Последний танец Муэрты

      1930 год              Из сна вырывает назойливое тыкание в бок и ворчание родного, немного писклявого голоса. Щёки печёт… Приоткрывая один глаз, Антон тут же жмурится от яркого солнца, закрывает лицо изгибом локтя, игнорируя пинающую в тазовую косточку ногу.              — Не, я хочу понять, тупой ты или глухой, Тоха, — громче и возмущённее буркает Даня.              — Ну чего тебе?..              — Чего мне??? Ты опять спишь на полуденном солнце! Бабушка говорит, что так и умереть можно, а если бабушка говорит, значит, это правда! Ты помереть что ли хочешь?              — Когда я засыпал, тут была тень, — садясь в траве, протяжно зевая, оправдывается Антон.              — Ну так солнце же по небу двигается, конечно, тень через час уже не в том месте будет. Не хватило мозгов понять, дурак?              — Сам дурак, — буркает Антон, переползая в сместившуюся тень от яблони, под которой засыпал.              — Не-е-е, ты дурак. Что в пять в траве засыпал под солнцем, что сейчас в двенадцать, вообще ума не прибавляется, — с важным лицом, уперев руки в бока, кивает деловито Поперечный. — Я на год младше, но явно обгоняю тебя в уме.              — Ты веришь во всё, что тебе бабушка говорит, — насмешливо тянет Антон, щуря на вспыхнувшего красным Даню глаза. — Такой же ребёнок, каким и был.              — Бабушка ерунды не скажет!              — Да-да.              — Подраться хочешь? — вставая в боевую позу, активно махает мелкими кулаками.              В отличие от Антона, вымахавшего за первый же месяц этого лета на две головы вверх, у Дани скачок роста ещё не произошёл. Стоит Антону только на ноги подняться, посмотреть со своей высоты Дане в глаза, как его боевой настрой тут же сдувается.              — Я тебя догоню, вот увидишь, — буркает обиженно Даня, бухаясь в траву под яблоней.              Как и всегда, привычно он отличается прямо на глазах Антона неуклюжестью: грохается своей задницей на опавшее раньше времени зёленое яблоко белого налива. С глухим болезненным стоном подскакивает, трёт, шипя, ушибленный копчик и зыркает на сдерживающегося из последних сил Антона предупредительно. Да, взгляд Дани кричит: «Не смей ржать!», но Антон привычно не сдерживается.              — У тебя харя красная, спалил на солнце, — тяжко вздыхает Даня, когда они сидят в тени яблони бок о бок, уже успокоившись. — Дашь содрать кожицу, когда начнёт облазить?              — На лице и сам могу содрать, — фыркает Антон.              В прошлый раз он опалил спину, вот так заснув на солнце. На спине и сзади на плечах снимать облезающую кожу самому было неудобно, а Даня с Марусей нашли занятие в виде смены «змеиной» Антоновой кожи увлекательным.              — Как хочешь, — пожимает плечами Даня.              Он обнимает свои колени, поджимая их к груди, укладывается щекой на разбитые коленки и расплывается в хитрой улыбке. Не к добру.              — Что ты уже задумал? — тяжело вздыхает Антон.              — Пошли ночью в пруду купаться.              — Мама не отпустит.              — Бабушка — тоже, даже спрашивать нет смысла. Поэтому, — тянет со становящейся шире улыбкой Даня. — Мы не будем спрашивать. Я постучу ногтем по стеклу твоего окна, выйдешь и пойдём тихо. Только не усни.              — Даже не знаю…              — Брось, ты уже отоспался, айда! Ночи сейчас светлые, не потеряемся.              — Ты всегда говоришь, что мы не потеряемся, а уже через полчаса я слышу: «Ой, что-то я не понимаю, где мы», — бурчит недовольно Антон.              — Я же вижу, что ты только для вида ломаешься, — посмеивается Даня, пихая плечом. — Сам же хочешь. В общем, жди, не засыпай.              — Не смогу тихо выйти, в сенях дверь скрипит…              — Вылезай через окно.              — Там задвижка скрипит…              — Всё-то у тебя что-то скрипит! Кости в жопе не скрипят, когда ходишь? А что? Это тоже может полдеревни разбудить.              — Утоплю тебя ночью в этом пруду, — ворчит Антон, ковыряя ногтем кошачью царапину на руке.              — Давай-давай, главное, что будет причина пойти, — заходится смехом Даня.              Несколько минут сидят в тишине. Даня рядом выглядит по обычаю своему слишком довольным, напевает себе под нос какую-то мелодию.              — Ты хочешь остаться здесь? — почему-то именно этот вопрос вылетает у Антона изо рта.              — Ну а почему нет? Всю работу по огороду я на сегодня сделал, дом убрал…              — Нет же, я не об этом, — качает головой Антон. — Я имею в виду… Ты хочешь остаться в деревне на всю жизнь?              Даня перестаёт улыбаться, разглядывает лицо Антона задумчиво. Отведя взгляд в сторону, не отвечает на вопрос, думает…              — А ты хочешь в город? — находя вместо ответа встречный вопрос, наконец говорит Даня.              — Выучиться, работать и… ещё кое-что, — кивает Антон, под конец зажимаясь. Обгоревшее на солнце лицо спрячет его румянец.              Только вот Даня считывает его смущение и без румянца, просто по голосу и глазам. С другой стороны, чего Антон ждал? Они знают друг друга с пелёнок…              — Ещё кое-что, — повторяет с ухмылкой Даня. — Невесту себе в городе найти хочешь, я угада-а-ал?              — Вообще нет!              — Ой-ой-ой, вырос кавалер, деревенские девчонки ему не по нра-а-аву, — злорадствует Даня, которого Антон валит обратно спиной в траву и принимается мстительно тыкать в бока.              — Не за невестой, дурак ты, блин! — пыхтит Антон, давая Дане звонкий щелбан. — Будто бы в городе только невест смотреть, — бурчит он надуто, обнимая свои колени. — Там магазины, в которых выбора побольше, там машины, там трамваи!              — М, всё ещё не убедил меня. Поглазеть на это всё можно, и съездив в город на пару дней, а ты прям жить туда уехать хочешь. Учиться хочешь? Работать на заводе?              — И это тоже. Если бы я работал в городе, я бы смог присылать маме и Марусе деньги, а то… Ты сам знаешь, они у нас тут почти не водятся. Маруська так хотела то платье, когда ярмарка приезжала, помнишь? Мама не смогла купить, а вот если бы я работал в городе, я бы смог ей хоть десять таких платьев купить!              — Но есть что-то ещё, — переставая ехидствовать, мягко улыбается Даня. Смотрит на Антона как-то умиленно. — Есть в городе что-то, чего тебе самому хочется. Что там, Тох? Или, стой, кажется, я и сам знаю…              — Опять про девчонок начнёшь…              — Музыкальная школа, — прерывает Даня, качая головой. Антон смотрит на него удивлённо, не спешит ни отрицать, ни подтверждать. — На последнюю ярмарку к нам приезжал городской с гитарой, ты расспрашивал его, где он научился играть. У нас тут на гитаре никто не играет, а ты, кажется, тем дядькой прямо-таки восхитился.              — Я бы правда хотел, — зажимаясь, неуверенно говорит Антон. — Только не смейся… Я стихи пишу иногда, я бы хотел их на музыку, чтобы под гитару, как тот дядька, и… Не для таких концертов, не для знаменитости или типа того. И не для девчонок, а просто… Мне нравятся мои стихи, но мне кажется, под музыку они стали бы ещё лучше, им не хватает мелодии. Будешь смеяться?              — Только если у тебя стихи вроде частушек, дразнилок, — качает головой Даня. — Я… А можешь мне почитать что-нибудь своё?              — Может, чуть позже, — смущённо улыбается Антон.              — Или сразу под музыку, — воодушевлённо бьёт кулачком в плечо Даня. — Выучишься в городе играть на гитаре, приедешь домой и споешь мне, да? Обалдеть, вот это у меня будет жизнь, — валясь спиной в траву, тянет с улыбкой Даня. — Буду рассказывать всем, что известный всем поэт-гитарист Антон Шастун — мой лучший друг, с детства!              — Ты не торопишься с такими титулами? — заходится смехом Антон.              — Ты упрямый, Тох. Если ты захотел — так оно и будет. На весь СССР твои песни будут звучать. По радио! Только не зазнайся, когда прорвёшься в звёзды, ладно? Не забывай к нам приезжать, договорились?              — Ну и балбес ты, — со смехом качает головой Антон.              Через 11 лет              Подносящую к сухим, потрескавшимся губам ладонь Дани Антон отталкивает от себя, не сдерживая злого, обессиленного рыка. Стакан, валясь на пол, не разбивается, лишь стучит глухо стеклом о глинистый пол партизанской землянки, докатывается до стены, теряя всю воду по пути. Дане проще смотреть на это: на стакан, на вымоченную глину пола, на отражающееся в грани стакана пламя блекло горящей керосинки. На это смотреть намного легче, чем на Антона.              — Прости, Шаст, но тебе придётся принять мою помощь, — тяжело вздыхает Даня, поднимая стакан. — Ты и пальцем пошевелить не…              — Просто. Оставь. Меня. В покое, — тяжело дыша, выдавливает из себя Антон, пряча лицо в скрещенных над головой руках, поставленных локтями на стол.              Вместо человеческих ладоней — две дрожащие культяпки в окровавленном, грязном бинте. Перемотано так плотно, что даже пальцев не различишь по отдельности, Позов будто бы связал бинтовые варежки…              — Послушай…              — Оставь меня!!! — гаркает во всю громкость, которая возможна для абсолютно выжатого тела.              Сжимаясь в плечах, Даня медленно кивает, шепчет полное сожаления «прости» и выбирается из землянки, прикрывая дощатой дверцей без петель вход. Несколько секунд стоит тишина, но потом её разрывает болезненным рыком сквозь рыдания, бранью и потоком проклятий.              Даже отсюда Даня слышит, как гремят в землянке стол и посуда, что выскальзывает из болящих ладоней с открытыми ранами под грязным бинтом. Антон, шипя сквозь зубы, задыхаясь от эмоций и боли, снова и снова пытается налить себе воды сам. Антон упрямый — Даня знает… Антон упрямый, но теперь ему точно не стать гитаристом.              От этой мысли спирает дыхание и сгибает пополам, прильнувшие к глазам слёзы Даня сдерживает, покрепче сжимая челюсть. Сердце будто бы пропускают чьи-то чужие руки сквозь мясорубку, лёгкие закрылись, не желая ни вдыхать, ни выдыхать.              От того, как стучит в ушах кровь, Даня не сразу замечает, как стало тихо в землянке. Секунда, вторая, третья… Антон зовёт его — Дане возвращается дыхание, подушечки сухих пальцев впитывают в себя влагу в уголках глаз. Собирается с силами за секунду и уже меньше, чем через мгновение оказывается снова рядом с Антоном.              — Прости, я не…              — Я всё понимаю, — как можно мягче обрывает Даня. — Послушай… Помнишь, я в пять лет сломал ногу, когда с липы свалился? Тяжко было, больно, но ты мне со всем помогал, а через месяц всё зажило и встало на круги своя. С тобой будет так же, Шаст. Дай какое-то время мне помогать тебе, а потом… Потом всё заживёт, и будет как раньше.              — Ты правда в это веришь? — глядя пустыми глазами на перемотанные руки, сжимая от боли челюсти, выдавливает из себя Антон.              — Да, — твёрдо кивает Даня. Он врёт. — А пока всё не заживёт, я буду помогать со всем. Когда-то ты был моим костылём, теперь я побуду временно твоими руками. Но жопу я тебе подтирать не буду, будешь ездить задом по траве, как коты. Ладно, могу и с этим помочь, но с тебя хвалебная ода в мою честь.              — Засранец, — дрожаще усмехается Антон, неверяще качая головой при взгляде в потолок. — Мне очень больно, Дань… Настолько, что хочется отрезать руки нахрен, лишь бы…              — Я сбегаю к Позову за…              — Я не хочу ничего от них, — в момент раздражаясь, рыкает Антон.              — Тох, послушай…              — У меня и так с руками пизда была, но эти твари!..              — Хуже сделала проволока и одна конкретная тварь, Шаст. Позов, наоборот, вытаскивал куски проволоки, обрабатывал, зашивал, перевязывал. Я не пойду за помощью к тому, кто это сделал, я пойду к доктору.              — Они на одной стороне.              — Как бы мне хуёво от этого ни было, но мы все на одной стороне, — тяжело вздыхает Даня. — Простить и принять того мудака я тебя не прошу, но врача я на тебя натравлю, Тох, хочешь ты или нет. Может, хоть какое-то обезболивающее найдётся, ты не должен это терпеть. Так? — заглядывая в глаза, спокойно спрашивает Даня. Антон медленно опускает плечи, выдыхая, кивает. — Вот. Хорошо. Жди здесь, я быстро.              Полтора года спустя…              На улице давно потемнело, солдаты с партизанами отправлены спать, вокруг тишина. Не думая ни секунды о том, что может кого-то разбудить, не контролируя громкость своих шагов и злого дыхания, Даня быстро идёт по коридорам спящего госпиталя. За спиной хлопает дверь, где-то сзади слышится взволнованный окрик только что говорившего с ним Антона.              Гневный взгляд быстро находит во тьме улицы фигуру стоящего поодаль сержанта. Горящий кончик сигареты выдаёт его местоположение с потрохами. Шаг становится быстрее, земля под ногами вдавливается с силой от вспыхнувшей в теле злости и непринятия.              До того, как Арсений успевает задать вопрос, Даня, едва оказывается ближе, бьёт со всего размаху кулаком в голову. Горящая сигарета отлетает в траву и быстро гаснет, касаясь влажной земли. Вскрикнувший от неожиданности и боли сержант, будучи поваленным на траву ударом, смотрит вверх, на Даню непонимающе и раздражённо.              Не давая опомниться и ничего сказать, Даня прижимает к земле, садясь на чужой живот, специально рывком, чтобы ударить по солнечному сплетению. Одна рука подтягивает Арсения вверх за ворот формы, вторая — тут же врезается в скулу новым ударом кулака. И снова, снова, до тех пор, пока взгляд голубых глаз не становится окончательно расфокусированным.              — Мало тебе было, да? — отталкивая силой от себя, валя на землю, принимается душить чужую шею Даня. — Мало было всего, что ты с ним сделал, сука. Позвоночник жизни в трёх местах ему переломал, но мало тебе было, — цедит сквозь зубы, сжимая с силой чужую глотку, пока руки Арсения безрезультатно пытаются оттолкнуть от себя, а ноги беспомощно барахтаются сзади. — Не наигрался с ним, да, тварь? Убью, сука.              Будто бы из неоткуда сзади появляются руки, зажимают Дане шею изгибом локтя, оттягивают упрямо от Арсения, в горло которого пальцы вцепились мёртвой хваткой. Руки кого-то сзади всё-таки побеждают, откидывают Даню на несколько шагов от хватающегося за горло, пытающегося вдохнуть и откашляться сержанта.              Поднимая полный гнева взгляд, Данины глаза натыкаются на испуганное лицо Антона. Он то озирается на Арсения, пытающегося отойти от удушья, то возвращает ошарашенный взгляд к Дане. Держится между Арсением и Поперечным, выставив руки в Данину сторону, но однозначно точно защищает сержанта от него, от Дани.              — Не смей, — приказывает Антон, ловко ловя вскочившего Даню за плечи и отталкивая назад, от Арсения.              — Мало всего было, ещё пидором его сделать решил, сука…              — Прочь, — резко раздражаясь, глядя со злостью на Даню, даже не моргая, цедит сквозь крепко сжатые зубы Антон. — Пошёл. Нахер. Отсюда. Съеби!              Останавливая себя от новой попытки приблизиться самостоятельно, отступая на шаг назад, Даня буравит взглядом то Антона, то лежащего в траве Арсения.              — Проветри свою голову, пока я тебе её не пробил чем-нибудь, — даёт последнее предупреждение Антон. — Уходи.              — Потом опять позовёшь, но хуй я снова приду, — зло сплёвывая Антону под ноги, придушённо обещает Даня.              Хотелось сказать ещё много чего, хотелось ударить Антона, если не кулаком, то словом. Сказать, что-то вроде: «твоей семье повезло сдохнуть, чтобы это не видеть». Но даже в состоянии поглотившей всецело злости Даня заставил себя прикусить язык до крови и уйти.              Это было к лучшему… Пусть не через день, не через два, но всё-таки удалось немного остыть, хоть немного подумать. Даня не верит, что это по-настоящему может быть. Не с мужчиной и уж точно, блять, не с Поповым. Это ведь болезнь, да? Даня слышал, что болезнь. Больных лечат, а не калечат — к такому выводу в итоге пришёл для себя через неделю.              Через что бы Антон ни прошёл, но Даня ему всегда помогал. Вот и сейчас поможет. Кулаком в нос такое не вылечишь, но надо с Шастом поговорить побольше, направить его взгляд в нужную сторону. Есть в госпитале одна медсестричка, которая помогает Окс и Позу, она Антона не раз перевязывала. Это же более нормально, если бы Шаст обратил внимание на неё. Потому, что она женщина, и потому, что она заботилась об Антоне, лечила его раны, а не пытала…              Это размышление заставило задуматься ещё тогда: что на самом деле больше злит? Реагировал бы Даня так остро, если бы Шаст сказал, что якобы влюбился в кого-то вроде Журавля, Позова? Злился бы Даня, если бы Антон признался да хоть ему? Дело в том, что мужчина, или в том, что это этот выродок?              Вторую ночь не получается уснуть из-за этих мыслей. Даня думает о том, как бы он отреагировал, если бы всё было точно так же, но на месте Арсения оказалась какая-то женщина. Всё то же самое: грубость, холод, промытые мозги, пытки над Антоном — только это женщина. Была бы Данина реакция спокойнее? Не была бы нихера.              Кажется, главная проблема не в том, что это мужчина, пора признать… Да, Дане было бы противно, пожалуй, но от этого бы не поднялась в груди настоящая ненависть. Как Шаст смог умудриться… в этого?..              