафан. — Они сейчас в лаборатории за своими ссорами ядерной ракеты не заметят.              — Но системы лаборатории заметят меня, — медленно поднимаясь на ноги, тихо говорит Рафаил. — Объясни, что происходит. Успокойся. У тебя сейчас такое состояние, при котором обычно творят абсолютную дурость…              — Молох — не Диббук, ты сказал, но это не так! Диббук — это целый сундук тёмных сущностей, и никто не знал, кто был первой, основой, объединившей всех. Но мы знаем, мы знаем, что это и был Молох! И он делает то же самое, что делал и с тем пророком, и с той девушкой, только делает это сейчас с Адрианом! Он ведь был прицеплен к нему всю жизнь, но никак не вмешивался, хотя Фелиос часто был на волоске. Он дождался момента, когда Адриан окажется один, когда потеряет влияние на собственную жизнь! Дождался, когда Адриана возьмут под контроль и натравят на своих же, а Фелиос так испугался за жизнь своих, что даже шанса на то, что он откажется от сделки с Молохом, не было! Он рассказывает про привязанность к Адриану, про защиту, про то, что Адриан без него умрёт — всё то же самое, что сказал только что ты про того пророка!              — Так… Ладно, — медленно кивает Рафаил. — Но давай не торопиться. Потому что ты сейчас выглядишь так, будто бы идёшь бить Молоху морду, то есть бить её Адриану, а это вряд ли поможет его жизни.              Что правда, то правда. Левиафан прикрывает глаза, вдыхает размеренно, выдыхает медленно, избавляясь от эмоций.              — Они там срутся, подпитывают его, — медленно кивает Леви. — Но и пусть подпитают пока, главное, что Молох создал нам отвлекающий манёвр, а это сыграет против него. У меня есть допуск, я смогу написать нужный алгоритм, лаборатория пропустит тебя без тревоги. Перенесу тебя, а потом незаметно утащу в какую-нибудь свободную комнату Фелиоса, и ты остановишь развитие болезни, регенерируешь ткани, так?              — Да, хорошо, — без секундного промедления соглашается Рафаил. — Но ты должен понять: если эти патологии на самом деле создаёт Молох, а не проклятие Вестника, то уже через час всё станет так же. Будто бы лечения и не было.              — Единственный, кто сможет вытащить Молоха из Адриана, сейчас далеко отсюда, — сдуваясь, оседает на пол Левиафан. Прячет голову в руках. — Нет смысла сейчас дёргаться, только хуже сделаем.              — Лучше не светится раньше времени, — медленно кивает Рафаил. — Молох сможет убедить всех в том, что ты спелся со мной, а это… Это клеймо, — горько усмехается Рафаил, усаживаясь рядом.              — Клеймо — это вечная задница у Адриана-Андрея с Диббуком-Молохом, а наше с тобой общение — это просто… Никакое это не клеймо, — качает головой Левиафан. — В его случае так много всяких оговорок, исключений, но при этом до сих пор не нашлось нормальной лазейки. Если мы убираем Молоха, он умирает, не убираем Молоха — он рано или поздно с ним сольётся, тоже, считай, умрёт. Сможем вытянуть из него Молоха и сохранить жизнь — оставим его сознание без защиты, над его сознанием тоже надругались знатно. Не человек, а какой-то… многогранный додекаэдр.              — Наверное, я не хочу знать, что это…              — Может, его пока заморозить? В криокамере… Ну а что? — всплёскивает руками Левиафан, ловя скептичный взгляд. — Помаринуется немножко во льду, — буркает надуто, уводя взгляд в сторону.              Леви смотрит непонимающе на Рафаила, которого почему-то прорвало на смех в голос. Он пытается что-то сказать, тыча пальцем в его сторону, но только давится словами, заходясь удушливым хохотом громче. Что-то в его смехе напоминает Гавриила…              — Какой у тебя тупой смех, — потерянно усмехается Левиафан. Рафаил от такого комментария тут же давится воздухом, хлопает губами возмущённо. — Мне нравится, — сглаживая углы, посмеивается Леви, качая головой.              — У меня тупой смех? Ты смеёшься как девчонка!              — Это ещё что значит???              — А что это за «хи-хи» было? — нарочито высоким голосом изображает Рафаил, складывая ладони у сердца.              — Не так я смеюсь! — вспыхивает красным Левиафан.              — Так!              — Вот так значит, — расплываясь в азартной усмешке, хмыкает Леви и тут же набрасывается на чужое тело дурным котёнком, принимаясь щекотать бока и щипаться.              Пока руками и ногами поваленный на спину Рафаил пытается защищаться, отвечают на атаку его крылья, растрёпывают чёрные волосы, превращая голову Левиафана в птичье гнездо.              — Не пытайся смеяться басом, я уже слышал твой настоящий смех! — заходится хохотом Рафаил.              — Не пытайся сделать сдержанный смех, я уже слышал, какой он на самом деле тупой, — отбивает Леви, широко улыбаясь. На секунду отвлекается на ощущение перьев на своём лбу, в момент становится слишком неловко. — У всех ангелов такие мягкие крылья? — смущённо отодвигаясь от Рафаила, спрашивает почти шёпотом. — Я прикасался лишь к крыльям Аластора, у него перья как лезвия…              — Ну, у разных ангелов — разные крылья, но думаю, да, думаю, у ангелов всегда мягкие, — заражаясь смущением, пожимает неловко плечами Рафаил.              — Они у вас разного цвета, разной формы, размеров, — стараясь уйти во что-то, что можно приравнять к любопытству и научному интересу, бормочет Леви. — Но я никогда не видел, чтобы были отверстия в плечевой кости крыла, — задумчиво хмурясь, тянет Леви, словив за крыло.              У Рафаила в обоих крыльях, в плечевых костях крыла будто бы высверленные отверстия, которые не прикрывает короткое оперение. Странная форма. Это что-то вроде африканских украшений в виде пробитых и растянутых мочек ушей?..              — Крылья очень плохо заживают, если вообще заживают, — тяжело вздыхает Рафаил.              — О… Так это не украшение и не форма? Это что-то вроде шрамов, да? Прости, я не подумал. Это осталось от того бога?              Рафаил качает головой, взгляд становится отстранённым.              — Так обездвиживают в Небесном заточении, — тихо отвечает Рафаил. — Сковывают по рукам и ногам, зажимают челюсть железным обручем и… И прибивают крылья к стене. Мне кажется, что на самом деле это не столько для обездвиживания, сколько для наказания. Наказания болью и шрамами. И стыдом… Никто из ангелов не забудет о том, что ты «оступился», если у тебя на крыльях эти следы. И всё это за попытку исцелить вместо того, чтобы, как было приказано, просто уничтожить, — горько усмехается Рафаил.              Леви смотрит с тоской, не может быстро подобрать нужные слова и не знает, нужны ли сейчас вообще какие-то слова. Он только обнимает нерешительно за плечи, гладит по спине, уткнувшись взглядом в загрубевшие дыры в чуть дрожащих крыльях.              — Ты теперь во главе, — отстраняясь, заглядывая в глаза, твёрдо кивает Левиафан. — Ты можешь продолжить попытки внушения им понимания того, что именно они сотворили монстра. Можешь заставить их молить об искуплении, продолжить привлекать их внимание. Можешь продолжать мстить и злиться на них, наверное, у тебя есть на это полное право, Рафаил. Можешь. Но ещё ты можешь стать тем, кем сам всегда хотел быть. Пожалуй, самым способным, самым сильным ангелом исцеления. Твоё имя ведь значит именно это, да? «Исцеление Божье».              Из Рафаила вырывается блеклая, едва заметная улыбка.              Леви бы продолжил свою мотивационную речь, хотя смысла в этом особого не было, ведь его слова и так уже дошли до Рафаила и тронули его. В любом случает продолжить говорить не даёт звонок телефона. Демонстративно закатывая глаза, веселя сидящего рядом Рафаила, Леви вытаскивает мобильный и отвечает на звонок.              — Где тебя черти носят! — вместо приветствия гаркает с того конца провода Бельфегор.              Леви потерянно хмурится. Да, у них есть проблема, которую они все пытаются решить, и Леви сказал Бельфегору перед уходом, что пойдёт к себе, чтобы думать в спокойной обстановке. Видимо, Бельфа настолько затянуло в спор с Молохом, что он тогда Левиафана даже не услышал. И всё равно, вот так сразу наезжать?.. Аластор же забрал из Бельфи накопленную агрессию, откуда снова столько взялось?              — Бельф, я же…              — Будь в лаборатории, присмотришь за порядком, а я пойду пообщаюсь с нашим новым братцем, — зло шикает Бельфегор. — Не захотел он с Асми разговаривать, ну блять, со мной короткий разговор будет!              Леви смотрит с недоумением на экран телефона с оборванным звонком: это что вообще было? Стоп, куда Бельфи собрался?!              — О чём речь, какой новый братец? — удивлённо хлопая глазами, спрашивает Рафаил, дотрагиваясь до плеча.              — Сатус. Этот идиот собрался чистить рожу не пойми кому, от которого даже у Асми мурашки по спине побежали, — вскакивая на ноги, тараторит Леви. — Я должен идти.              — Я иду с тобой.              — Это опасно!              — Я понял, и именно поэтому я иду с тобой! — всплёскивает руками Рафаил.              — Ваша семейка вся такая упрямая… — морща нос, качает головой Левиафан.              — Вот чья бы корова мычала, — копируя мимику Леви, фыркает Рафаил.              Подхватывая Рафаила в тень вместе с собой, Левиафан мчит к Сатусу. Благодаря рассказам Асми все прекрасно знают, где искать «нового братца». Где находится Найт-ситовский офис «Арасаки», Леви знает, а вот найти Сатуса в здании труда не составляет, ещё на половине пути Левиафан чувствует сильную энергетику, схожую с той, что ощущается от всех Первейших. Асми был прав, от Сатуса и правда разит за милю разочарованием Отца, этот запах всегда ощущался Левиафаном особенно остро, резал ноздри, как что-то чуждое. Будто бы в нём было нечто, противоположное самому Леви…              Выбираясь из тени, Левиафан оглядывается хмуро по сторонам — Бельфи здесь нет, и это странно, он бы не смог перенестись быстрее Бельфегора. Зато Сатус выглядит так, будто бы ждал его прихода, не выглядит удивлённым, наоборот, его меняющееся лицо отображает довольство и удовлетворение.              — Я же говорил, — хмыкает кто-то из угла, откидываясь на спинку дивана.              В новом, будто бы сделанным только что, едва ли не блестящем роботизированном теле Левиафан разглядывает знакомую суть Бехемирона.              Понимание ударяет битой по затылку, заставляет испуганно сжаться и стыдливо вжать голову в плечи. Его так легко обдурили, это был не Бельфи, не он звонил, лишь голос был скопирован. Леви слишком глупо попался в очевидную ловушку.              — Хотел видеть только тебя, но так даже лучше, — хмыкает сидящий за столом Сатус, укладывая подбородок на сложенные в замок пальцы. — Наша первая личная встреча, но я о вас двоих наслышан. Есть разговор, но для начала…              Леви не успевает отступить, увернуться — после щелчка Сатуса тело сзади обвивает что-то, туго сжимая собой. Змея из проводов, разбрасываясь электрическими искрами, держит крепко в кольце, а от взгляда светящихся глаз все мышцы в теле Левиафана обмякают. Леви не может заставить себя пошевелиться.              — Это лишнее, — вовремя замораживая Рафаила по подбородок, тихо усмехается Бехемирон. — Это просто проверка, не сопротивляйтесь и не бойтесь, — абсолютно равнодушно тянет Бех, работая с чем-то в планшете. — Мы делали это прежде, — добавляет он с усмешкой, коротко глядя в испуганные глаза Левиафана.              — Ош-ш-шибка, — шипит Ёрмунганд, не разрывая зрительного контакта с Леви, — была ис-с-справлена, — резко выпуская из хватки, заключает змей.              — Ты был прав, — с восторженным блеском в глазах, смотря на Бехемирона, всплёскивает руками Сатус. — Значит, мы на верном пути.              — О чём вы? — хрипит Рафаил, пытаясь незаметно, под шумок, расплавить лёд изнутри.              — Перерождение ведёт к исправлению ошибок, — указывая рукой на Левиафана, широко улыбается Сатус. — Стирание памяти, устранение чужого влияния сделало из ошибки и погрешности верный вариант.              — Решили прикрыться благими намерениями? — сипит, держась за передавленное змеиным хвостом горло, Левиафан. — Или поиграться в Бога? Вы чуть не перебили большую часть из нас, а теперь говорите о каком-то исправлении, да что вы вообще об этом знаете?!              — Теперь уже хоть что-то, — смеряя взглядом, хмыкает Сатус. — Но узнаем больше.              Из-за того, что мозг генерировал колкий ответ, Леви не заметил оказавшегося слишком быстро сбоку Бехемирона. Левиафан шипит, хватаясь болезненно за плечо, из которой так же быстро как и воткнули, вытащили инъектор. Сначала думает, что ему что-то вкололи, но видя переливающуюся в склянке инъектора сапфировую жидкость, понимает, что наоборот, выкачали. Кровь!..              Извлечённая из инъектора ёмкость с синей кровью не успевает оказаться в протянутой ладони Сатуса — её сбивает злой язык пламени. Колба плавится, выпаривается за секунду кровь. Даже сухая корка за мгновение сгорает.              Следующий огненный шар брошен Рафаилом уже нацеленно Сатусу в голову. Кажется, ему не составляет вообще никакого труда увернуться. Вся его натура отображает незаинтересованность в открытой конфронтации, лёгкое раздражение и досаду от потери образца крови.              Этот равнодушный, помешанный на исправлении ошибок кусок дерьма… Думал использовать Леви как лабораторную крысу? Нет-нет-нет, больше права выбирать по той или иной причине Левиафан не лишится.              — Это ваша главная проблема, ваши личные эмоции только мешают мне вам помочь! — шикает Сатус, уворачиваясь от огня и натравливая на Рафаила змея.              Тянущиеся за новым образцом железные руки Бехемирона Леви ловит и сжимает в своих руках до хруста покрывающей эмали. Пытающийся выдернуть руки из хватки Бехемирон резко замирает, глядя в окно во всю стену. Уже поздно. Зря Найт-сити построили на границе с океаном, зря новую Арасака-тауэр возвели в такой близости к берегу. Стена поднятой из океана воды застилает окно во всю стену плотным покрывалом, внутри становится так темно, и в этой тьме различимы лишь оранжевый огонь Рафаила и горящие глаза Левиафана.              Стекло трещит всего миллисекунду, а затем волна заполняет верхний этаж высотки, вымывает к чёрту из здания Сатуса. Бьёт в грудь застывшего Бехемирона, вбивает железное тело в бетонную стену. И не касается ни каплей Рафаила, не мочит ни единого пера.              Вода выплёскивается из пробитого окна, остаётся совсем немного, маленькими лужицами по полу. Коротко взглянув на удивлённо замершего Рафаила, Левиафан бредёт к вбитому в стену Бехемирону.              — Бельфегор говорил о тебе столько хорошего, всегда так тобой гордился, — собирая движением ладони оставшуюся воду в шар, шепчет Левиафан. — И это твоя благодарность, да? У тебя было их воспитание, их внимание, их симпатия. А ты решил устроить массовое перерождение для исправления каких-то ошибок? Решили прочистить головы моим братьям, чтобы они начали всё с чистого листа?              — Твоё обновление, очищение памяти — тебя это исцелило, — выпаливает роботизированный голос.              — Я всё помню. Да, аномалия Гавриила всё вернула, — холодно усмехается Левиафан. — Дело не в памяти, а в личном выборе. Это вы не сможете изучить, сколько бы моей крови ни собрали. А теперь, — шепчет Леви, вжимая шар воды в грудь железной оболочки. — Не сопротивляйся и не бойся, я делал это раньше, — ядовито возвращает Бехемирону его же слова Леви, окружая искру Бехемироновой сути своей водой.              Резкое движение рукой — суть Бехемирона, заточённая в водной сфере, вырывается из железной груди повисающего безжизненно робота. Как же хочется отправить его на дно океана, закрыть там. Может, тогда он понял бы, почувствовал бы разницу того, что было у него, и того, что было уготовано Левиафану.              — Ревность и злость, знакомые чувства, — слышится за спиной тихий шёпот Рафаила. — Не надо, Ле… Не надо, Виа.              — Леви, — выжимает из себя усталую улыбку Левиафан. — Моё имя сокращают так.              — Буду знать. Виа.              — Говорю же, упрямая семейка, — тяжко вздыхает Леви, выпуская искру Бехемирона из своих рук. — И никакого уважения к старшим…              — Ты не… Ой, ты старше, ты намно-о-ого старше, — удивлённо хлопает глазами Рафаил.              — Вот-вот…              — Пока ты не сказал, я вообще не думал и… Ты теперь такой старик в моих глазах, попрошу, чтобы мне стёрли эту твою фразу из памяти, а то захотелось тебе сидячее место уступить и через дорогу помочь перейти…              — У тебя ужасные манеры, кто тебя воспитывал вообще? — возмущённо спрашивает Левиафан.              — Ты делаешь только хуже, — давясь со смеху, мотает головой Рафаил.              — Если никто, я сам возьмусь за твоё воспитание, — надуто буркает Левиафан.              — Как скажешь, — хихикая настоящей гиеной, кивает Рафаил. — Виа-а-а.              — Что это за сокращение вообще?..              — Виа — средняя часть твоего имени. Виа значит «путь», — легкомысленно пожимает плечами Рафаил. — Мне кажется, это тебе куда больше подходит, чем… «скрученный». Серьёзно, чем вообще руководствовался Бог, давая тебе имя? Хотя, если у тебя была такая же физиономия, как когда ты говорил о заморозке Фелиоса, то понятно, почему скрученный! — снова заходясь смехом, определение которому антонимично «интеллектуальному», выдавливает из себя Рафаил.              — Пойдём уже, — буркает Леви.              — В путь, Виа, в путь.              