Поднимаясь с кровати, сдаваясь в своём агрессивном настрое, по крайней мере, в одной составляющей этого пиздеца, Даня подходит к койке Антона. Он даже не успевает дотронуться до плеча, как Шаст отдёргивается в сторону и подскакивает на ноги. Он его боится?..              — Бить не буду, — выжимает из себя Даня. — Надо поговорить. Пошли.              — Куда? — настороженно спрашивает шёпотом Антон.              — На улицу.              — Можно здесь.              Он правда его боится. Боится теперь оставаться с Даней наедине, боится остаться там, где, если что, никто не услышит. От этой настороженности в теле, от недоверия и скрытого страха в родных глазах Дане сдавливает горло.              — Почему он? — шёпотом выдавливает из себя Даня.              — Я сам не понимаю, почему так, — отстранённо отвечает Антон. — Всегда думал, что со мной что-то не так, потому что на девушек только как на подруг или сестёр мог смотреть, я…              — Не почему мужики, Шаст, почему, блять, именно он? — обрывает Даня. — Если уж так, блять, карта легла, если такая у тебя, не знаю, природа, то почему?.. Вы же там с Позом так хорошо поладили, Журавль тебя смешит постоянно, — тараторит шёпотом Даня, бегая взглядом по удивлённо вытянувшемуся лицу Антона. — Ну на крайний случай уже, почему, блять, не я? Ты меня всю жизнь знаешь, я о тебе заботился постоянно, я бы не смог как с девушкой с тобой, но… Я хотя бы ничего тебе херового не сделаю.              — Дань, — на удивлённом выдохе окликает Антон, нерешительно сжимая его плечи.              — Он же ёбнутый, Шаст. Что он с тобой сделал? Ты помнишь, что он?..              — Он больше ничего мне не сделает, — чуть крепче сжимая плечи, заверяет Антон.              — Не могу поверить, не верю тебе, Шаст, — зажимая крепко пальцами уголки глаз, шипит Даня. — Я не могу доверить тебя такому… Я тебя слишком люблю. Блять, по-нормальному, по-настоящему.              — По-нормальному, — с горькой усмешкой повторяет Антон. — Дурак ты, — стукая своим лбом Данину макушку, так и оставаясь на ней лицом, буркает Шаст. — Я буду в порядке. Но, если ты продолжишь в том же духе, если будешь бросаться на него, тогда мне точно будет херово.              — Если он хоть чем-то тебя обидит…              — Рыжий дурак, — снова обзывается Антон, грустно улыбаясь.              Повисает у пытающегося выровнять дыхание Дани на плечах, обнимая. Эти объятия нужны им обоим в равной степени.              — Если это и раньше было, почему ты мне не рассказывал? — шмыгая носом, спрашивает через какое-то время тишины Даня.              — М, наверное, не хотел получить в нос?              — В другой обстановке не получил бы. Максимум я бы отправил тебя в психушку.              — Вот так спасибо.              — И когда… С кем ты понял? — неуверенно спрашивает Даня. — Кто был первым, кто тебе вот так, кхм, понравился?              — Ты, разумеется, — кивает Шаст, заглядывая в глаза.              — Чё, правда???              — Господи, нет, конечно, — тут же прыскает со смеху Антон. — Что-то ты больно обольщённым стал для того, кому такое противно.              — Иди в задницу, Шастун.              — В твою? Приглашаешь?              — Э, блять, без этого!              Антон протягивает вперёд дрожащую ладонь, выставляя мизинец-шрам. Даня сцепливает его со своим, даже не задумываясь.              Впервые за неделю с того случая Даня видит, как Антон улыбается, впервые за это время слышит его смех. От этого становится намного легче на душе, а с остальным Даня разберётся. С Арсения глаз не спустит.                     2038 год              Из домика Позова доносится очередная песня Arctic Monkeys. Даня пытался шутить на тему того, есть ли у Димы в плейлисте хоть один другой исполнитель, а Поз в ответ, поправив важно очки, с кивком ответил: «Да, мне ещё очень нравится группа «Иди нахуй, Пёс»».              Не то чтобы Даня расценил это как открытый посыл свалить из дома и драматично ушёл, нет, его с Диминой физиономии разъебало со смеху на добрые две минуты. Даня ушёл из дома на улицу как раз из-за того, что от смеха у него разболелась голова. Надо было немного подышать, да, не от Диминой колкости сбежал. И почему даже в мыслях это звучит так, будто бы Даня оправдывается???              В любом случае на улице хорошо. Из-за того, какая у Поза собралась толпа, в доме натурально нечем дышать. Хах, «натурально», фраза с двойным дном получилась. Да уж, от натурального в доме теперь о-о-очень мало.              Вот так, мысленно ехидствуя и смеясь с собственных шуток, Даня доходит до конца мостика над озером у Диминого дома. Очень быстро Даня оказывается на этом мостике лежащим. Свешенные вниз, босые ноги приятно окутывает прохладная вода, а над головой — чистое тёмное небо, усыпанное звёздами. Здесь так ярко горит полоска млечного пути…              Озеро не так далеко от дома, но музыка отсюда слышна совсем не громко, шум воды при движении ногами и пение сверчков слышатся громче. Сзади слышатся шаги, скрипят и прогибаются под Даниной спиной доски. Прикрывая глаза, пытается прикинуть, кто это к нему пожаловал. Под Асми мост бы, наверное, провалился нахрен — едва сдерживая ехидный смех, думает Даня. Антон вечно сопит, как ёж, Поз бы не стал далеко идти для перекура…              — Не помешаю? — слышится над головой голос Арсения.              — Помешаешь.              — Я стараюсь, — язвительно фыркает со смеху Арсений, присаживаясь рядом с подвинувшимся Даней. — Вредность Поза заразна, правда?              — Хуже любой чумы, — с улыбкой тянет Даня, приоткрывая один глаз, чтобы взглянуть в лицо Арсения. — Пришёл медитировать?              — Это было бы смешно, — посмеивается Арс. — Съебался с вечеринки, чтобы помедитировать. Подышать вышел, а то там — нечем.              — Надо сказать Позу, чтобы открыл окна, у меня тоже голова разболелась, так и до обморока не далеко, — фырчит Даня, усаживаясь.              — Я сказал, но он начал бурчать, мол, комары налетят.              — Он ангел, у него в гостиной куча паранормальщины, это вечеринка бессмертных с регенерацией, а он боится комаров???              Арсений тихо посмеивается, качая головой. Даня тоже смеётся с ним, но весёлый настрой быстро сбивается одним лишь наблюдением за Арсом. Когда-то Даня пообещал себе, что глаз с него не спустит, но характер этого обещания с тех пор сильно изменился. Приглядывает за Арсением теперь по совершенно другим причинам.              Арсений выглядит безумно уставшим. Даня никогда не наблюдал у него здоровый, по своим меркам, оттенок кожи, но аристократичная бледность за последние годы сменилась мертвецкой серостью на впалых щеках, под глазами размазанные чернила пролёгших синяков от недосыпа.              — Яичница, — указывая на воду, говорит Арсений.              — Чего?..              — Посмотри с моего ракурса на воду. Там яичница плавает.              Косясь обеспокоенно на Арсения, Даня всё-таки наклоняется в его сторону, чтобы посмотреть с нужного ракурса на воду. Нет никакой яичницы, поспать ему надо… Взгляд цепляется за отражение на воде: на белом диске полной луны, отражающейся на воде, жёлтый блик от ламп Диминого дома. Жёлтый блик в белом круге — яичница.              — И правда, глазунья, — фырчит со смеху Даня, отодвигаясь обратно на своё место. — Как ты себя чувствуешь? — теряя улыбку, тихо спрашивает у Арсения.              — М?.. Нормально, — пожимает устало плечами Арс. — Ты как? Как у вас с Асми?              Он явно пытается сменить тему, перевести стрелки. Пока Даня подыграет, но потом они вернутся к главной теме.              — Мне сложно с этим всем, — чуть краснея, лениво перебирает в воде ногами Даня. — Иногда я вдруг делаю что-то типа… Проявляю инициативу, вроде того, но иногда мне хочется сбежать от этого всего, потому что… Иногда я будто бы дереализацию ловлю от мысли о том, что мы с ним… От мысли «Во что я вообще полез?» чуть ли не паничка начинается. Во мне, очевидно, есть проблема, ко мне однозначно есть вопросы. К Асми — тоже. Но вместе справляемся потиху. Когда хочется сбежать мне, он меня ловит. Когда ему — ловлю я. Вот так, чередуемся со своими паничками, — неловко усмехается Даня. — В последнее время становится… лучше. Мне нравится чувствовать его рядом… В одном клубе, в одной комнате, в кровати с утра, — неосознанно почёсывая «ошейник» на шее, мягко улыбается Даня.              — Рад за вас, — искренне говорит Арсений, приободряюще подпихивая плечом. — Сделаете меня тамадой на вашей свадьбе?              — Свадьбе? — поперхнувшись воздухом, переспрашивает, краснея, Даня. — Какие нам нахуй свадьбы, не-не… Пока ты не спровоцировал во мне очередную паничку, давай-ка сменим тему.              — Вы идеально подходите друг другу, и в преимуществах, и в недостатках, — пропуская просьбу сменить тему мимо ушей, продолжает с мечтательной улыбкой Арс. — Асми кайфует от людской любви к жизни, а я не встречал человека, который был жаден до жизненного кайфа больше тебя.              У Дани сбивается дыхание, сердце слишком быстро решает ускорить свой ритм. Ладони потеют — Даня опускает их в воду, а они начинают ещё и дрожать. Он до сих пор время от времени позволяет себе сомневаться в том, насколько Асми серьёзен в том, что между ними, а Арсений тут такое говорит…              — Мстишь мне за хуйню в прошлой жизни, да? — нервно усмехается Поперечный.              — Я же не помню того, что там было, — потерянно хмурится Арсений. — Только со слов Шаста что-то знаю. Ну и сны, но там лишь фрагменты воспоминаний и иногда вперемешку с мечтами сержанта, а не с реальностью.              — Да уж, о том, чтобы я его чуть не прибил, он точно не мечтал…              Арсений удивлённо вскидывает брови, через секунду уже хмурится задумчиво. Видимо, в итоге сращивает что-то в своей голове, кивает медленно, но быстро отмахивается от сделанного вывода, чуть встряхиваясь.              — Хочешь извиниться? — единственное, что спрашивает в итоге Арс.              — Перед ним? Нет. В отличие от Шаста, я к нему любовью и пониманием пропитаться не смог, — морщится Даня. — А перед тобой извиняться — нахуя, если это не с тобой было? Мы же научились разграничивать, да, Арсенал?              — Уверен, ты защищал Антона. По-своему, — тихо говорит Арсений. — Прошлому мне нечего тебе сказать, потому что его нет. Теперешний я говорит тебе «спасибо».              Удивлённо усмехаясь уголком губ, Даня качает опущенной головой. Какое-то время сидят в тишине, песня в доме сменилась, но исполнитель, разумеется, всё тот же. И вот не надоедает ему…              — Даня, иди наху-у-уй! — будто бы прочитав мысли, кричит из дома Позов.              Поперечного с него, наверное, всегда на смех будет пробивать. Любит он этого противного человека, всей своей душой любит. Вот правда.              Из мыслей о великой человеческой любви к Позову Даню вырывает движение Арсения: он достаёт из нагрудного кармана рубашки маленькую фляжку, откручивает крышку и делает несколько глотков. Они сидят впритирку, однако здесь уличный воздух, лёгкий ветер, но даже так Даня может уловить нюхом то, что во фляжке Арсения что-то гораздо крепче пива, на которое раскошелился Дима.              — Как дела с работой? — осторожно спрашивает Даня, а Арсений тут же съёживается весь, морщится неприязненно.              — День прошёл, число сменилось — нихуя не изменилось, — раздражённо фыркает Арс, присасываясь тут же к фляжке.              — Расскажешь поподробнее?..              — Шаст запретил мне думать и говорить о работе этим вечером, — горько усмехается уголком губ Арсений.              Зажимая фляжку бёдрами, освобождая руки, он растирает ладонями лицо. С силой, будто бы пытаясь восстановить кровообращение в окаменевшем лице — признак сильной усталости, бесконечной вымотанности.              — Работаешь над какой-нибудь книгой сейчас? Не публицистика, художку я имею в виду.              — Я… Я больше не могу писать о чём-то другом, — тяжело вздыхает Арсений, качая понуренной головой. — Не только писать, я, кажется, даже думать не могу о чём-то другом.              — Тебе стоит дистанцироваться от этого, Арс, — пытаясь заглянуть в опустевшие глаза, тихо говорит Даня. — Дай себе передохнуть, дай себе пожить.              — Я не могу.              — Не можешь или не хочешь?              — Я не могу и не хочу. Я не хочу не мочь, не могу не хотеть об этом не думать, не могу забить на то, что происходит, — едва слышно отвечает Арсений. Ему уже даже на речь не хватает сил, он себя окончательно измотал. — В редакцию каждый второй день поступают новые письма с просьбами осветить то, что случилось с близкими или с автором письма лично. Людей обделяют, людей выгоняют из дома и садят ни за что, отправляют в мясорубку пушечным мясом, я не могу… Как я могу дать себе пожить, когда вокруг сплошная смерть, Дань?..              — Смерть всегда была повсюду, — тяжело вздыхает Даня. — Я думаю, в истории не было ни одного года, чтобы где-то на Земле не было войны. Ты же можешь не думать о том, что на Ближнем Востоке что ни день, то война. А тут… Просто это под боком, вот и кажется, что всё иначе.              — Ты прожил две жизни, всего две, но не в одной не остался в стороне от войны, — в голосе Арсения слышится упрёк. — Ты последний, кто может просить меня закрыть глаза на это.              — Но я прошу…              — В последнее время я не пишу о войне, — Арсений прерывается на новый глоток из фляжки. — Пишу в основном о случаях дискриминации, лишения людей их прав и свобод государством, которое обязуется по конституции это защищать. Я… Я перестаю верить в то, что что-то может измениться. Я просто кричу в пустоту. Срываю голос, но это бесполезно. Те, кто всё понимает, слышали уже сто раз подобные крики, а до глухих не докричишься, как ни рви голосовые связки. Да и общественное мнение, думаю, от него в этой стране уже давно нихера не зависит, — морщится Арсений, снова заливаясь чем-то крепким из фляжки. — Может, я вызываю у кого-то диссонанс, может, кого-то мой крик поддерживает на плаву, но по сути, по факту, Дань, это ведь ничего не меняет.              — Разве задача журналистов и писателей не освещать проблемы, а решать их?              — А что толку от моего «освещения»? В конце концов… Мы все прекрасно знаем, чем это закончится. Никто не удивится, когда ещё один «не уставший кричать» замолчит навсегда.              — Не говори так, — с падающим в пятки сердцем, выпаливает шёпотом Даня. — Всё. Хватит. Если тебя это так убивает, если тебе от этого так хуёво, оставь это, Арс. Поработал и хватит, свою лепту внёс. Не надо умирать ни за какие идеи.              — Да… За них надо не умирать, а сражаться, — блекло улыбается Арсений.              — Ты выглядишь так, будто бы уже себя похоронил…              — Дань, послушай, я хочу тебя попросить кое о чём.              — Не вздумай. Помолчи, — шикает Даня, зажмуриваясь.              — О Шасте я сам позабочусь, насчёт многих других мы договорились с Мори, но Виктор…              — Заткнись.              — Кто-то должен за ним присмотреть, когда «очередной журналист допрыгается». Кто-то должен уберечь его, вытянуть со дна.              — Пожалуйста, — сквозь зубной скрежет выдавливает из себя едва слышно Даня.              — Присмотри за ним, сбереги его психику, его душу. Потому что, когда меня не станет, он пропадёт. Мне больше некого просить, вы хорошо с ним поладили, ты сможешь уберечь его. Пожалуйста, Дань, — заглядывая с надеждой в глаза, шёпотом умоляет Арсений. — Помоги ему.              — И всё-таки сука ты, Арсений…              — Редкостная, — с грустной улыбкой кивает Арс.              — Глаз. С тебя. Не спущу.              — Я приму это за согласие на мою просьбу, — падая спиной назад, на мостик, шепчет Арсений. — Поставь мне блок на чувства.              — Тогда ты точно не остановишься.              — В таком случае… Избавь меня от этой боли хотя бы на один вечер, — прикрывая глаза, шепчет Арсений.              Отряхивая ладонь от воды, Даня прикасается к Арсовому солнечному сплетению. Осторожно, бережно, дрожащей рукой. Коротко вспыхивают оранжевым из-под ресниц глаза.              — Спасибо, так намного легче…              

***

             Сейчас                     Первым делом нужно оценить обстановку и проверить, в каком состоянии все свои. Даня помогает тем, кто с ним в одной камере, подняться на ноги. Кажется, пробуждение таким бодрым и быстрым выдалось только у него, остальные же выглядят так, будто бы их всё это время катали на отвратных каруселях. У кого-то голова кружится, кого-то ноги не держат, кто-то выглядит обессиленным и на грани того, чтобы облеваться.              Даня замечает закономерность: херово выглядят те из них, кого всё-таки удалось затянуть в кошмар. То ли от эмоциональных качелей, то ли из-за того, что Баку насосался из них адреналина и влез в сознание глубже, чем остальным, Зар и Олеся, находящиеся в одной с Даней камере, выглядят паршиво, отходят от сна тяжело и медленно.              Пересадив Олесю с Заром с каменного пола на жёсткую койку, приказав дышать глубоко носом и приходить в себя, Даня возвращается к осмотру других в своей камере темницы. Антона с Арсом тут нет, Аластор пришёл в себя так же быстро, как Даня. Асми выглядит проснувшимся, но каким-то угнетённым, хотя более подходящим описанием его вида было бы слово «траурный».              — Меф, — окликает Даня, хватаясь за прутья решётки, находя взглядом Мефистофеля в камере напротив, через коридор. — Шаст с Арсом с вами? Они в порядке?              — Земляничка ледяной, Джон отогревает его, а вот голубичка явно не в себе, — точно так же вцепливаясь в прутья своей решётки, быстро отчитывается Меф. — Что он увидел? Он вообще не реагирует. Ни на слова, ни на касания. Что мне сделать?              — Нужно, чтобы Зар поставил ему обратно блоки в памяти, — тараторит Даня. — Вмешательство Суэнно похерило барьер. Но Зар со мной, а стены и решётка не пропускают через тень.              — Как я и сказал, у разведки Флуктуса свои штучки, — слышится усталый вздох Самди из соседней камеры. — Стены и решётки либо закрыты магическими печатями, либо сделаны из подавляющего способности материала. Хотя кое-кого ничто здесь не держит, — недовольно добавляет Барон.              — Я предложил помощь, — мурлычет из той же камеры Суэнно. — Щеночек хочет справиться со всем сам.              — Кто? — осипло, держась за голову, хрипит Асми.              — Так и какой у нас план? — спешит перебить Даня. — Будем торговаться со стражей?              — Поторгуйтесь, поторгуйтесь, — с усмешкой хмыкает солдат, бродящий в дозоре по коридору.              — Эй, послушай, вам не нужны проблемы, — пытаясь просунуться головой сквозь прутья, чтобы взглянуть на стражника, бормочет Даня.              — Нам не нужны, это ты верно подметил. Нам они не нужны, именно поэтому вы за решёткой, — равнодушно заявляет стражник, подходя к камере, в которой сидит Даня. — Всё, хватит болтать, сидите молча.              — И какой у нас срок, товарищ майор? — раздражённо спрашивает с другой стороны Антон.              — У вас — не знаю, но у Барона Субботы приговор на смертную казнь.              — Хорошо ты на балу повеселился, да? — усмехается зло Асми. — Заебись повеселился, заебись и повесишься.              — Боюсь, моя смерть не такое простое дело, — игнорируя выпад Асмодея, говорит стражнику Самди. — Если вам нужна публичная порка — пожалуйста. Но убить, прямо-таки насмерть убить — вам это не под силу.              — Уверен, Её Светлейшество что-нибудь придумает, — легко пожимает плечами стражник. — Знаешь, сколько вот таких «неубиваемых» пропало после последней аудиенции с ней?              — Наслышан, — передёргивает плечами Самди. — Но уверен, что я другой случай.              — Да. Вы все всегда в этом уверены.              — Гагара, иди к нам! — слышится издали чей-то голос, а стражник, ходивший по коридору тут же пропадает, оставляя заключенных одних.              — Гагара? — хмурясь, переспрашивает шёпотом Антон. — Арс, того разбойника в Испании, его ведь тоже прозвали Гагарой, вроде. Помнишь? Арс, ты меня слышишь? — обеспокоенно зовёт Шаст, крепче сжимая дрожащие плечи. — Он не приходит в себя!              — Ничего удивительного, с такими воспоминаниями, я бы тоже в себе закрылся до конца существования, — тихо говорит Суэнно.              — Если бы ты к нам не полез, блоки в сознании остались бы целыми! — восклицает Салазар. — И в темнице мы бы не оказались! И вообще всё было бы нормально!              — Тыкание пальцами друг в друга ситуации точно никак не поможет, — обрывает Даня.              Даже отсюда, из своей камеры, через коридор, ему хорошо видно, в каком состоянии Арсений. Забился в угол, сжался весь, сидит на полу, обнимая колени. Такой взгляд Даня видел разве что на войнах, когда неподготовленные солдаты, в основном зелёный молодняк, встречался с ужасами бойни лицом в лицу. Так выглядят после того, как у тебя на глазах взорвалось на мине тело товарища, так выглядят, когда узнают новость о том, что подкрепления не будет и ты остался в полной заднице абсолютно один.              — Суэнно, ты можешь вылезти из своей камеры, я правильно понял? — крепче сжимая прутья решётки, торопливо спрашивает Даня.              — Он может только в голову залезть, но не переместиться по тени, — фыркает Самди. — Его в сдерживающие цепи заковали — физически от него никакого толку.              — Если ты с ним в одной камере, может, попытаешься его освободить?..              — Чем? Зубами цепи перегрызть? — взвинченно спрашивает Самди.              — Мне похуй на заблокированные способности, — фыркает Асми. — Есть другой способ.              По одному лишь взгляду в глаза Даня всё понимает, загребает руками всех своих, прижимая их к дальней стене камеры, командует тем, кто в камере напротив, вжаться в боковые стены.              С дверью-решёткой Асмодей не любезничает, вышибает в одно резкое движение ногой с разворота. Точно так же, как вышибал дверь в храм Целладимирона, точно так же, как вламывался в дома и картели наркоторговцев, полезших на его территорию. Это движение у Асми отрепетировано так же хорошо, как вращение на, мать его, пилоне.              Асми приложил к удару ногой столько физической силы, что не только их решётка сбивается с петель. Выбитая решётка пролетает через весь коридор и, впечатываясь в дверь-решётку камеры напротив, вышибает и её. Две камеры открыты одним движением бедра.              — А я на этих ножках засыпаю, — усмехается Даня, быстро пробегая в камеру напротив. Из дальней части коридора слышится всполошенный крик и топот множества ног. — Задержите стражу. Зар, помоги с Арсом! Асми, Меф, вытащите Самди с Суэнно.              «Отвлечение», а точнее мордобой стражи берут на себя Аластор и Колбрис, ещё меж делом умудряются бурчать на самих себя из-за того, что сами не догадались просто вышибить дверь камеры с ноги. Даня, быстро осматривая никак не реагирующего на реальность Арсения, криком просит никого не убивать и не калечить.              Может, они избавились от дверей темницы, но что-то здесь до сих пор не позволяет использовать способности. Ни у Дани не получается подключиться к сознанию Арса для диагностики, ни у Салазара не выходит поставить обратно блоки на память. Нужно вырубить всю стражу и убежать подальше от этого места, чтобы позаботиться о своих.              — Бери Арса на руки и держись за нами, надо сваливать отсюда нахер, — сжимая плечо Антона, твёрдо кивает Даня.              — Ты бери его, а я лучше буду очищать путь.              — Что? Шаст, блять, сейчас не время!..              — У тебя с собой пистолет? — с вызовом спрашивает Антон.              — У меня есть шпага!              — Ну и когда ты ей сражался? В отличие от тебя, у меня есть пиздатые навыки в сражении на клинках, — прямо в лоб ляпает Антон. — Так что бери, блять, Арса, и держись за мной.              — Так точно, — потерянно усмехается Даня, с удивлением глядя на вскочившего на ноги Антона.              Взвалить Арсения на свои плечи совершенно не трудно, он не сопротивляется, у Дани вообще в какой-то момент возникает сомнение, дышит ли, живой ли он. Взвалив Арсения себе на спину, исключительно для собственного успокоения, Даня вжимается пальцами в Арсово запястье. Пульс есть…              — Какого хера они всё ещё за решёткой?! — неверяще гаркает Даня, видя, как Асми о чём-то говорит с Самди через нетронутую дверь.              — Да я вот думаю, может, тут их с дружком оставить…              — Асми, не беси меня, блять, открыл его живо! — вскрикивает Даня, зло зыркая в резко округлившиеся глаза.              С Асми, как в том меме «сделал сам — наорали», стоило только гаркнуть взбешённо, тут же выломал решётку. Как миленький. Может, его так же заставить и с Самди помириться? Дане всё больше кажется заманчивым просто орать на всех, а не стараться понять и обработать. Сил на них всех уже нет.              — Бурый, нужна твоя рука, раскроши Суэнно цепи! — криком отдаёт команду Даня.              Как оказалось, для этой вселенной они собрали не лучшую в плане тактики компанию. В мир, где так легко подавляются паранормальные способности, нужно было набрать с собой побольше тех, кто умеет сражаться просто кулаками. Антон правильно подметил, Даня бы этой шпагой сам себя скорее заколол, он привык сражаться другим оружием, в его время жизни уже было проще с этим. Да, он бы мог помахаться армейским ножом, но для сражения на длинных клинках он коротковат, да и нет его с собой у Дани.              Аластор вообще не пользуется взятым у Самди палашом, просто разносит всех ногами и руками. Невольно вспоминается песня Бьянки, «ногами, руками мы расшатаем клубы», да? Это Даня от нервов себе шуточки придумывает, у него сердце останавливается каждый раз, когда между ударами Арсового пульса затишье дольше, чем две секунды.              