***

             В сознании Аластора оказалось в целом именно так, как Даня и ожидал. Горящие земли вокруг, толпы воюющих между собой людей, и Аластор на куче трупов. Даня слышал о том, что в Тёмные времена Ал был в разы выше, шире в плечах от того, как разожрался гневом на войнах. Мало того, что само тело больше, но и огромные чёрные доспехи визуально увеличивают чужое тело вдвое.              Честно сказать, найдя сидящего на горе трупов Аластора, чистящего меч, Даня не сразу решается к нему подойти. Чисто в соображениях собственного здоровья и целостности конечностей. За шлемом видны только горящие оранжевым глаза, и даже по ним сложно определить эмоцию, в которой находится Ал.              Собираясь с духом, медленно считая до трёх про себя, не переставая нервно стучать ногой по обуглившейся земле, Даня надеется на то, что отношения, которые выстроились у них с Аластором за последний век сыграют свою роль. Ну не верится Дане, что после всего, что прошли вместе, после поздравлений на свадьбе, Аластор кинется его мечом хуярить. Всё равно как-то тревожно…              — Ал? — окликает нерешительно Даня, оставаясь на безопасном расстоянии.              — Я бы остановился ещё дальше, — хмыкает Суэнно. — Хочешь обведу границу безопасной зоны?              — Чш, — шикает Даня, выставляя в сторону Баку ладонь. — Ал, ты меня слышишь?              Аластор переводит взгляд от меча к Дане и тут же стаскивает с себя шлем, смотрит удивлённо, неверяще.              — Дай угадаю, рядом с тобой ебанат, который влез в наши головы? — раздражённо усмехается уголком губ Аластор.              — Ты в себе? — удивлённо спрашивает Даня, вовремя перебивая возмущённо распахнувшего губы Суэнно.              — Более чем, — спрыгивая с горы трупов, укладывая лезвие меча на плече, с улыбкой хмыкает Аластор. — Неужто кто-то поверил в то, что оказался в чём-то подобном по-настоящему? — обводя ладонью в перчатке поле боя, тянет Ал.              — Некоторые поверили, — бормочет, хмурясь, Даня. — Но, если ты всё понимаешь, почему?..              — А почему бы не размять косточки в иллюзии? Никто не страдает, а развлечься можно.              — Я говорил, что с мозгами у Крупиц не всё в порядке? — ядовито плюётся Суэнно, заметно держась за Даней, как за щитом.              — Хуёвое развлечение, Ал, — без тени улыбки упрекает Даня. — Хуячишь людей толпами в иллюзии? Ебать весело.              — Брось, — закатывает глаза Аластор. — Здесь всё не по-настоящему, в этом и соль. Ты же не плачешь над каждым убитым в шутере персонажем? Я видел, как ты играешь, сам людишек в экране мочишь с тем ещё удовольствием.              — Это видеоигра, а не!..              — А это нет? Считай, то же самое, — показательно зевая, тянет Аластор. — С полным погружением. Если тебе тревожно на этот счёт, могу тебя заверить, я бы не стал хуярить настоящих, живых людей ради веселья. А это… Так, игра с полным погружением. Я узнаю этот день, — резко меняет тему Аластор, кивая в сторону горы трупов.              — Дай угадаю, твой маленький кошмар.              — Кошмар? Я бы это так не назвал. А мы должны быть в кошмаре? — удивлённо вскидывает брови Аластор.              Даня оглядывается непонимающе на Суэнно, пытающегося состроить непричастный вид. Разглядывает с превеликим интересом облака, плывущие по небу, демонстративно не отвечает на Данин красноречивый взгляд. Поперечный играться не настроен, притягивает Баку к себе за ворот фрака, заставляет посмотреть в глаза, начиная злиться.              — Я питаюсь не эмоциями, не болью и не грустью, — сдаётся Суэнно закатывая глаза. — Моё питание заключается в извлечении из тела человека конкретного гормона. У вас его называют адреналин, — расплывается в улыбке Баку, пожимая плечами. — А какими чувствами сопровождался жизненный момент, в который был самый сильный скачок адреналина, — это уже не моя ответственность.              — Это бред, — чуть отталкивая Суэнно от себя, фыркает Даня. — Олеся и Зар были в упадке, в унынии, в них не было ни капли адреналина.              — Ну да, щеночек, тебе виднее, — язвительно усмехается Суэнно. — Только вот я что-то пока не понимаю, что такого «адреналинового» в этом воспоминании, — обводит он руками вокруг себя, крутясь на пятках. — Очевидно, твоему другу не доставляет особого труда перебить такую кучу людей, так что…              — Да, почему это воспоминание? — хмуро спрашивает Даня, возвращаясь взглядом к Аластору. — Я думал, что найду тебя в том воспоминании, где вы с Вельзу сцепились. Ты чуть не убил его, Ал. Разве не это должно быть самым тревожным воспоминанием?              — Меня это больше не тревожит, — упираясь двумя руками на воткнутый в землю меч, вздыхает Аластор. — Мы оба были виноваты друг перед другом в равной степени, и мы оба искупили вину друг перед другом. Зачем продолжать убиваться по тому, что было?              — Как бы парадоксально это ни звучало, но у тебя самые здоровые реакции на прошлое, — морщась, качает головой Даня. — Тогда почему мы здесь? Или ты, как и Меф, закрылся там, где тебе «комфортно»?              — Меф смог так? — удивлённо хлопает ресницами Аластор. — Нет, я не выбирал это, но я знаю, почему именно это место и этот день, — усмехается уголком губ, прижимая стопой к земле недобитого воина, пытающегося отползти от кучи трупов. — Хочешь, покажу тебе маленький фокус? Тебе сразу станет понятно, почему этот день. Посмотришь, а потом скажешь мне, что думаешь. Ты же у нас мозгоправ, — с язвительной улыбкой тянет Аластор.              — Он всё осознаёт и не выглядит напуганным, выпускай его из сна, — фыркает Даня, разворачиваясь к Баку.              — А я хочу узнать, что там у него за фокус, — улыбается Суэнно. — Серьёзно, щеночек? Хочешь проигнорировать его просьбу посмотреть его личный страх? Хочешь бросить его одного со своими страданиями?              — Когда речь об Аласторе, дело не в страданиях, а в грёбаном азарте, — качает головой Даня. — Если ты действительно питаешься адреналином, и Ал оказался здесь по твоей милости, то здесь не страдания, тут сейчас мясорубка начнётся, а этому идиоту только в кайф будет. Достаточно.              — Я перебил больше двух тысяч людей, — приставляя кончик меча меж лопаток придавленного ногой мужчины, шепчет Аластор. — Если быть точнее, в этой куче, на этом поле было 1999 трупов. Но ему было плевать, он ждал круглого числа, — глухо посмеивается Ал. — И вот в эту секунду, когда число убитых стало ровными двумя тысячами…              Не реагируя никак не строгий оклик Дани, Аластор пробивает мечом грудную клетку последнего выжившего. Кровь из раны и рта брызжет на обугленную землю, последний хрип из чужого рта — становится темно, как ночью. Над головой собрались плотной стеной грозовые тучи, весь воздух за секунду становится спёртым, наэлектризованным, искрящим. Но это точно не Байрирон…              — Аластор, — раскатами грома рычит низкий голос сверху.              — В тот день он меня заметил, — шепчет с улыбкой Ал, задирая лицо с закрытыми глазами к небу. — Не хочешь познакомиться со свёкром, рыжий?              — С кем, с кем? — нервно усмехается Даня, вовремя отскакивая от долбящих в землю одна за другой молний. — У моего мужа нет отца, нихуя не знаю! — взвизгивает коротко, в последнюю секунду отпрыгивая от молнии, грозившейся превратить его в гриль.              — Угомони уже себя! — вновь разрывает небо голос, сплетённый громом.              Вспыхнувшие в грозовых тучах молнии сплетаются в один толстый луч и падают всей своей злостью и силой на голову развёдшего руки Аластора. От него остаётся лишь гора пепла и раскалённые чёрные доспехи. Небо над головой рассеивается.              — Как же хорошо, что он съебался, — выпаливает как на духу Даня, дёргая замершего Суэнно за локоть. — Я поговорю с Алом на эту тему, но уже не здесь явно… Давай пойдём дальше.              — Гнев Зодчего на одну из своих же Крупиц?.. — неверяще выжимает из себя Баку, оторопело отступая на шаг назад.              — Бля, да-да, бить молниями родного ребёнка? Они выросли в атмосфере абсолютной свободы, ага. Потом поохуеваем, я не удивлён, давай дальше!              — Ты слишком бесчувственен по отношению к нему! — дёргая рукой в сторону кучи пепла, выпаливает Суэнно.              — Нет. Я просто знаю, что для Аластора это было развлечением, — фыркает Даня, закатывая глаза. — Дети тупые, им похуй, чем привлечь внимание родителя, вот этот ебанат и придумал привлекать вот так. Это не первый и не последний раз, как его расщепили. Да, адреналин небось зашкаливал, но поверь, глубокой психотравмы из-за этого у Аластора нет, — твёрдо чеканит Даня, закрывая Суэнно вид на кучку пепла собой. — Пошли уже! Сука, ты чё, только делаешь вид, что тебе его жалко, чтобы время потянуть???              — Ой, — прикрывая ладошкой улыбку, тянет Баку, хлопая ресницами.              — Уёбок, — буркает Даня. — Переноси меня в следующее сознание и буди Ала, он был в себе, а адреналина, думаю, он тебе достаточно дал.              — Ладно-ладно, боже…              — Остались ещё четверо, — нетерпеливо метаясь из стороны в сторону, пока пространство рядом расплывается золотыми клубами дыма, меняя форму, бормочет Даня.              — Трое.              — Четверо, — хмурясь, настаивает Поперечный. — Асми, Арс, Самди и Колбрис.              — Трое, — повторяет Суэнно. — Я выпустил одного без твоего вмешательства.              — Что? С чего бы это? — недоверчиво усмехается Даня, оглядывая Суэнно с головы до ног.              — Как ты думаешь, щеночек, сколько я всяких ужасов насмотрелся с учётом моего рациона и способности? — с легкомысленной улыбкой нараспев тянет Суэнно. — Я видел настоящий ад в головах людей и нежити, я видел, как разрушаются судьбы, я видел потерю близких, душевные и физические муки, но… Даже у меня есть предел.              — Хочешь сказать, что чья-то голова напугала даже тебя? — потерянно хмурится Даня.              — Именно. Хуже всего я переношу, когда сознание человека отправляет его в момент сильных физических страданий. В моменты, когда кто-то убивается душевно, я ещё могу остаться равнодушным, — крутя снятый с головы цилиндр на указательном пальце, мурлычет Суэнно. — Да, иногда становится грустно за кого-то, но чаще всего мне просто всё равно. Я не то чтобы эмпатичная натура, — показательно зевает Баку. — Но смотреть на пытки… Меня от этого выворачивать начинает. А когда пытки накладываются на абсолютный душевный раздрай… Если ты можешь что-то съесть, это ещё не значит, что надо совать в рот всё подряд.              Даня не всё знает об Асми, не знает всего, что было на Святой войне, когда Асмодей был поглощён дурными чувствами, но что-то внутри подсказывает, что на пытки Асми просто по натуре своей не способен. Помахать кулаками, прибить может, но растягивать чьи-то мучения и получать от этого удовольствие? Точно не к Асми. Да и его никто не пытал, в этом Даня уверен на сто процентов.              Самди мог бы, наверное, но… Нет, он испытывает на прочность, иногда впадает в садистические наклонности. Для него настоящей пыткой была пережитая утрата, а других пыток над ним никто не совершал, насколько Даня знает. В любом случае из кандидатуры выкинутого из сна Даня вычёркивает Самди по одной лишь причине. Судя по словам Баку, когда он встретил их на рыночной площади, он уже не раз вот так игрался с сознанием Барона, а значит, уже знает, чем может от него насытиться. Вряд ли бы лез в голову того, у кого ничего взять не может.              О Колбрисе Даня практически ничего не знает. Если ему и пришлось кого-то пытать, то делал он это только для получения информации для спасения кого-то из семьи, а за это не испытывал бы угрызения совести. Это же значит, что сознание не отправило бы в это воспоминание, как в ад. Пытали ли в какой-то жизни именно Колбриса — Даня понятия не имеет.              Метод исключения здесь сугубо показательный, демонстративный для самого Дани, потому что он прекрасно знает, на чьих руках есть чужая кровь именно от пыток. И за это точно мучает совесть. Арсений сам был инициатором пыток, в жизни во Второй мировой. Арсений был и жертвой пыток, когда угодил в лапы «Вудуистов» в последней жизни. Решило Арсово сознание наказать его виной за пытки над Антоном или вернуло в момент, когда пытали его самого — Даня знать не может, но вычислить того, о ком говорит Суэнно, оказывается по наводке довольно просто.              — Ты выпустил Арса?              — Полубожественную голубоглазку, да, — тяжело вздыхает Суэнно. — Я пытался «пролистывать» воспоминания, найти то, что не раздражало бы меня своим содержанием, но на третьей попытке я отчаялся и плюнул на это дело.              — На третьей попытке? — переспрашивает потерянно Даня.              — Сначала он оказался тем, кто пытал, я не мог смотреть на это мясо и жестокость, — морщит нос Самди. — Потом в роли пытаемого оказался он — я снова «перелистнул». А потом… То, что я увидел на следующей странице, заставило захлопнуть эту книжонку моментально.              — Вижу тебе неприятно об этом говорить, — задабривающе начинает Даня, — но я должен знать, о чём именно ты говоришь. Я наслышан об их прошлых жизнях, но что-то хуже тех повреждений, что нанёс Арс Шасту во время Второй мировой, и тех, что получил сам у «Вудуистов»… Я не понимаю, что может быть хуже. Нет, не так, я вообще не знаю о том, чтобы Арс ещё когда-то как-то был связан с пытками.              — Но тем не менее в его голове есть моментик, — качает головой Суэнно, морщась и бледнея. — Правда, в этом моменте было что-то не так. Он будто бы сам впервые видел это воспоминание. Какая-то тесная квартирка, медленное уничтожение тела. Этот псих, издеваясь над твоим другом, вырывая ему ногти, рассказывал, как делал то же самое с его любимым человеком. Это был ад, я не захотел смотреть дальше.              — Но… Но ничего такого не было, — шепчет глухо Даня, качая головой. — Это точно было его воспоминание, а не созданная тобой иллюзия?              — Повторяю, я не садист, — резко щуря на Даню глаза, шикает Суэнно.              — Но садистические наклонности присутствуют.              — Подобное не в моём вкусе, — упрямо настаивает Баку. — Я не вру тебе, щеночек, это не моих рук дело, это действительно было воспоминанием из его головы. Кто-то убивал его медленно и мучительно. И при этом рассказывал о том, что точно так же убивал его любовь. Хочешь верь, хочешь нет, это не мои иллюзии. Я не из тех…              Дальше Даня не слушает, его в моменте осеняет. Вспоминается вселенная, через которую они мимолётом проскочили, найденные Арсением и Антоном могилы на зимнем кладбище. Заров блок на слившуюся память стёрся — понимает с ужасом Даня. Проникновение в Арсову голову пустило по блокам Салазара трещины и оттуда, из-за спасительной стены, в Арсов рассудок вырвалось воспоминание-монстр.              — Нужно заканчивать ещё быстрее, чем я думал, — обрывая Баку, выпаливает Даня. — Мне нужно к Арсу. Я говорил уже об этом, чужая память может довести до проблем в собственной психике, а если он увидел подобное… Мне нужно как можно быстрее оказаться рядом с ним. Без шуток.              — А я и не смеюсь, — тяжело вздыхает Суэнно. — Но договор есть договор.              — Я не прошу отпустить меня, не закончив твою «игру», давай просто быстрее её пройдём! — раздражённо восклицает Даня, всплёскивая руками.              Суэнно сдержанно кивает, делает всего один шаг от Дани, и золотые облака резко оседают на землю, превращаясь в песок. На секунду в груди поднимается тревога от мысли, что Суэнно надурил и вернул обратно в свой кошмар. Тревога быстро успокаивается — это не пустыни Ирака, ничего общего с ним. Песок прибит к земле, а не лежит горами; на горизонте с одной стороны виднеются возвышающиеся рыжие скалы, где-то рассыпались по песку сухие низкие пальмы и кактусы, с другой стороны — Найт-сити. Это Пустоши.              Значит, оказались в сознании Колбриса. Как сказал Даня Баку и самому себе: нужно поторопиться, чтобы быстрее вернуться в реальность и проверить, в каком состоянии Арсений. Нужно срочно вернуть ему блоки на память, а потом придумать, как и вовсе стереть чужие воспоминания из Арсовой головы.              Не теряя ни секунды, Даня срывается на бег в сторону палаточного лагеря, окружённого со всех сторон кочевническими машинами. Оттуда слышатся выстрелы и крики, небось сознание закинуло Бурого в какой-нибудь херовый день, когда на лагерь напали корпы или «стилеты».              — Стоять, — щёлкает пальцами Суэнно, а Даню тут же подкидывает в воздух.              Как ни брыкается, как ни пытается вырваться, лишь барахтается в воздухе под насмешливым взглядом Суэнно. Он же сказал, что понимает и они поторопятся!              — Прежде чем ты увидишь то, что там происходит, я хочу попросить тебя кое о чём, — взмахом ладони ставя Даню на землю, вкрадчиво говорит Баку. — С этим человеком что-то не так. Впрочем, видимо, как со всеми в вашей компании, — хмыкает язвительно, обстукивая туфли от прилипшего песка. — В нём будто бы нет чувств, он случайно не психопат?              — Что? Джон???              — Да-да, ты же знаешь, кто такие психопаты по своей профессии, так?              — Лишённые чувств, эмоций, только симулируют их, — кивает торопливо Даня. — Колбрис не психопат, о чём речь вообще!              — Тогда объясни мне, что с ним не так. Я не могу прочитать его мысли, не могу влезть в голову глубже, я будто бы оказался в собственном сне таким же персонажем, как массовка.              — О, да он крут, — раскатисто смеётся Даня, раздражённо глядя на Суэнно.              — Я не смог определить надёжный источник адреналина, начал совать его во все неприятные ситуации подряд, из жизни в жизнь, — терпеливо продолжает Баку, указывая тростью в сторону лагеря. — Он оказался на тонущем судне, но не начал спасаться, а сиганул в океан. Я поместил его в горящую хижину, а он, вместо того, чтобы пытаться её потушить, начал раздувать пламя, чтобы хижина быстрее сгорела! Я переместил его в воспоминание, где он пытался спасти людей с тонущего корабля, а он, вместо их спасения, начал скидывать их с корабля в воду! Он будто бы олицетворения фразы «следующий шаг должен быть неожиданностью даже для тебя самого». Что. С ним. Не так?              — Возможно, он просто пронюхал, где он и что происходит, и решил разорвать твой сценарий к ебеням, — усмехаясь Суэнно в лицо, пожимает плечами Даня.              — Именно поэтому он, пусть и в иллюзии, начал бойню в собственном лагере? — скептично тянет Суэнно, указывая на палатки вдалеке.              — Он перебивает даже своих?..              — Сам посмотри, — нарочито незаинтересованно пожимает плечами Суэнно.              Не то чтобы Даня не верил на слово, в этом моменте Суэнно незачем врать, проверить же легко. Оказываясь через две минуты быстрого бега на границе лагеря, запрыгивая на капот одной из машин с разбегу, Даня смотрит сверху на происходящее в лагере. И правда…              Стрельба в лагере начата не «стилетами», не милитеховцами, а будто бы слетевшим с катушек Колбрисом. Пуля за пулей, абсолютно равнодушно Бурый перестреливает всех в собственном лагере. Дане кажется, он даже не смотрит, в кого стреляет, глаза отсюда кажутся пустыми, действия — слишком механичными.              — Ну? Что скажешь? — появляется сидящим на крыше машины Суэнно. — Говорю, он психопат.              — А ты не внушал ему эту мысль? Может, он думает, что у него киберпсихоз?              — Я же сказал, я не смог влезть в голову так глубоко, я не то что внушить ничего не смог, я даже влиять на действие сна в его сознании не особо могу! — всплёскивает руками в белых перчатках Баку. — Он псих. Он не просто переживает дрянные моменты без капли адреналина или кортизола, он сам создал дрянной момент на ровном месте! Вот какого чёрта он начал палить по своим???              — Можешь создать иллюзию конкретного человека? — решая пойти на крайние меры, спрашивает Даня. — Ты не можешь залезть в его голову, но возьми из моего сознания образ Адриана Фелиоса. Засунь его иллюзию сюда, его застрелить рука не поднимется, хоть остановим его, а то к нему не подойти сейчас. Колбрис! Сука, и не слышит нихуя… Создай иллюзию Адриана, — приказывает Даня, зыркая на дёргающего свешенными с машины ногами Баку.              — Слушаюсь и повинуюсь, — нарочито трагично вздыхает Суэнно, щёлкая пальцами.              Прямо перед Колбрисом появляется знакомая фигура Адриана, разве что выглядит он как-то хуёво… Шатается из стороны в сторону, бледный, как труп, истекает кровью.              — Я просил просто иллюзию, чтобы он остановился, а не заставить его поверить в то, что Адриан помирает, — шикает Даня.              — Мне же надо как-то питаться, — показательно надувая губу, хлопает ресничками Баку. — И всё равно… Ни эмоции, — щуря глаза на Бурого, выплёвывает раздражённо Суэнно.              Даня спрыгивает с машины, подкрадывается тихо к Колбрису поближе, вслушивается в разговор. Да, Бурый замер, но Даня не может сказать, что он сейчас в себе, осмысленности во взгляде, как ему кажется, не появилось, всё то же пугающее равнодушие. Полная эмоциональная отстранённость.              Иллюзия едва ли живого Адриана падает перед Колбрисом на колени, рассказывает что-то про Молоха и иссушенное тело, просит, нет, умоляет Бурого прикончить его, выпустить пулю в лоб. Это вообще не та иллюзия, о которой просил Даня! С другой стороны, чем больше сейчас на Колбриса надавит жалостью любимый сыночка, тем больше вероятность отрезвить рассудок от вспышки холодного насилия и…              Колбрис приставляет дуло пистолета ко лбу Фелиоса. Даня оторопело замирает в шаге от них, смотрит неверяще в глаза Колбриса: замораживают своим холодом.              — Мой Адри никогда бы не молил о смерти, — сухо говорит Бурый и спускает курок.              Даня дёргается от хлопка выстрела, отворачивает резко лицо в сторону, чтобы не видеть грохнувшегося на песок Адриана. Не проходит и секунды, как пистолет оказывается наставленным на него…              — Да когда ж вы уже закончитесь, — раздражённо вздыхает Бурый, наводя пистолет на Данину голову.              — Я не знаю, сдохну ли я в реальности, если убьёшь меня тут, но давай не будем проверять, Бурый! — выпаливает скороговоркой Поперечный, вздёргивая руки вверх.              — Даня? — растерянно хмурится Колбрис, опуская пистолет. — Как… Что ты тут делаешь?              — Хотел спросить у тебя то же самое! Ты что устроил? — резко обводя ладонью лагерь, спрашивает Даня. — Это что за хуйня вообще?              — Можешь как-то доказать, что ты настоящий? — снова беря Данину голову на прицел, подозрительно щурится Джон.              — Как, например? Сплясать тебе сальсу? Или кинуть на прогиб, чтобы ты перестал стрелять во всё, что движется? — всплёскивая руками, громко выпаливает Поперечный.              — Кажется, это и правда ты, — усмехается уголком губ Колбрис, пряча пистолет в кобуру.              — Я-то это я, да, а вот с тобой что за херня тут случилась? Мозги набекрень съехали? Ты нахуя Адриану пулю в лоб пустил?              — Это не Адриан, — хмурится Колбрис. — Ты же в курсе, что мы не в реальности?              — Да, но это не повод стрелять во всех подряд! — раздражённо фыркает Даня. — Или ты, как Аластор, решил размяться? Перебить людей, как в видеоигре, типа похуй же, ненастоящие. Так?              — Аластор херачил людей для развлечения? — морщится Бурый. — У этого Первейшего мозги не на месте.              — То ли дело ты, образец психического здоровья, — ядовито усмехается Суэнно, появляясь рядом с Даней.              — Опять на глаза показываешься, — тянет Колбрис, демонстративно постукивая пальцами по кобуре. — Сколько раз тебя в этом мире застрелить можно?              — О чём он? — хмурится непонимающе Даня.              — Он уже объявлялся в одном из снов, — тыча в сторону Баку пистолетом, фыркает Джон. — Точнее, он прятался в фоновой массовке, наблюдал, но в Пустошах, пусть и в иллюзии, я почувствовал через песок, что на самом деле здесь есть только я и он. На песке не ощущались все эти люди, — окидывая пистолетом лагерь, хмыкает с усмешкой Бурый. — Только его ноги были на песке, — прижимая дуло к груди спокойно стоящего Суэнно, мурлычет Колбрис. — Я уже пристрелил тебя, джентльмен, но, видимо, одной пули меж глаз тебе мало…              — Об этом ты решил смолчать, да? — тяжко вздыхает Даня, оглядывая Баку с головы до ног. — Если он тоже понимает, что находится в иллюзии, если он не забылся, почему ты его не выпустил?              — А я вот не мог понять, забылся он или нет, я вообще не понимаю, что у него в голове, — ворчливо сообщает Суэнно, тыча в Колбриса пальцем. — Может, я что-то и не договорил, но то, что сказал, — правда. Этот псих перебил всех людей вокруг. Во всех снах!              — Просто хотел ускорить процесс пробуждения, — фыркает Колбрис при взгляде на ожидающе уставившегося на него Даню. — Понятно было, что это сон или иллюзия. Я во время первой галлюцинации, когда меня киберпсихоз прижал, понял, что у меня глюки, понял, что что-то не так, и сейчас. Когда видишь кучу мёртвых… Мёртвые должны оставаться мёртвыми, — буркает Бурый, уводя взгляд в сторону. — А все, кого я видел, уже давно мертвы. Я надеялся, что это закончится, как только я побыстрее разберусь со всеми этими наваждениями. Брось, я правда должен оправдываться за то, что не дал себя одурить и просто уничтожал всё, через что мной пытались манипулировать? — с вызовом спрашивает Колбрис, тыча пистолетом вниз, на труп Адриана.              — Нет, но… Неужели ничего внутри не дрогнуло? — задаёт, пожалуй, максимально неуместный, нетактичный вопрос Даня. Он сам уже порядком устал от этого всего, не получается фильтровать речь и мысли.              — Как оказалось со становления демоном, моя способность — управлять и чувствовать земные породы, камни… Но когда надо, даже без ваших демонических штучек, я сам могу камнем стать, — отстранённо говорит Колбрис, возвращая взгляд к Дане. — В моей памяти дохера разных моментов, насколько я понимаю, моя душа куда старее твоей, Пёс, я дохера пережил. С теми, кто дорог нам обоим, но и сам по себе не меньше. Я никогда не был легко уязвимым и впечатлительным, но я всегда был и остаюсь верным. Так что, да, Дань, если надо продырявить головы двойникам, которые пытаются заморочить головы — я сделаю это без тени сожаления. Но если однажды что-то случится с Адри, с Шастом или Журавлём — я подставлю свою собственную голову под пулю, чтобы их защитить. Даже. Не. Сомневайся.              — Ну так, — раскачиваясь, перемещая вес с пятки на носок, тянет Суэнно. — Скажи мне, щеночек, что с ним не так?              — Единственное, что не так с людьми вроде Колбриса, — устало улыбается Даня, — это то, что у них психика железная. И яйца небось тоже, — не сдерживается от смешка, видя, как у Баку скорчилось лицо. — Ты поэтому влезть в голову поглубже не можешь, да? Не за что зацепиться.              — А ты с хуя ли с ним так базаришь спокойно? — настороженно интересуется Бурый.              — У нас маленькая сделка, — отмахивается Поперечный. — Твоя способность, судя по вашему маленькому разговору с Самди, уже применялась на него. Для чего ты на самом деле вводил в эти сны Барона?              — А чего языком молоть? Пошли покажу, — легко пожимает плечами Суэнно, проворачивая тростью в пальцах.              В очередной раз Даня наблюдает за тем, как всё вокруг расплывается золотыми разводами. Растворяется пейзаж Пустошей, а вместе с ним и пытавшийся дотянуться до Баку Колбрис. Даня почему-то даже не паникует, почему-то верит в то, что Суэнно действительно отпускает из сна всех, кого они навестили.              В каком-то плане это даже странно, с чего бы это внезапное доверие тёмной сущности, влезшей в их головы поживиться болью? Да даже если не болью, а адреналином — не суть важно. Ну, во-первых, Даня почему-то ставит под сомнение само определение Баку Суэнно тёмной сущностью, энергетика от него ощущается вовсе не такая, какую он чувствовал от Монту и Молоха. Аура Суэнно напоминает Дане ауру Гавриила и Нешемирон в одном флаконе. Да, сочетание странное, но уж как есть. В моменты, когда Баку дурачится — вылитый Гавриил, в моменты, когда начинает шипеть и показывать зубы — точь-в-точь Неши в тот день, когда она пришла ссориться с Асми по причине «украденной» Даниной души.              Кроме того, что Даня не ощущает энергетику, ауру Баку тёмной, ещё ему всё меньше Суэнно кажется похожим на Лорда. Да, внешность, стиль в одежде, якобы джентльменские замашки, но всё же они разные кардинально, и особенно ярко Даня чувствует это на примере запахов. Каждое второе слово Стейтфилда разит холодной насмешкой, чувством превосходства и спрятанным под ним страхом. В каждой второй фразе Лорда чувствуется ложь и подвох. В Суэнно же этого нет, он не врёт, а немного искажает или не договаривает — это напоминает Зара.              В итоге Данин анализ делает Суэнно ближе к группе Неши, Гаври и Зара, чем к группе Диббука, Монту и Молоха. То бишь, делает Баку ближе к светлым сущностями, у которых просто свои «приколы». Ну и разумеется, стоит упомянуть то, что в момент нужды Суэнно, как бы нехотя, но всё же подсказывал, задавал Дане наводящие вопросы, когда видел, что в поиске ответов он заходил в тупик. А когда Поперечному понадобилась передышка, Баку ему эту минуту отдыха дал…              Да, они с Суэнно время от времени бурчат друг на друга, хотя в больше степени бурчание идёт с Даниной стороны, потому что именно он испытывает недоверие и раздражение от ситуации, но есть один момент… Дане он ещё кое-кого напоминает, кое-кого, кого он и считает хорошим, но при этом разрешает себе на этого «кого-то» открыто беситься. Баку напоминает Дане его самого. В большей степени эта найденная странная ассоциация строится на одной теории, в которую Даня пока не решается прямо-таки верить, но убеждается в ней всё больше.              Первой зацепкой для этой теории стало общение Самди и Баку между собой. Барон не отреагировал на Суэнно, как на страшную тёмную сущность, не было такой сильной злости, скрывающей страх и недоверие, как во время общения с Молохом. Не было и агрессии со стороны Суэнно. Это выглядело как встреча двух старых друзей, которые изрядно друг друга заебали. Если честно, Дане это напомнило то, как выглядит при встрече с Гаври Салазар. У него в эти моменты буквально на лице написано «Я, конечно, рад тебя видеть, друг, но...». Но знаю, что с твоим приходом придут очередные приключения на задницу.              Ощущение, будто бы Баку и Самди старые, наостоебеневшие друг другу друзья, пережившие не мало вместе; способность Суэнно и при этом его на самом деле трепетное отношение к чужой боли — всё это наводит Даню на одну конкретную мысль. Суэнно погружал Самди в его кошмары в целях терапии. Точно так же, как в один день Даня погрузил Антона в худшие воспоминания, чтобы переступить через то, что было.              Суэнно питается адреналином, но он явно не голодает сейчас, не выглядел он изнурённым или ослабевшим, в подпитке острой нужды не было. Он будто бы психотерапевт, нарушающий одно из главных правил профессионального кодекса: клиент должен быть в терапии по собственному желанию. А Баку вот на это плевать с высокой колокольни, он залезает в голову, находит, за что зацепиться, на что надавить и заставляет посмотреть страхам и боли в лицо.              Может, Даня приписывает в некотором смысле героические мотивы Суэнно из-за того, что начинает испытывать к нему симпатию, которой сам противится. Может. Но внутренняя чуйка подсказывает, что это недалеко от правды. Питается и лечит, платит за то, что забирает у человека, играется в честный обмен. Довольно… по-джентльменски.              Все эти мысли проносятся в голове Дани за секунду, заставляют его быть с Баку помягче, меньше проявлять недоверие и агрессию в сторону Суэнно. Правда это или нет, но в данную секунду они в одной лодке и лучше не пытаться выбросить за борт того, кто помогает тебе грести к берегу.              Тем временем они оказываются в новом сне. Окружение заставляет Даню мысленно прикидывать, в каком времени происходят действия воспоминания, в котором они оказались. Вокруг них однозначно не современная деревня, домики в виде шалашей, на входе которых висят на ниточках чучелки, бусинки и тряпичные куклы с кажущимися знакомыми символами. Приглядываясь к разрисованным камням и символам на куклах, Даня понимает, что это символика вудуистов. Даня видел такие же рисунки у банды Найт-сити, но это не те вудуисты, а их, так сказать, древние предки. Не нетраннеры с высокими технологиями, а древние люди, верящие в некромантию.              Один дом, находящийся на отшибе деревни, сильно выделяется, отличается от прочих. В отличие от других, это не шалаш, а именно дом, из камня, круглой формы, с черепичной крышей. Если здешние люди живут в шалашах, то в этом жилище расположился кто-то, явно опережающий время и местный технологический прогресс. Впрочем, Даня прекрасно понимает, кто-кто в теремочке живёт.              На каменных стенах белой краской выведены рисунки вудуистов, орнаменты из крестиков складываются в изображение стоящего на возвышенности креста, из подножия которого вырастают симметрично цветы. Этот символ в вудуистской религии принадлежит никому иному, как самому Барону Самди. Но даже не знай Даня об этом, он бы прекрасно понял, что это его дом.              Ожидая оказаться в моменте, когда Самди узнаёт о пропаже или убийстве сына, ожидая звука ссор с женой или рыданий Брижжит из-за закрытой двери, Даня, слыша звуки, которые на самом деле доносятся из дома, замирает исступленно на пороге.              В доме не ссорятся, не кричат, не сокрушаются, не плачут. За дверями слышен общий смех и гул радостных голосов, часть из которых то и дело перебивает другую. Даня узнает эти голоса и смех — все до единого. Смеётся на пару с Гаври Асми, бурчит на них обиженно Зар, и ругает за что-то Гавриила Мефистофель. Не слышно лишь одного голоса, как и смеха: хозяина дома, самого Самди.              Вот так это раньше было, да?.. Даня чувствует расползающуюся в груди тоску, подглядывает в маленькое окошко, не желая так быстро разрушать момент семейного веселья в доме. Салазар переключается на смеющегося Асми и начинает на него словесно нападать, грозя пальцем, а Асмодея это только смешит — это и правда выглядит совсем не устрашающе. Меф разливает по чаркам вино, рассказывая Гавриилу о том, какого они с Бельфом создали гибрида, а Самди тем временем… Он просто сидит рядом с ними всеми и смотрит с грустной улыбкой. Со стороны.              — Иногда больше всего мы сокрушаемся не над плохим, что с нами случилось, а над хорошим, которого мы лишились, — тоскливо усмехается Суэнно, опираясь спиной на стену у окна. — На данный момент это — самое тревожное, самое болезненное в сознании Самди, — медленно кивает Суэнно. — Для него, для его сердца. Оказаться рядом с ними так, будто бы ничего не было, оказаться снова их другом — от этого у него сердце на бег срывается и ладони потеют от волнения так, будто бы он должен исполнить песню перед самим Зодчим.              — А как же то, что случилось с его сыном? — тихо спрашивает Даня, усилием воли отлипая от окна и переводя взгляд к Суэнно.              — М, с Геде, как мне казалось, мы уже разобрались, — чуть хмурясь, тянет Суэнно. — А что? Он опять начал убиваться по этому поводу?              — Как я и думал, — грустно хмыкает Даня, возвращаясь от окна к дверям.              — Думал о чём?..              — Ты помогаешь ему, — пожимает плечами Даня. — Ты его личный мозгоправ. Не только ему, ты вообще всем помочь пытаешься, но в своём стиле. Как ты сказал? Стиль это важно, да? — усмехается уголком губ, разглядывая Суэнно. — Показываешь людям их собственные проблемы, а если они не находят в себе силы справиться… Скажи честно, если бы я не ввязался в игру, ты бы сам ходил и вставлял бы им всем мозги на место, да? Потому что у тебя от этого своего рода зависимость, синдром спасателя, да? Херово от чужой боли, но не можешь её игнорировать, а потом ловишь кайф, когда получается всё исправить — единственный допинг для самооценки. Я прав?              — Тебе это всё кого-то напоминает, да? — заглядывая в глаза, приближаясь лицом к лицу чуть ли не в упор, с усмешкой тянет Баку. — Мы с тобой, как две капли воды, щеночек. Только представь, скольким мы бы смогли помочь, скольких бы починили вместе? Оставайся со мной.              — Не могу, — сочувствующе улыбается Даня, отступая на шаг назад. — Правда не могу.              — Знаю… Я знаю.              — У тебя такая рожа, будто бы мой отказ разбил тебе сердце, — пихая локтём, усмехается широко Даня.              — Ой, иди ты в задницу орка, — возмущённо смеётся Суэнно, так же несильно отпихивая Даню от себя своим локтем. — Иди уже, говори с Самди, он тоже знает, что в иллюзии, но…              — Не хочет её покидать, потому что тут хорошо, — понимающе кивает Даня. — Надо помирить их с Асми, а всё остальное само встанет на свои места.              — М, уже знаешь, как это сделать?              — Пока не имею ни малейшего представления, — качает головой Поперечный. — Но я сегодня кое-что подметил, есть у меня одна мысль… Пару раз за сегодня я видел и слышал, как начинается грызня между Асми и Самди, и мне кажется, что дело уже не только в конкретном проёбе.              — Поделишься поподробнее? — расплываясь в хитрой улыбке, тянет Суэнно.              — Они проецируют друг на друга собственную боль, — рассудительно кивает Даня. — Видят друг в друге тех, кого подсознательно считают виноватыми в своей боли, хотя не хотят это признавать. И Асми, и Самди внушили себе, что взрослые дяди, которые берут ответственность полностью на себя, но на самом деле они винят во всём одного конкретного Не-человека.              — Зодчего?              — Именно, — нехотя соглашается Даня.              Скажи Суэнно «Бога», изо рта бы вылетела привычная реплика, но это «Зодчего» отстраняет Даню от того, кем он привык считать Бога для себя. Другое имя — другая жизнь, всё по учебнику Салазара.              — Самди внушал себе вину за то, что не оказался рядом с сыном, когда случился пиздец, но со временем вина ушла, а вот обвинения, гнев возрастали. Я уверен на сто процентов, что он в пиздец какой ярости по отношению к Богу. За что? За то, что допустил то, что среди его творений, среди людей, могут быть такие твари, что способны так жестоко мучить и убить ребёнка. Самди ненавидит Бога, но пытается сделать вид, что ему на него плевать. Подавленная злость ушла в отрицание самой сути Бога, в отрицание его влияния, а это превратилось во внушённую самому себе вину. Почему он злится на Асми, причём тут он? Асми открыто нуждается в том, кто допустил существование мразей, лишивших Самди всего. Асми любит того, кто в подсознании Самди — монстр, любит и скучает по нему. И именно из-за Его ухода Асми не разделил с Самди горе. Проще говоря, в глазах Самди Асми выбрал сторону главного для Самди чудовища.              — Интересно, — медленно кивает Суэнно с задумчивым взглядом. — А что с другой стороны? Или проецирование одностороннее?              — Нет, — качает головой Даня, — Асми тоже хорош. Если Самди подсознательно видит в Асми предателя, бросившего его из-за верности чудищу, то Асми видит в Самди… Того же монстра, — хмыкает тихо Даня.              — Снова же… Зодчего? — нерешительно спрашивает Баку.              — Ага. Безответственный отец, оказавшийся не рядом со своими детьми в тот момент, когда они больше всего в нём нуждались. Бог свалил из вселенной, оставил ангелов и демонов ебашить друг друга, сколько захотят. Самди не оказался рядом с сыном, когда его забили до смерти. У Бога был шанс вернуться и всё исправить, у Самди — тоже, но вот, Геде жнец, а Барон начал избегать его компании. Херовый отец, обрекающий на страдания и бегущий от ответственности.              — Интересно, — снова говорит Суэнно, чуть хмурясь. — Сказать им об этом твоём наблюдении напрямую — не вариант, они только больше друг на друга взбесятся.              — Да, — вздыхает Даня. — Мало того, что скорее всего начнут отрицать собственные чувства, ещё и друг на друга гнать будут. Типа «Ты считаешь меня безответственным отцом, кусок рыжего дерьма?!» и «Тебе никогда не понять, что я чувствую, ты никогда не любил Отца!». И всё. И просто разосрутся в край и перегрызут друг другу глотки. Их можно объединить в команду на время, пока есть острая необходимость или общий враг, как вот сейчас. Но это…              — Как склеивать трещину на стекле речной грязью. На время сойдёт, но на деле ни черта ты не починил.              — Да, — тяжело вздыхает Даня, кивая в очередной раз. — Бля, может давай не я останусь, а ты со мной пойдёшь? Да, таскать хер пойми кого в свою вселенную — это у меня семейное, походу, но… Я так давно вот так легко не схватывался с кем-то. В разговоре, в видении ситуации… Это приятно, — улыбается Даня.              — Боюсь, у меня тоже есть причины, по которым я не могу отправиться с тобой, щеночек, — трагично вздыхает Баку. — Оу-у-у. Как ты там сказал? Ты выглядишь так, будто мои слова разбили тебе сердце.              — Ой, иди нахуй, — фырчит Даня, торопясь зайти в дом. — Ты бы был хорошим балансом на весах, не больше. А то Поз с Салихом начали перевешивать, я с ними не справляюсь, нужно подкрепление, и всё тут, — бурчит Даня, развеивая руками иллюзии Бароновых друзей. — Потусовались и хватит, tío abuelo, пора и честь знать.              — Гляжу, вы спелись, — подозрительно щуря на Даню и Суэнно глаза, хмыкает Самди.              — Исключительно профессиональное сотрудничество, — широко улыбается Баку. — И немного эмоционального секса.              — Люци, забери мою душу, — бормочет себе под нос Даня, краснея. — Не слушай его. Пошли, Самди.              — Не очень хочу возвращаться в реальность, — вставая из-за стола, вздыхает Самди.              — В реальности у тебя есть всё те же персонажи, — мурлычет Суэнно, оказываясь сидящим у Самди на плечах. — Да, отношения у вас там не ахти, но я знаю, что всё имеет свойство налаживаться, если, конечно… — приподнимая цилиндр, Баку приближается к Бароновому уху, — ты приложишь хоть какие-то усилия, друг мой.              — Всю жизнь, все времена, если были какие-то разногласия с Асмодеем, только я делал первый шаг, — раздражённо выпаливает Самди.              — Сохрани традицию, — язвительно усмехается Баку, постукивая Барона по плечам. — К сожалению, в наших мирах всегда существовали и всегда будут существовать создания, которые не способны на извинения. Видимо, ваш Асми из таких.              — Не в обиду Асми, но в этом есть доля правды, — морщится Даня. — Он не умеет извиняться, а если делает это, то в большем проценте случаев извиняется с такой рожей, что кажется, что это ты должен перед ним извиняться. Мы живём вместе век, я за ним замужем, Самди, я, блять, знаю, о чём речь. Мне иногда приходится извиняться за то, что я оказался прав в споре! Просто чтобы этот одарённый перестал на меня ворчать и дуться! А ваш случай куда сложнее нашей бытовухи, — качает головой Даня.              — Я что-то не понимаю… Вы как себе это вообще представляете? — взвинчиваясь, цедит сквозь зубы Самди. — О, Асми, я давно хотел тебе сказать, мне очень жаль, что ты не явился на похороны моего сына?! Прости, пожалуйста, что ты бросил меня в такой херовый момент одного?! О, Асми, прости, что ты выбрал скорбеть о тупом папаше вместо того, чтобы поддержать друга, который, в отличие от этого ебаната, действительно всегда был рядом с тобой?! Так, да?! Может, лучше заставишь своего идиота сделать первый шаг хоть раз в жизни?              — Если я заставлю его извиняться, мне придётся перед ним извиняться за то, что прошу извиняться, — фырчит Даня. — Но ладно, похуй, я извинюсь. Знаешь, мне не сложно. Я и перед ним извинюсь, и перед тобой, блять, извинюсь, и перед всем миром извинюсь, если это нужно для того, чтобы сделать так, чтобы вам было хорошо, раз вы сами не хотите делать что-то, чтобы ВАМ было хорошо!              Уперевшаяся осторожно в Данину грудь ладонь Суэнно вытягивает злость, заставляет остыть. На многозначительный взгляд жёлтых глаз со смешинкой хочется огрызнуться, но в целом Даня благодарен за то, что его остановили. Его уже не хватает, все ресурсы, вся выдержка, походу, на Антона ушла. На раздутый конфликт с истёкшим сроком годности Дане уже не хватает терпения.              — У меня начинает заканчиваться терпение, — открыто говорит Даня, но для Самди это, разумеется, не звучит как угроза. О, пусть дослушает, что ему хотят сказать, может, понимание угрозы появится. — Я вспыльчивый, знаешь? Вспыльчивый, но в вопросах понимания чужих проблем стараюсь до последнего быть сдержанным. Это и моя личная характеристика, и профессиональная составляющая. Но вот из-за вашей грызни с Асми у меня уже начинает дёргаться глаз, хотя, если быть честным, я ведь не заинтересован напрямую в том, чтобы вы снова стали лучшими подружками. А вот… — Даня состраивает нарочито задумчивый вид. — Интересно, как там сейчас с терпением у того, кому ваши разборки не по барабану?              — К чему ты клонишь? — резко сощуривает на Даню глаза Самди.              — К тому, что зря вы играетесь с терпением Мефистофеля, — шикает в лицо Барону Даня. — Я слышу запахи, я чувствую ауру, я вижу эмоции — вот-вот доиграетесь, Самди. Меф отвык терпеть разрыв сердца, Анаэлю уже косу в спину всадил, слыхал? Не играйтесь с терпением спокойных добряков — это опасно. Потом, прямо на глазах, цветочный букетик неожиданно превращается в радиоактивную бомбу.              — Ты пугаешь меня моим же другом? — неверяще усмехается Самди.              — Я пугаю вас с Асми тем, что может сделать с вами ваш друг, если вы продолжите рвать ему сердце. Как сегодня сказал Меф? Сделай это хотя бы ради него, Самди. И не сомневайся, Асми я скажу абсолютно то же самое. Либо вы эту счастливую картинку, в которой ты только что сидел, в четыре руки, вместе возвращаете, восстанавливаете, либо Меф эти руки, что отказались от этого, отхуярит своей косой. Я вам это гарантирую.              — В твоей жизни было много добряков, которых довели до подобного? — скептично тянет Самди.              — Двое уж точно, — кивает Даня без тени улыбки. — Верующий, вымывший на войне руки в крови тех, кто угрожал его дому. И врач, который научился убивать без зазрения совести. Так что не надо, Самди… Они выглядят крепкими, они принципиальны до ужаса, но и у них есть предел. Если Меф для вас значит столько же, сколько вы говорите, вы с Асми начнёте уже наконец что-то решать. Не будьте родителями, из-за которых страдает ребёнок, — не сдерживая язвительного комментария, заканчивает Даня.              Несколько минут Самди ничего не отвечает, в какой-то момент начинает только кивать каким-то своим мыслям, замерев с пустым взглядом. Суэнно уже хочет треснуть его тростью по затылку, чтобы сообразил ответ быстрее, но Самди вовремя отмирает.              — Я сбавлю свою агрессию в его сторону, — говорит Барон. — Но если через неделю он будет вести себя так же, если, невзирая на моё смягчение, продолжит вести себя как свинья, я его убью. Ты готов на такую сделку?              — Он не преувеличивает, он это всерьёз, — нервно усмехается Суэнно. — Не вздумай соглашаться.              — Меня, — твёрдо говорит Даня. — Если через неделю нихера не изменится, ты убьёшь меня.              — Нет, — фыркает Самди. — Ты член моей семьи, я не стану…              — Асми — тоже, не лицемерь уже, хватит, — кривится Даня, качая головой. — Я не имею ни малейшего права ставить на кон чужую жизнь, но свою — на то она и моя, делаю, чё захочу. Если через неделю с Асминой стороны в общении с тобой нихера не изменится, я верну Арсу его осколок и ты сможешь убить меня. Сделка: хотя бы сбавление агрессии в вашем общении. Срок: неделя. Ставка: моя жизнь, — протягивая Барону ладонь, чеканит Даня. — По рукам?              — Не дури, щеночек…              — Не лезь, — обрывает Даня. — Ты готов пойти на это или нет?              — Нет, — отрезает Самди, выходя из дома.              Даню с Суэнно выбрасывает из его сознания рывком. В этот раз нет плавного растекания окружения золотыми разливами, нет золотых облаков — их выкидывает в тьму так резко, что перехватывает дыхание.              — Я рад, что он отказался, — фыркает Суэнно. — Чем ты вообще думаешь, вытворяя такое?              — Я уже говорил, что я, кажется, просто тупой? — нервно усмехается Даня, пряча ладони в подмышки. — Если бы он действительно согласился, я бы обосрался на месте.              — Тогда на кой чёрт было?!..              — Хотел прощупать, насколько далеко он готов идти в своей злости на Асми. Он мог бы схватиться за мою смерть, как за удачную возможность: показал бы Асми, каково это, терять самое дорогое. И он это понял, я видел, я почувствовал, он подумал об этом. Но не позволил себе этого, — расплывается в дрожащей улыбке Даня. — Мы не на руинах, мы в заброшке, есть шанс.              — Что бы это ни значило, — тяжело вздыхает Суэнно. — В любом случае, теперь я знаю, кто здесь самый главный псих. Ты. Ты, щеночек.              — Думаю, мы примерно на одном уровне, — с важным лицом кивает Даня.              — Мне до тебя далеко…              — Нельзя отвлекаться, — порывисто качает головой Поперечный. — Остался Асми, и я должен сказать ему то же самое.              — Я вывел его из иллюзии, — прерывает Суэнно.              — Что? Почему? У него тоже была какая-то мясорубка?              — Это не единственная причина, по которой я порой прерываю сны, — тихо говорит Баку, нервно постукивая пальцами по трости. — Крупицы оказались опасными для меня сознаниями, с другой стороны, это и ожидаемо, они частички самого Зодчего. Аластор получал удовольствие от кошмара, Мефисто вышвырнул меня из моего же сна, как нашкодившего кота за порог дома, а Асмодей… Я увидел что-то странное. Мы оба увидели. Это не его воспоминание, это больше было похоже на Мираж Предзнаменования.              — Это что ещё такое?..              — У вас это называют пророчества.              — Хочешь сказать, что Асми приснился вещий сон? — дёргает бровью Даня. — И чё там в будущем?              — Ничего хорошего, — не разделяя весёлый Данин настрой, тихо говорит Суэнно, а глаза его стекленеют.              — Ну да, разумеется. Ну а в целом кто обещал, что будет легко? — легко отмахивается Даня. — С будущим мы разберёмся в будущем, а теперь давай в настоящее. Всё, никого не осталось. Буди меня и всех моих.              — Конечно, — улыбается Баку. — Сделка есть сделка. К слову, хочу тебя предупредить, щеночек, проснёшься ты со своими друзьями не в мягкой кроватке и даже не лицом в траве. С другой стороны, я ведь обещал, что позволю вам проснуться, а не прекрасные условия для пробуждения.              — О чём ты? — нервно усмехается Даня.              — Уверен, ты справишься со всеми трудностями, — вместо ответа на вопрос заверяюще кивает Суэнно. — А теперь… Проснись и сияй, — щёлкая пальцами, хмыкает он до того, как Даня успевает повторно спросить.              Даня не чувствует себя так, будто бы просыпается от сна. Даня чувствует себя так, будто бы его резко вытащили за волосы из бочки с водой, в которой его топили. Резкий вздох, звон в ушах, размывающееся окружение и голова кругом.              — Начали приходить в себя, — отчитывается кто-то позади Дани чеканящим голосом.              Пытаясь обернуться, Даня понимает, что не может даже пошевелиться толком. Ноги почему-то совершенно онемели, а руки связаны за спиной. Бегая взглядом по каменным стенам и решёткам, понимает, что они оказались в темнице. На полу в их камере и соседней находит отходящих от сна своих, по коридору меж камерами гуляет с факелом стражник в серо-розовой форме.              Точно. До того, как перед ними вылез Суэнно, их преследовала флуктийская разведка. Конечно им было легко схватить тех, за кем они гнались, когда все рухнули наземь, резко уснув!              — Только попроси, и я усыплю каждого стражника, — мурлычет шёпотом голос Суэнно у уха. Тем не менее Даня не видит его рядом. — Залезу в их головы, высушу их, это будет не просто сон, это будет потеря сознания, до следующего вечера от бессилья в себя не придут. Вы успеете сбежать из этой вселенной, не оставив ни следа для этих ищеек. Ну так?              — Соблазн велик, — тихо кряхтит Даня, освобождая руки от верёвки частичным переходом в тень, — но я сам разберусь как-нибудь. С тебя хватит жратвы, а это всё-таки обычные люди, которые просто выполняют свою работу.              — Как же я тащ-щ-щусь от тебя, — заходясь смехом, тянет Суэнно, заставляя Даню краснеть. — Ну так? Какой у нас, ой-ой, у тебя, щеночек, какой у тебя план?              — Главное начать, а дальше как получится, — кивает Даня, резко порываясь тенью сквозь прутья решётки. Только вот те неожиданно не пропускают Даню через себя, а откидывают с силой в стену камеры.              — А дальше как получится, — повторяет Суэнно. — Не получилось, да?              — Ха. Ха.              Отлепляясь от стены, отряхивая себя от пыли, Даня думает, что делать дальше. Ладно, сейчас все свои проснутся до конца и вместе что-нибудь точно сообразят. Даня в этом уверен.