Олеся с Заром вместе с Даней держатся позади их боевой группы, оно к лучшему, вояки в плане грубой физической силы из них такие же, как из Дани монашка.              Аластор ловит одного из солдат за голову и вбивает черепом в стену, Даня ором повторяет просьбу не убивать никого. Благодаря агрессивному азарту Аластора, Асминым ногам и извиняющимся перед каждым солдатом Мефом, получается вырваться из подвала темницы на первый этаж городской тюрьмы. Перенестись отсюда всё ещё не выходит, но они всё ближе к выходу, и это радует.              В какой-то момент Даня замечает, что Меф и Аластор в большей степени добивают, точнее вырубают ударом по голове тех, кто пытается встать на ноги. Но кто их повалил, откуда эти раны?..              Выглядывая из-за спины Мефистофеля, Даня коротко, почти что нервно усмехается. Будет знать: Антону лучше клинки в руки не давать. Да, он видел пару раз Шаста с клинком, но это всегда было в бою с друзьями, то есть в шуточном бою, в игривом. Увидеть Шаста в серьёзном бою клинком — дело совсем другое. А это ведь у него ещё долгий перерыв был, интересно, как он владел этим боем в старые времена? Подумать страшно, но Даня восхищён.              Выпад, парирование, блок, уклонение, атака за атакой — Антон прочищает путь. Мало самого мастерства боя, Даня может с уверенностью сказать, что Шаст знает, куда бьёт. Он ранит скьявоной так, чтобы обезвредить или обездвижить, но не убить. Сечёт лезвием по мышцам, подсекает связки ног, протыкает руки в конкретном месте, чтобы больше не могли держать клинки. Но при этом не попадает ни в одну из жизненно важных артерий.              Наконец выбираются на улицу, но стоит оглядеться по сторонам, как становится ясным — радоваться было рано. Они не покинули территорию городской тюрьмы, вышли не через те ворота, оказались во внутреннем замкнутом дворе. Огромная поляна, окружённая высокими каменными стенами со всех сторон. И с этих стен на них наставляют натянутые луки десятки солдат.              Если их способности не работают… Даня вгрызается с силой в собственную ладонь, до крови. Смотрит, бледнея, на остающийся на ладони укус. Регенерация не работает.              — Повеселились и хватит, — громко и строго говорит вышедший с отрядом солдат высокий, плечистый мужчина. Его форма отличается, тяжёлый доспех, выплавленное на нагруднике рельефное пламя — командир, начальник тюрьмы.              — Вы не понимаете, во что вмешиваетесь, — шикает Самди, идя широкими шагами прямо к командиру.              Свистят тетивы луков, десяток стрел врезаются предупредительно в землю прямо перед Бароном, заставляя застыть на месте.              — Где капитан разведки? — тяжело дыша, спрашивает Самди.              — Хочешь поторговаться с капитаном? — с тяжёлым вздохом, без капли злорадства, лишь с усталостью в голосе спрашивает командир. — Капитан Рошис в отъезде, по важному поручению Её Светлейшства.              — Капитан… Рошис? — потерянно переспрашивает Самди. — Мальчишка со светлыми волосами? Он капитан разведки??? Да он ещё лет десять назад небось пешком под стол ходил, что у вас происходит вообще, какой к чёрту капи…              — Возвращайтесь в камеру, и давайте на этом закончим, — обрывая Барона, приказывает командир.              — У вас решают вопросы дуэлью на клинках? — хмуро спрашивает Антон.              — Мы не в каменном веке живём, — отмахивается от него командир.              — Регенерация не работает, не рискуй по глупости, — шикает на Шаста Даня, показывая свою прокусанную ладонь. — Если начнём бойню, лучники нас разъебут, — говорит шёпотом остальным.              — Всё ещё есть вариант… — не договаривая, тянет Баку, глядя на Даню многозначительно.              Да, вариант есть. Скормить сознание всех солдат Суэнно, отдать их ему на обед, позволить высушить до потери сознания. Странно, конечно, что Баку просит у Поперечного разрешение, может, проверяет так, прощупывает, где кончаются принципы. Чисто из интереса, точно так же, как Даня брал на слабо Самди, предлагая в ставку свою жизнь.              Данины принципы заканчиваются, когда дело касается близких. Как бы ему ни хотелось быть правильным во всех аспектах, но сейчас ситуация заставляет выбирать: либо чужаки-солдафоны, либо Арсений у него на плечах. Либо отряд тюремщиков, либо возвращение домой, а туда нужно вернуться поскорее.              На самом деле тут и выбирать нечего. За любого из своих Даня бы поставил под вопрос сознание не одного отряда вот таких солдат. Он уже готов согласиться, осталось только озвучить или кивнуть Баку, но собственная голова не позволяет этого сделать. Ищет лазейки, пытается придумать, как можно сторговаться, чтобы остаться с принципами. Пульс Арсения вновь затихает, в этот раз аж на пять долгих секунд. К чёрту. С виной перед десятком прибитых сознаний Даня справится, с виной перед Арсом…              — Одна из лазеек Гаври, — шёпотом выпаливает Салазар до того, как Даня успевает открыть рот. — Разлом сдерживающих печатей, странное заклятие, работающее даже в блокирующей среде, помните? — дёргая Асми и Мефа за руки, тараторит шёпотом Зар.              — Да, он постоянно хвастался тем, что придумал это, но ни разу не рассказывал, как это работает, — качает головой Мефистофель, с опаской щурясь на ждущего повиновения командира.              — Может, не рассказывал тебе, потому что ты был с сестрицей помешан на правилах, — шепчет Барон.              — Он рассказывал мне, — выпаливает Салазар. — Но мне кажется, что половина заклятия — шутка…              — С чего ты так решил?              — Ну… Первым действием, по его словам, в общем… До заклятия Асми должен станцевать эротический танец с обливом себя оливковым маслом…              — Давай пропустим все такие части и попробуем реальное заклятие, — фыркает, закатывая глаза, Барон.              — Повторяю последний раз, — громко говорит командир. — Либо вы сейчас же послушно, сами валите обратно в камеры, либо я прикажу лучникам стрелять!              — У него заканчивается терпение, — нервно усмехается Меф. — Будем проверять очередной высер Гаври или сразу побежим в разные стороны?              — Гаври определённо… с особенностями, — выжимает из себя Зар, — но я ему верю. Нужны три капли крови, от разных древних паранормальных, смешать их на ладони, прижать к земле и сказать… «Ромбовидный страус из Афин».              — Понятно, — кивает Меф. — На счёт три разбегаемся в разные стороны, так меньше шансов, что в нас попадут стрелами.              — Дайте хотя бы шанс Гавриилу! — упрямится Салазар.              — Зар, не принимай близко к сердцу, но он явно над тобой прикалывался и…              — Вот вечно вы так! Что с Гаври, что со мной, вечно так с нами, будто вы на пять голов выше, — обиженно выпаливает Зар. — Плевать, сколько было сделано моими силами, вы видите во мне только наивного дурашку Лазаря! Плевать, какой блестящий ум у Гавриила, какие способности во взломе самой Книги Жизни, для вас он просто клоун-дурачок! Неужели так сложно хотя бы раз!..              Салазар резко замолкает, видя, как вытянутым из внутреннего кармана фрака кинжалом Самди режет с шипением собственную ладонь. Подкидывая кинжал, ловя его за лезвие, передаёт Мефистофелю. Ещё и поторапливает, хмуро зыркая на мнущегося Мефистофеля.              — Уверен, он оборжётся, когда узнает, что мы действительно пытались это сделать, — бурчит Меф, вспарывая свою ладонь. — Асми.              — Почему заклятия так обожают пускать кому-то кровь, — ворчливо бормочет Асмодей, размашистым движением вскрывая кожу на ладони.              — Если сработает, я Гаври, когда вернёмся, в жопу поцелую, — нервно усмехается Даня. — Но если не сработает, я ему жопу своими руками на американские флаги порву.              — Ну всё, хватит с меня, — раздражённо фыркает командир. — Взять их.              Скрипят натягивающиеся тетивы лука, гремят тяжёлые доспехи приближающегося к ним командира, доносится топот приближающегося к внутреннему двору темницы подкрепления. Окружая своих с трёх сторон, Аластор, Колбрис и Антон готовятся защищать любой ценой, выставляя перед собой оружие.              Капли золотой, бордовой и немного отдающей синевой крови падают на протянутые ладони Салазара.              — Ты либо гений, либо идиот, Гаври, — бормочет Салазар, активно смешивая кровь, потирая одну ладонь об другую. — Пожалуйста, будь гением…              Падая на колени, Салазар вжимает ладони в землю и проговаривает чётко «Ромбовидный страус из Афин». И… Мефистофель даже не удивляется, когда ничего не происходит.              — Зар, вряд ли он сказал тебе это на русском! — выпаливает Даня. — Язык фразы важен, возможно, заклятие не сама фраза, может, это как нетраннерский код, в эти слова просто вплетены повторяющиеся буквы, символы, которые система считывает, как нули и единицы!              И правда, на языке, на котором Гавриил назвал это заклятие, было куда больше повторяющихся звуков!              — Struthio Athenarum rhomboideus!              Земля под ладонями Салазара загорается яркой белой вспышкой, трещит что-то в стенах тюрьмы-колодца. Укус на Даниной ладони мгновенно затягивается.              Не теряя ни секунды, Самди заволакивает всех своим дымом и запрыгивает в тень. Несколько секунд они мчатся по полной темноте в неизвестном направлении. Единственный звук в этом коротком путешествии радостный, торжествующий смех Салазара и звонкое «получилось!».              То ли из-за спешки «приземление» вышло неаккуратным, то ли не все силы сразу вернулись после снятия печати, но оказываются в новом месте они довольно жёстко. Бухаются с метровой высоты на землю, кто кучей друг на друга, кто откатывается дальше. Первым делом Даня находит Салазара, кивает ему, мол, да-да, получилось, а теперь давай, чтоб с Арсом получилось!              В этот раз Зару не удаётся поставить блок быстро и легко, он возится с сознанием Арсения минут десять. Хмурится с каждой пройденной в работе над чужим сознанием минутой всё больше. Антон с Даней боятся дышать рядом с Заром, начинают трястись осиновыми листами, видя, как Зар, у которого на виске выступила капля пота, с силой зажмурился. В момент, когда Салазар с глухим вскриком одёргивает от Арсения руки, становится хуже всего.              — Какой ужас, — не справляясь с дыханием, выжимает из себя осипло Зар. Слёзы брызжут из его глаз рекой.              Нет-нет-нет, если Салазар впадёт в ступор, они потеряют слишком много времени, Даня должен!..              — Зар, ты ему нужен, — бережно сжимая плечи Салазара, твёрдо говорит Антон.              — Д-да, да-да, — на удивление быстро беря себя в руки, лепечет Зар, возвращая свои ладони к Арсовой голове. — Мне так жаль… — вырывается едва слышно на придушенном выдохе из его губ.              По истечении двух минут у Арсения падают на пустые глаза веки, всё тело обмякает. Даня хватается за запястье, пытается нащупать пульс, но не чувствует его за дрожью в собственном теле.              — Он дышит, просто уснул, это хороший знак, блоки станут крепче, — бережно убирая Данины руки от Арсения, шепчет Салазар. — Даня… Дыши.              Асми помогает встать на ноги, отводит в сторону, чуть поодаль от всех. Ему, в отличие от других, гадать о том, что происходит с Даней внутри, не надо, через «ошейник» всё на своей шкуре чувствует. И ощущается это как разверзнувшийся в груди ад, в который Даня вот-вот провалится, хоть и держится из последних сил.              — Хочешь, придавлю тебя к земле? — нерешительно спрашивает Асми, гладя осторожно по плечам едва держащегося на ногах Поперечного.              — Тут слишком много глаз, это будет выглядеть странно, — усмехается Даня, но в момент, за миллисекунду дёрганая улыбка превращается в болезненную гримасу, а к глазам подступают слёзы. — У-у-у…              — Что мне сделать, чтобы тебе стало хоть немного легче?..              — Я хочу, чтобы это всё уже закончилось, я хочу домой, я хочу, чтобы всё было просто спокойно, чтобы… — Даня опять срывается на надрывистый вой, жмётся ближе в крепкие объятия. — Хочу домой, хочу к Ракете, Позу и Салиху, хочу пить с Русей, Юрой и Сатиром, хочу домо-о-ой.              Сжимая крепче своими руками Даню, Асмодей пытается испепелить взглядом стоящего якобы не при делах Суэнно. Это ведь из-за него, это всё из-за этого!..              — Не смотри на меня так, будто бы я топлю щенят, я лишь показал ему тех, кто этим промышляет, — фыркает Баку, ловя на себе Асмин взгляд. — Я не виноват в том, что у каждого второго здесь беды с головой, сами молодцы. И будто бы вы не знали ни о своих проблемах, ни о том, как он за вас всех волнуется. Но да-да, перекинь всю ответственность на меня, ведь я пытался помочь ему разобраться в ваших головах, в то время как вы сладострастно подставляли задницы своей душевной боли.              От такой быстрой раздражённой речи и её содержания Асми даже теряется, взгляд перестаёт быть обвиняющим и испепеляющим. Теперь взгляд полон лишь немого ахуя.              — Ему просто нужно проплакаться, — добивает спесивым фырканьем Суэнно, смиряя Асмодея взглядом. — Так что давай, ручкой по спине его гладь активнее, раз он твою ручку выбрал.              — Э…              Асми решает вообще больше не смотреть на Суэнно, надеется, что это избавит его от новых реплик этого некомфортного типа. Только вот гладить Даню по спине и правда начинает активнее…              — Дань, — окликает подошедший к ним Антон. — После установки блока всегда вырубает, он будет в порядке, Зар с Мефом уже обсуждают, как это в целом высосать из его памяти. Его так от слияния воспоминаний переклинило, да? Даже не хочу знать, что там…              Даня тоже не хочет, чтобы Антон знал.              — Он отоспится, блоки во время сна укрепятся, и проснётся Арс уже в нормальном состоянии, — подбадривающе сжимая плечо повернувшегося к нему Поперечного, обещает Антон. — Зар очень крут в блоках, знаешь? Если бы не постороннее вмешательство, не разбились бы. Это ты дилетант, а у Зара блоки сами собой очень редко падают.              — Ну ты и говнюк, — забывая продолжать плакать, неверяще выдыхает Даня, а Антону хватает наглости улыбаться.              — Арс проснётся и всё снова встанет на круги своя. Веришь мне?              — Да, — честно отвечает Даня, не подавляя прерывистого вздоха.              — Арсу уже помогли, давай теперь тебя в чувства вернём, угу? — тянет Шаст, заглядывая внимательно в глаза. — Давай подышим, как ты там учил. Или побьём посуду для выплеска эмоций. Если сильно хочешь, можем даже закопать кого-то.              — Какой говнюк, — с ещё большим неверием, вытаращиваясь на Антона, выпаливает Даня.              — Я должен извиниться за этот инцидент, — подходя к ним, явно не от большого желания, но всё же говорит вслух Самди. — Прошу прощения, наши с Баку дела не должны были затянуть вас. И за проблемы с разведкой тоже хочу принести извинения.              — Ну так принеси, блять, — раздражаясь, кривится Асми.              Самди смотрит ровно в глаза, долго и как-то странно…              — Мне жаль, — уводя взгляд в сторону, сжимая трость в пальцах, выдавливает из себя Самди.              — Чего?.. Мне послышалось только что или?..              — На тебя одного было слишком много стресса, — не обращая внимания на Асми, глядя на Даню, с тяжким вздохом говорит Барон. — Способность Баку слишком быстро иссушает человеческие ресурсы, поэтому обычно он работает с нежитью и паранормальным. Ты очень долго держался.              — «Работает»? — непонимающе переспрашивает Асми.              — Я давал щеночку передышку, — с довольной улыбкой машет от себя Суэнно. — Но, видимо, стоило делать перерыв после каждого посещённого сознания. Не хотел тебя измотать.              — «Щеночек»?..              — О чём говорить, даже для Древнейших паранормальных это стресс, — заверяюще кивает Самди, наблюдая за Даней. — Усталость, головокружение, скачок кортизола — своего рода побочки после работы с Баку. Впрочем, насколько я знаю, от работы с мозгоправами «побочки» такие же, — глухо усмехается Самди. — В любом случае, дай себе просто выплакаться, позже отпустит. Даже я не могу себя контролировать после этих снов. Мы, как только очнулись, отвлеклись, а едва оказались в безопасности, реакция догнала. Даже меня, видишь? Гримм вот тут испортился? — тыкая под правым глазом, спрашивает Барон. — Это не от жары, это я всплакнул, — и кивает больно уж серьёзно. Даня не сдерживается. — И что тут смешного! — тут же восклицает возмущенно Барон.              — Обнимашки и утешительные слова уже были? — дёргает бровью Олеся, отодвигая беспардонно Самди в сторону. — А у кого-то до сих пор глаза на мокром месте, м-да, не порядок, Даниссимо. Слушаем внимательно, нам нужны три собаки, — загибая пальцы, тянет с важным видом Леся, — жратва, чтоб заесть всё земное горе, выпивка и полуголые женщины.              — А последнее обязательно? — с тяжким вздохом спрашивает Салазар, оставшийся присматривать за спящим в траве Арсением.              — Разумеется, — в один голос отвечают Олеся с Даней.              — А собаки зачем? — потерянно хмурится Колбрис.              — Собачки хорошо успокаивают.              — Я могу превратиться в собаку, это успокоит? — предлагает Бурый.              Даня с Олесей, коротко переглянувшись между собой, твёрдо кивают, Джону не нужно ни слова больше. Только вот через секунду, как он превращается, не замечает, чтобы его вид кого-то успокоил. Слышит что-то вроде «срань господня, это что ещё такое?!».              — Это гривистый волк, — влюблённо вздыхает Мефистофель.              — Chrysocyon brachyurus, — восхищённо выпаливает научное название на латыни Антон. — Их больше не осталось в природе, удивительно… Я видел документалку, ох, Бурый, ну ты и правда пиздец старый, ты в курсе, что у тебя оборот в реликтового зверя? Реликтового, Колбрис.              — Я думал, мы разобрались между собой, — возвращаясь в человеческий вид, ворчливо начинает Джон. — Думал, ты перестанешь!..              — Быть собой? Как наивно для твоего возраста, Колбрис…              — Он будто бы наоборот воодушевился после херового сна, — удивлённо говорит Олеся, наблюдая за убегающим от Бурого Антоном. — Давно я не видела его таким… Даже не знаю, каким, не могу подобрать слово.              Даня знает нужное слово, но хочет оставить его сугубо между ними с Антоном, в том сне, в том откровении.              — Собачек мне не будет, я понял, — хмыкает Поперечный, быстро утирая рукавом толстовки влажность под носом. — А что насчёт жратвы?              — Я как раз переместил нас обратно в Затмение, поближе к таверне…              — Значит, какой план, — шмыгая носом, кивает Даня, но его обрывает сжиманием плеча Олеся.              — Ты хоть отдышись перед новым забегом, «щеночек», — язвительно выделяя последнее слово, тянет Леся. — Мама-волчица со всем разберётся.              — Чего?..              — Значит так, — упирая руки в бока, хмыкает Олеся. — Самди, вели своим трактирщикам варить всю стряпню в ускоренном темпе, и пусть несут выпивку. Меф, успокой Антона с Бурым. Асми, бери на руки Арса и иди за Самди, пусть покажет, где в таверне спальня, положим нашу спящую красавицу на мягкую перину, чтоб очухивалась побыстрее. Зар, милый, иди с ними, убедись, чтобы Арсения донесли до кровати, в твою ответственность я верю больше, чем в Асмину и Баронову. Ну? Чего стоим все? За работу! — прихлопывая в ладоши, громче говорит Олеся, ловя на себе сбитые с толку взгляды.              — А что делать мне? — устало улыбается Даня, глядя на то, как все быстро зашевелились, принимаясь делать порученное Олесей.              — А тебе, Даниссимо, самое важное задание. Приведи в себя главную часть нашего механизма.              — Но Арс должен поспать…              — Себя. Приведи в себя себя, Дань.              В этот раз слёзы, лезущие на глаза, в большей степени сопровождаются чем-то светлым, не болью и раздраем. Даня промаргивается и быстро кивает.              — Ты говоришь всем, что мы можем на тебя положиться, — сбавляя громкость голоса до шёпота и заглядывая в глаза Дани, говорит Олеся. — И это так, мы все действительно можем положиться на тебя. Но, пожалуйста, — слышишь меня, Дань? — пожалуйста, не забывай о том, что и ты можешь положиться на каждого из нас.              И снова Даня находит в себе силы лишь на порывистые кивки.              — Оставить тебя пока одного? — понимающе улыбаясь, спрашивает Олеся.              — Мне нужно немного подышать, — кивает Даня, быстро утирая ладонями лицо.              — Можешь себя не ограничивать, воздуха, вроде, хватает, можешь дышать много, — смешливо хмыкает Олеся. — Возвращайся к нам поскорее, — в последний раз мягко сжимая Данины плечи, просит Леся.              Ещё несколько секунд она цепляется взглядом за его глаза, лицо и руки, но быстро заставляет себя собраться и уйти за остальными. Ей и правда стоит присмотреть за ними, а ещё передаст Асми и остальным, что Дане нужно побыть какое-то время в тишине и одиночестве.              Даня отходит вглубь яблоневого сада за таверной, падает в траву, тут же подскакивая. Умудрился усесться прямо на яблоко, прямо как в детстве! И ещё Антона упрекал в том, что он не умнеет с возрастом…              — Надеюсь, ты правда будешь просто дышать, а не идёшь в лес вешаться, — свисая вверх тормашками с ветки яблони, тянет с улыбкой Суэнно.              В спавший с его головы цилиндр Даня принимается собирать красные яблоки, валяющиеся у подножия дерева.              — Только подышать…              — Нам нужно прощаться, щеночек. В Песчаных Развалинах остались мои занозы, я должен к ним вернуться.              — Фаерщик и акробатка?..              — Да, они… Моя семья, — спрыгивая с ветки, усаживаясь на колени напротив Дани, грустно улыбается Суэнно. — Единственная и незаменимая.              Даня понимающе кивает с тёплой улыбкой.              — Я бы так много хотел тебе сказать, — тихо вздыхает Баку, ловя Данину ладонь. — Но в этом нет абсолютно никакого смысла, потому что эти слова ты должен сказать себе сам. Понимаешь, о чём я?              — Догадываюсь…              — Ты сильный человек, но не неуязвимый. Я вытянул тебя из иллюзии, потому что ты отличаешься от других, но не тем, что не забылся. И не тем, что у тебя нет того, за что можно зацепиться. Оно у тебя есть, в тебе много боли и сомнений, много проблем, но в отличие от многих других, ты знаешь о каждой из них. О каждой своей боли, о каждой проблеме. Знаешь и работаешь с ними. Но есть проблема, о которой ты знаешь, но не делаешь ничего. И проблема эта заключается в том, что над всеми проблемами ты работаешь совсем один.              — Несмотря на то, что мы заключили сделку и ты называл всё игрой, ты и меня обрабатывал, — неверяще шепчет Даня.              — Признай, разделять проблемы, обсуждать их, получать подсказки, наблюдать за всем с кем-то вместе — это было приятно.              — Твоё постоянное присутствие рядом, эти разговоры… Всё было для того, чтобы я начал делить с кем-то ответственность, которую обычно беру полностью на себя…              — Надеюсь, ты начнёшь это делать, — тыкая пальцем в грудь, улыбается Суэнно.              Почему-то Даня чувствует себя немного обманутым. Так странно вдруг оказаться пациентом без своего согласия. Так неправильно, но… Лишь из-за этого всё и сработало.              Касание по-приятному ледяных губ к коже лба выводит из ступора, но тут же вгоняет в новый. Даня смотрит настороженно и оторопело на усмехающегося хитро Баку и, не находя в голове ни одного слова, молча выставляет перед собой руку с обручальным кольцом, как крест перед нечистью.              — Это были не телячьи нежности, а моё фирменное заклятие, вообще-то, — заходится тихим смехом Суэнно.              — Какое ещё нахер заклятие???              — Теперь, — со становящейся шире улыбкой тянет Баку, — тебе будут сниться только самые хорошие сны.              — И никаких кошмаров?..              — Ни одного, — обещает шёпотом Суэнно. — Я буду верить в то, что в будущем всё будет совсем не так, как я увидел во сне Асмодея. Выбирая между его вещим сном и твоим упрямством, верить я выберу… Сам понимаешь, — не договорив, посмеивается Баку. — Позволь откланяться, — прижимая ладонь к сердцу, действительно кланяется Суэнно, тело которого начинает плавно растворяется в жёлтом блестящем дыму.              — Стой, шляпа!..              — Оставь себе на память, у меня таких много, — посмеивается Суэнно. — Прощай, щеночек.              — Прощай…              Едва рядом никого не оказывается, а единственными звуками остаётся шум природы, Даня обессиленно проваливается в сон. Он не знает, сколько проходит времени, но…              Из сна вырывает назойливое тыкание в бок и ворчание родного, немного писклявого голоса.              — Не ты ли ругался за сон под полуденным солнцем, рыжий дурак?              — Я засыпал в тени, — протирая со сна глаза, улыбается Даня.              — Солнце двигается вообще-то.              — Если с лица начнёт слазить кожа, обдерёшь мне старую? — расплываясь шире в улыбке, тянет Даня. — А нет, точно, с лица я могу обдереть её сам. Шаст.              — М?              — Сыграй мне на гитаре.              — Я там как раз нашёл что-то похожее в таверне, — широко улыбается Антон. — Стол уже накрыли, и Арс проснулся, он в норме, разве что ничего не помнит с момента, как мы были на торговой площади.              — Надо его осмотреть, — суетливо кивает Даня, хватаясь за протянутую ладонь Антона. — Шаст…              — Да?              — Ты лучше всех его знаешь… Поможешь с проверкой?              Несколько секунд Антон удивлённо хлопает ресницами, а потом начинает кивать так быстро и твёрдо, что кудряшки на голове скачут, как сумасшедшие. Как же хорошо…              — Эй, Дань…              — Что такое?              — А ты всё ещё любишь меня по-нормальному или уже не совсем по-нормальному?              — А ну пшёл вон от меня, Шастун!