Последний танец Муэрты

      

✶ ✶ ✶

             Праздник в честь жизни Адриана им самим воспринимается как иронический сюр, стоит только отойти от вспышки адреналина с дофамином. Жизнь ему, пусть и не в контексте человеческой сути, спасли — и да, спасибо за это огромное — однако радоваться долго не получается. Заявившиеся в бар Асми ангелы, искавшие Рафаила, будто бы напомнили разом о вообще всех проблемах. Выходка Левиафана, решившего вдруг ни с того ни с сего заступиться, спеться с архистратигом-узурпатором, уже была на слуху. Пусть не обсуждалась в полный голос, потому что ставшие свидетелями этой сцены не хотели допускать к подробностям мамочку Бельфегора, но шепотки Мефистофеля и Колбриса Адриан слышал прекрасно.              Проблема номер один — Рафаил, сам факт его существования на позиции архистратига. Проблема номер два — видимо, вернувшийся к своему злодейскому началу Левиафан. Ещё с первой встречи с ним, с первого сражения от него мурашки по коже были. Память Андрея доступна теперь Адриану во всей своей красе, хоть сам Сизый и остался отдробленным в сознании, и все воспоминания о том, как Левиафан достигал своих целей, как издевался над сознанием Андрея через сны, как изнурял кошмарами, чтобы пророк открыл дверь, — всё это теперь Адриан знает, помнит, видит картинками из прошлого чётко. А теперь он с Рафаилом? И Мефистофель искренне верит в то, что это приведёт к чему-то вроде взаимной терапии, взаимоисправления? Адриану уже готовиться ко второму Апокалипсису с языческими богами?              Ах да, точно, ему и так нужно быть к этому готовым, ведь у них есть Сатус. Ой, как интересно получилось, сначала конец света пытался устроить Первейший со дна океана и использовал для этого языческих богов, а теперь его устраивает Первейший, получается, из космоса, из другой вселенной, и — ой, опять совпадение! — использует других языческих богов. Блять… У них это семейное или какого хуя вообще?              Может, стоит сразу по всем Первейшим пустить анкету для выявления девиантного поведения? А что? Замаскировать там как-нибудь, поставить между вопросами о любимом цвете, хобби, предпочитаемом досуге и вредных привычках вопрос «А вы случа-а-айно, чисто гипотетически, разумеется, не хотите устроить Апокалипсис?». Вот справятся с этим Сатусом, а там кто дальше на очереди? Бельфегор? Заморозит планету от того, как люди со своим насилием его заебали. Или Аластор в край ёбнется, да и про Асми нельзя забывать! Выкинет что-то типа «батя не любил меня, зато любил эту планету, ну и пошла она нахуй».              — Так и думал, что эти придурки испортят тебе праздник, — тяжело вздыхает Колбрис, приобнимая Адриана за плечи. — Перестань, Адри, забей на это всё, хотя бы на этот вечер.              — Да что толку, всё равно надо что-то решать со всем этим дерьмом, — качает головой Адриан, глядя на присевших к нему за стол Вселенского Уныния Мефистофеля и Бурого. — Сатус, а с ним Бех и вся «Арасака», — загибает пальцы Адриан. — Чёртова дюжина. Рафаил и ангелы. Рафаил и Левиафан — вместе, да, вынесу это прямо отдельным пунктом.              — Чёртова дюжина пока в безопасном для нас составе, — постукивает задумчиво пальцами по столу Меф. — Неши, Байри, Ади, Целлади — прибывшие уже, кроме того, что не настроены к нам враждебно, наоборот, готовы встать на нашу сторону. Многих других я смогу уговорить не вмешиваться, я уверен. Так что не «Чёртова дюжина», а «Змееносец».              — А с ним Дагдари, — морщится Адриан.              — Дагдари — адвокат, юрист до мозга костей, — усмехается уголком губ Мефистофель. — Найди ему лазейку в контракте — и он только рад будет ей воспользоваться, чтобы не счесть что-то нарушением. Правда, нужно ещё убедить его, что нарушения действительно нет…              — Но нарушение есть и это даже нам ясно, — качает головой Адриан. — Нарушение на нарушении… Самди притащил потерявшегося брата Первейших из другой вселенной, и он хочет уничтожить — ой-ой, нет-нет, конечно, не так — он хочет ИСПРАВИТЬ наш мир. Мы откопали в моей душе, в моём сознании самого Молоха и засунули его в обычного медиума, который… где он вообще был? Вы сказали, он свалился с потолка! У нас медиумы падают с потолков, всасывают в себя Царей языческих богов, у нас внезапно выбранный самим Им высший архангел внезапно идёт нахуй с небес, переживает Падение, освобождая место для агрессивного ебаната, а второй агрессивный ебанат, которому мы дали второй шанс, ему помогает. У нас два демона через дефис, блять, полубоги. У нас мир «Киберпанка», сука. Мы тут никакой лазейки, никакой даже пизде-е-ец относительной нормы найти не сможем, Меф.              — Это что за настрой? — складывая руки на груди, дёргает бровью Колбрис. — И чё, главное, с таким настроем ты делать собрался? Пойдёшь сдашь нас всех Сатусу? Ну а хули, сопротивляться же бесполезно.              — Нет, Бурый, боже-ай-сука-жжётся! Нет, я не собираюсь сдаваться и вас всех сдавать, — потирая кольнувший бок, морщась, шипит Адриан. — Я к тому, что договориться с Дагдари ноль шансов. Просто чтобы Меф не питал пустых надежд.              — Справедливо, — тяжело вздыхает Мефистофель, оглядываясь назад, на радующихся маленькой, но значимой победе своих. — Слушайте, я в душе не ебу, как мы будем торговаться со Змееносцем, но с Сатусом что-то решать надо.              — Надо, — с раздражением морщась, повторяет Фелиос. — Ира мертва. Да, мы не были закадычными друзьями, но праздновать то, что выжил, буквально в день её смерти… Не могу, — качает головой Адриан, жмурясь. — Сатус натравил на нас убийц, и прошу, давайте поступим с ним так же, дадим отведать собственной похлёбки.              — Я всё ещё хочу верить в силу любви и дружбы…              — Поэтому я и прошу, — буравя взглядом Мефистофеля, обрывает Адриан. — Не с ним. К хуям любовь и дружбу, не заслужил.              — А чем заслужил Леви? — внимательно щуря глаза на Фелиоса, тянет Мефистофель.              — Не знаю, — пожимает плечами Адриан. — Не я принимал то решение, а Андрей всё-таки был более добросердечным. Ну и в большей степени это было решение Дани.              — Знаешь, Адри, — тянет Поперечный, вылезший из тени прямо бок о бок на диванчике с дёрнувшимся Фелиосом. — Я ознобом по спине чувствую, когда ТЫ говоришь обо мне.              — Какая интересная способность, — нервно усмехается Адриан. — Но ты ошибся, мы не говорили…              — Даже не пытайся, — качает головой Даня, резко щуря на Адриана глаза. — Что за унылые лица? Ха-ха, а у вас чё случилось? — иронизирует со смехом, сам понимает, как тупо его вопрос в повисшей атмосфере неопределённой напряжённости прозвучал. — Ссытесь из-за Разочароватуса или из-за комбо «Жареная рыба»?              — Комбо жаренная… Даня, блять, — срастив, фыркает со смеху Адриан. — Не называй их так.              — А как? Огненный долбоёб и дебил со дна океана. Жаренная рыба. Логично же.              — Рыбки захотелось, — бормочет Джон, тяжко вздыхая. — Почему ты дал второй шанс Левиафану? — встряхивая головой, возвращает себя в реальность Колбрис. Эх, сейчас бы сесть на корабль, уплыть к хуям, выбросить сеть за борт, порыбачить, а не вот это вот всё…              — Второй шанс Леви, а, теперь ясно, почему всплыло моё имя, — буркает Поперечный. — Я видел его память, херово ему было, про него все забыли, бла-бла-бла, вся хуйня, жалко мне его стало. Вот и вся история.              — А если увидишь память Рафаила… Какова вероятность, что и его жалко станет? — дёргает бровью Мефистофель. — Или ты скорее себя перекроишь, чем найдёшь причины его понять? Настолько тебе отвратителен, ириска…              — Ничего. Личного.              — Разве? — наклоняя голову набок, усмехается Мефистофель.              — Не нагнетайте атмосферу, и без того как-то хреново на душе, — тяжело вздыхает Адриан.              — У тебя больше нет души, — как бы между делом решает обозначить Даня.              — Это ужасно звучит, — морщится Адриан. — Но да похуй. Что там по офренде? Слышал что-нибудь от Серёжи?              — Слушай, — с тяжким вздохом начинает Даня, но замолкает сразу же на добрую минуту. — Серёжа готов хоть через час её провести, — всё-таки продолжает, — но я сказал, что это будет, ну наверное, как-то не к месту? Я имею в виду, если мы такие: «Так, вечеринка по случаю спасённой жизни Адриана закругляется, пиздуем на похороны Иры, ебальники всем скорбные — срочно!». Такое из огня да в полымя… Для психики, мягко говоря, не очень здорово.              — Да тут всё для психики не очень здорово, — тихо усмехается Адриан.              — У тебя серотониновая яма, что ли? — резко щурится Даня. — Что за упаднический настрой?              — Вот и мы о том же, — всплёскивает руками Колбрис.              — Или дело не в том, что случилось, — тянет с зарождающимся подозрением Поперечный. — А в том, что должно случиться. Скажи «нет», Адриан, я очень тебя прошу.              — Ну раз ты просишь, — с ухмылкой тянет Адриан.              — Блять, — страдальчески вздыхает Даня, поднимая взгляд к потолку. — Какие-то новые пророчества открылись?              — Скорее добавилось больше деталей, — медленно кивает Фелиос.              — Рассказать можешь? — в ответ на Данин вопрос Адриан лишь качает головой, грустно улыбаясь. — Понятно. А хоть намекнуть? — снова качают головой. — Понятно, — ещё более недовольно фыркает Даня. — Ну что сказать? Ждём новой хуйни. Хотя и так ждали. Ненавижу эту хуйню с пророчествами…              — Да, я тоже, — блекло улыбается Адриан. — Я тебе больше скажу, Андрей тоже не в восторге был. Его, знаешь ли, за всё это ангелы кромсали так-то, так что можно и побольше благодарности проявлять, мы это не выбирали.              — Да я же не в упрёк вам, — спешит оправдаться Даня. — Он… Они сильно мозги ебут? — осторожно интересуется Поперечный.              — Андрей и Лорд? Нет, не сильно, я бы даже сказал, вообще не ебут, — качает головой Адриан.              — Личности не объединились, значит, — тяжело вздыхает Мефистофель. — Ну и какого хера?..              — Я начинаю думать, что это не моя какая-то личная аномалия, не моя болезнь или дефект повреждённого сознания, — тянет Адриан, пожимая плечами. — Мне начинает казаться, что это всё из-за аномалии Гавриила.              — Мне тоже частенько любую хуйню на него скинуть хочется, но давай не будем этим заниматься, — весело усмехается Даня.              — Нет же, дело не в перекладывании ответственности на Гавриила, просто… Все демоны, что были хотя бы в одной жизни людьми с дарами, оказались в итоге с видоизменёнными способностями, так? Виктор — демон, но почему-то сохранил некоторые способности медиума. Ты — демон, но носишь проклятие Вестника смерти в странной, видоизменённой форме. По Олесе и Арсу сложно судить, потому что их демонические способности — то же самое, чем они обладали с дарами: управление эмоциями и душами плюс управление Проклятыми. Что, если с пророками тоже произошёл какой-то сдвиг? Пусть и с бывшими пророками — не важно.              — Думаешь… Расколотость сознания — это что-то вроде проекции прежней способности в виде общения с бывшими воплощениями? — хмурится Даня. Адриан щёлкает пальцами с тихим «именно». — Но в таком случае и у Салиха должно… Салих!              — Не зови так резко, так и демоном поседеть можно, — бурчит Салих, оказавшийся по тени у стола. — Что такое?              — Прости за нетактичный вопрос, но тебя совершенно случайно голоса в голове не мучают? — тянет Даня.              У Салиха на глазах вытягивается лицо. Он бегает взволнованным взглядом по смотрящей на него с ожиданием, сидящей за столом четвёрки. Отводя взгляд в сторону, Салих протягивает совершенно неубедительно:              — Не-е-ет?..              — Салих, твою мать! — вскакивает из-за стола Даня. — А ну выкладывай давай!              — Выкладывать? — изламывает брови Салих, смотря на Поперечного. — Нечего выкладывать, Даниэль, мой карманы пустеть. Ничего, — демонстративно выворачивает карманы брюк Салих.              — Не прикидывайся дурачком, рассказывай, блять!              — Пустой карманы, нечего, — качает головой Салих.              — Нахуй мне не сдались твои карманы, — фырчит Даня, силой усаживая Салиха за стол. — У тебя голоса в башке? — шёпотом, на грани раздражения шипит, пригибаясь к Салиху.              — Я думать, это советы Всевышнего.              — Ты. Идио-о-от, — зарываясь пальцами в волосы, стонет обречённо Даня.              — Нет. Я верующий.              — Одно другому не перечит, Салих, — фыркает Даня. — Ладно-ладно, молчу, — поднимая ладони в сдающемся жесте, тянет Поперечный, ловя на себе испепеляющий взгляд. — Так ты слышишь, э, голоса, дающие тебе советы?              — Я бы говорить, что это один голос, — буркает недовольно Салих.              — Возможно, голосов всё-таки много, но они воспринимаются как один, — предполагает Адриан. — Судя по всему, ты из жизни в жизнь не особо менялся. Э, я это в хорошем смысле. Я к тому, что Салих может слышать голоса разных воплощений, но, поскольку он был, скажем так, типом ровным, он не различает воплощение от воплощения, это у меня этот ебучий арт-хаус с десятью совершенно разными личностями.              — Так, хорошо, допустим, — притормаживает Даня. — Если это действительно фишка бывших пророков в реалиях изменённого аномалией мира, почему ты остался только при Лорде и Андрее? Разве не должны были тогда быть вообще все воплощения?              — Ага, чтобы я совсем ёбнулся, — вздыхает со свистом Фелиос.              — Ты считать, что мы слышать голоса прежних воплощений? — хмурится Салих.              — Ну, я уж точно, а вот насчёт того, какие голоса у тебя, не ручаюсь. Без обид, Салих.              — Многое мы сейчас наверняка знать не можем, — задумчиво тянет Салих. — Но в вашем окружении есть один действующий пророк, у неё могут быть ответы.              — К тому же вы дружили, — активно кивает Даня. — Да и… Кое-кто её зачем-то притащил, — морщится Поперечный, косясь на сидящего с Пашкой за одним столом Гавриила. — Зачем он здесь?.. Не хочу портить тебе настроение, но он же тебя на дух не переносил, а как праздновать, как бухать, так всегда за?              — Ты про Гавриила? — тяжело вздыхает Адриан. — Его присутствие сейчас меня меньше всего волнует. Если разбираться в тех, кого бы я не хотел видеть на своём празднике посмертной жизни, так это Самди. Он глава банды, превратившей последнюю из моих жизней в ад, но не-е-ет, выпивает за моё здоровье… Лицемер ёбаный, — неприязненно фыркает Фелиос, буравя взглядом столик, за которым расселись Зар, Гавриил, Асми и Самди. И Пашка с ними, ну и компания, может, её там держат в заложниках? Может, пора вмешаться? Пора спасать?              — А ты чего не сидишь за общим столом клуба «Бывшие лучшие подружки»? — глядя на тот же стол, тянет Даня и переводит свой взгляд к Мефистофелю. — Двадцать два века их не видел, я бы на твоём месте от них не отлипал.              — Как только весь пиздец будет улажен, вот тогда я и буду радоваться налаживающимся отношениям нашего «Биттлз», — отмахивается Меф. — А сейчас вот держусь поближе к тем, у кого такое же желание: разобраться с проблемой, — взмахивая ладонью в сторону улыбающегося Адриана, заключает Мефистофель.              — А мне кажется, что ты держишь дистанцию, потому что боишься, что акт примирения Асми с Самди — дело слишком уж временное, — в лоб говорит Даня.              — Не без этого, — даже не пытается упираться Меф, пожимая плечами с тяжким вздохом. — Думаю, мы все этого боимся, ириска, Асми с Самди в том числе. Сейчас их отношения… Нет, прости, я не могу сказать, что они «налаживаются», они скорее… Они вели себя так, когда друг друга впервые увидели, — горько усмехается Мефистофель. — Эта неловкость, странные разговоры не пойми о чём, только безопасные темы. Они не возвращают дружбу, они пытаются перестать быть друг другу незнакомцами, которыми снова стали за эти века.              — Во-первых, мне даже как-то странно думать о том, что Асми с Самди притирались друг к другу первое время, а не поладили с первых минут, бросившись в пучину алкоголизма и разврата, — с усмешкой тянет многозначительно Даня. — Во-вторых, становиться заново друзьями, чем тебе это не синоним «налаживания» отношений?              — Не знаю, как-то неловко всё это, некомфортно, — тяжело вздыхает Мефистофель. — Я младший из Первейших, если вообще в нашей семье существует понятие «младший», ведь до моего создания не было самого понятия Время. Допустим, я младший, но… Я знал Асми всю свою жизнь. Я знал Ди с его сотворения, да, не сразу заобщались, но я его видел, я за ним наблюдал. Не без паранойи, не буду спорить, всё-таки он был назначен единственным, кто способен отправить дух бессмертного по ту сторону. Я помню, как меня принял в Пустоте Асми… Помню, как меня успокоил Бельф… Как подбодрил Ал… Я помню, как впервые меня пригласил «на стаканчик» Ди. Я помню те времена, когда мы ещё были только втроём: я, Асми и Ди, а потом словно из неоткуда появился Гаври. Честн слово, я был уверен, что его ангелы к нам шпионить направили, был уверен, что он крыса, а потом он привёл Лазаря… Я это всё к тому, чтобы ты понимал, какие мы старики, ириска, — улыбается грустно Мефистофель. — А с этим к тебе должно прийти и понимание того, насколько время отяжеляет груз всего пережитого, всего пройденного, всего, что случилось между Асми и Ди. Двадцать два века — не миллиарды лет, конечно, но… Это двадцать две или двадцать три человеческих жизни. А они всё молчали… Без обиды и грызни в прошлом им понадобилось около века, чтобы друг к другу привыкнуть, а сейчас? Что-то мне подсказывает, что за век им снова комфортно друг рядом с другом не станет.              — И… что? Это повод избегать их? — непонимающе хмурится Даня. — Бля, я понимаю, тебе физически больно от всего этого дерьма, от их разборок, понимаю, Меф, правда. Просто мне кажется, что именно твоё содействие может ускорить этот процесс. Я сидел с ними за столом до того, как к вам пришёл, слушал их разговоры, и знаешь что? Неловкости между ними становится куда меньше, когда они слушают что-то от Гаври, реагируют на его бредни вместе. Неловкости в разы меньше, когда они оба в шутку начинают припоминать Зару его древние развратные времена… Вот поэтому я ушёл с такой радостью от их столика, — морщит нос Даня. — В общем, вы все дружили, но не все разосрались в пух и прах, разосрались только Асми и Самди, а ваше присутствие рядом — твоё, Зара, Гаври — это помогает им почувствовать ту самую комфортную среду, которая ускоряет процесс заживления.              — Я буду рядом с ними, как только мы разберёмся со всей нависшей над головой хернёй, обещаю, — грустно улыбается Мефистофель.              — Я боюсь, что ты будешь всегда находить проблемы, из-за которых «придётся» откладывать, — тяжело вздыхает Даня. — Но ладно, немаленькие, разберётесь, — резко встряхивается, оживая. — О чём мы вообще? Ах да, сейчас притащу сюда пророчицу.              — Есть ещё кое-кто, кто меня напрягает, — бегая хмурым взглядом по клубу, тянет встревоженно Адриан.              — Кто ещё из нежелательных гостей присутствует?              — Меня волнует то, что один из желанных отсутствует, — качает головой Адриан. — Где Женя? Он ведь был тут.              — Может, пошёл по делам «Цербера»?..              — В таком состоянии??? С Молохом в теле? — возмущается Адриан. — Секундочку, — бормочет, открывая через оптику список контактов. Ищет телефон Барского и набирает. — Недоступно, — бледнея, выдыхает Фелиос. — Куда он смылся?              — А у нас нет варианта, что Молох мог его куда-то?..              — Скорее всего так и есть, — прерывает Даню Адриан. — Но в таком случае волноваться не стоит. Серьёзно, с Молохом есть определённые проблемы, но он пообещал мне. Он говорил, что сможет подлатать Жене свет души… А что насчёт Виктора? Женя отдавал ему крупицу души, чтобы создать дополнительную защиту от распространения заразы. Эта крупица всё ещё у него?              — Если так, то стоит попросить вернуть, — кивает тут же Мефистофель. — Человеку она сейчас нужнее, болезнь ежевичку миновала, так что… Прости, я не разделяю твоего спокойствия насчёт Молоха от слова совсем. Как он может ускорить процесс регенерации света души? Ему подобные только жрать его могут!              — У Молоха есть один, м, человек для этого, — неуверенно тянет Адриан. — Меня волнует в большей степени то, что они решили не предупреждать… Возможно, Молох счёл промедление слишком губительным, вот и решил не тратить время на объяснения… Хотя всё равно напрягает. Ты же можешь найти их по запаху?              — Да, думал уже, что не предложишь, — кивая, встаёт из-за стола Мефистофель. — Блять… Мне бы и с Леви разобраться, но, ладно, ладно, человек в более небезопасном состоянии.              — С Леви всё нормально, а о каком человеке речь? — спрашивает подошедший Дима.              Он только сейчас вернулся из клиники, куда проводил искавших Рафаила ангелов, видел своими глазами и настрой ангельской братии, и состояние (физическое и ментальное) Левиафана. Не раскидываясь подробностями, не желая, впрочем, как и всегда, лезть в чужое грязное бельё, Поз заверяет, что у Леви всё нормально, одной фразой и убеждающим взглядом глаза в глаза.              — Что ж, раз Леви в порядке, то лучше бы сконцентрироваться на Молохе, — кивает самому себе Меф. — Можете на меня положиться, — усмехается, показывая большой палец, и уже наполовину уходит в тень, но его останавливает, ловя за локоть Колбрис.              — Может, нам лучше с тобой?              — Лучше останьтесь на вечеринке, празднуйте, — глядя с улыбкой на обеспокоенных Джона и Адриана по очереди, просит Мефистофель. — Молох для меня не опасен, поверьте. Никогда не был опасен, а с учётом того, что сейчас он ослабевший, тем более.              — Мне он не казался ослабевшим, — хмурится Адриан.              — Потому что ты не знал его в Древние времена, — пожимает плечами Меф. — А я знал… Если он и правда помогает Барскому от чистого сердца, это ещё не гарант безопасности. Молох часто… Он не понимал цену, последствия, действуя из своего эмоционального альтруизма, он часто делал только хуже. Он буквально олицетворение фразы «хотел как лучше, получилось как всегда». Он… Сам тот ещё ребёнок, — со странным, отстранённым взглядом вздыхает Мефистофель. — Так что лучше бы мне за ним присмотреть, побыть нянькой, — встряхиваясь, посмеивается Меф. — Не скучайте-е-е, — тянет он, улыбаясь, уходя всё-таки в тень.              — Вроде, успокоил, но всё равно тревожно, — вздыхает тяжко Колбрис.              Мефистофель ушёл, а за столом с Даней остались сплошные саркастичные язвы. Серьёзно, Адриан, Салих, Колбрис, Поз — на кого Меф Даню оставил? Ему как эту компанию вывозить вообще? Он пытался увести тему от чего-то тревожащего, взбодрить, развеселить, а по факту натравил этих насмехающихся стервятников на себя. И вот правда же хотел их поддержать, но теперь Дане нужно, чтобы кто-то поддержал его, потому что лицо горит с такой силой, что сейчас, наверное, случится инсульт.              С бурчащим «вы чё его буллите?» к их компании присоединяется Антон, и после его прихода даже дышать легче становится. Да, часть язвительного нападения попросту теперь направлена на Шаста, а с ним и на Арсения, которого он притащил с собой, но хотя бы не один Даня в центре обсуждения. В целом, позже к столу стекаются и остальные свои, так что по пропорции язвы к миролюбивым первые сильно проигрывают внутри сегодняшнего праздничного настроя всей компании.              Как бы ни хотелось праздновать и отдыхать, но тема перетекает к вопросам, проблемам насущным довольно быстро и резко, без предупреждения и ментальных подушек безопасности. Самди нужно вернуться во вселенную, где был заточён всё это время Сатус, чтобы всё-таки собрать полную информацию, а не обрывки, которые они наскребли впопыхах. Асмодей поднимает вопрос сидящего на носу мероприятия в виде презентации «Арасакой» нового проекта: каким составом всё-таки, кого и как они собираются отправлять; точно ли у нетраннеров получится подстраховать отправленных по Сети; кого отправить будет безопасно и при этом разумно для сбора информации? Вопросов много, а времени для решения — с гулькин нос.              Презентация проекта, над которым, сидя под крылом Сатуса, корпел Бехемирон с учёными «Арасаки», уже завтра вечером по тамошнему времени. При этом в обед того же, завтрашнего дня Серёжа будет собирать всех в «Эль койот коха» на офренду по Ире. Даже тем, кто не шибко был знаком с Зарёй, хочется присутствовать на похоронах, потому что… потому что это важно, и не надо тут ничего объяснять. И при этом, получается, сразу же после офренды им придётся настраиваться на рабочий лад и переться в гнездо шершня, чтобы получить больше информации…              — Мероприятие перенесли на вечер послезавтра, — сообщает объявившийся позади Асмодея Михаил. Салазар едва успевает удержать Асми за плечи, не позволяет херовым рефлексам сработать против нового, еще не закрепившегося союза с Михаилом.              — Перенесли, значит, — морщится Адриан. — Интересно, почему же? Неужто кое-кто чутка запаниковал и решил потратить на совершенствование защиты побольше времени?              — Там дело не в усилении мер безопасности, а скорее… В реставрации здания? — неуверенно тянет Михаил. — Вы не видели? Это было уже в новостях и… Ладно, вижу, вам было не до этого, — отмахивается, подтягивая к столу стул, усаживаясь. — Так… А где Меф?              — Тот же вопрос, — щёлкает пальцами Асми.              — Ушёл следить за Молохом, который свинтил в Женином теле без предупреждения. Не отвлекайтесь от темы, — хмыкает с усмешкой Фелиос. — Неужто Женя настолько похерил здание, когда пошёл разбираться?              — Не только, — качает головой Михаил. — В новостной сводке нет никаких объяснений, всё скинули на нападение террористической организации… И я тоже подумал сначала, что это медиума аж целой организацией окрестили, но есть кое-что ещё. Первый этаж пострадал от взрывной волны, и, к моему сожалению, я знаю, что медиумы на такое способны…              — Говоришь так, словно на тебя нападали так меди… А, точно, — осекается Арсений. — Ты был среди тех, кто напал тогда на дом Виктора.              — У меня не было цели вредить Брагинским и их имуществу, там был Диббук, а они его защищали, — тяжело вздыхает Михаил, качая головой. — Но эти медиумы не первые, пытавшиеся меня атаковать, и, уверен, не последние. В общем, да, на первом или даже первых двух этажах при рассматривании повреждений я узнал последствия энергетического выплеска медиума, но вот это, — Михаил показывает на телефоне фотографию башни «Арасака» с другой стороны. С середины здания по верхний этаж стёкла напрочь отсутствуют. — Это уже не ваш медиум постарался.              — Судя по обломкам что-то проломило стекло снаружи, — бормочет удивлённо Адриан, подтягивая руку Михаила с телефоном поближе к своему лицу. — Удар был не изнутри, и это был не взрыв, ничего сгоревшего не вижу… Будто бы… Чем-то просто выдавило стёкла снаружи. И да, именно выдавило, не выбило, — очерчивая пальцем повреждённый участок башни, потерянно хмурится Адриан. — Если бы это были первые этажи, я бы предположил, что океан буйствовал, но никакая волна не поднялась бы так высоко.              — Если только кто-то не помог ей подняться, — многозначительно тянет Михаил, перелистывая фотографию на видео, где видно, как из океана поднимается огромный пласт воды, которая распределяется по нескольким этажам настоящей стеной. А потом выламывает стёкла, просачиваясь волной внутрь.              — Леви, — в один голос говорят Асмодей с Бельфегором. Асми — непонимающе, Бельф — почти испуганно.              — И не только, — пролистывая чуть вперёд видео, хмыкает Михаил. Теперь видно, как из пустого окна на несколько секунд вырывается язык пламени, быстро растворяющийся в воздухе. — Это ведь был не твой огонь, не так ли, Асмодей?              — Мой не такого цвета, этот красный, — морщится Асми. — Это огонь…              — Рафаила, да, — вздыхая, сдержанно кивает Михаил, убирая телефон в нагрудный карман рубашки. — Кто-нибудь вообще знает как они с Левиафаном?.. Почему они?..              — Ой-ой, вы что хотите посплетничать о братиках у них за спиной? — с улыбкой мурчаще спрашивает парящая в воздухе голова Гавриила.              — И давно ты тут?..              — Отошёл на минутку, чтобы забросить пророчицу домой, а так я всегда тут, — хлопает непонимающе глазами Гавриил, полностью материализуясь. — Сплетничать нехорошо-о-о, это разве не один из грехов, братец?              — Если он не хочет сплетничать, значит, ему это невыгодно, — хмыкает Самди, щуря на невинно улыбающегося Гавриила глаза. — А это значит, что он что-то знает.              — М-м-м, я много чего знаю, — тянет, фактически поёт Гаври, — но тут дело в том, что я знаю того, кто знает об этом больше, и это даёт понимание, что лучше не лезть. Когда он просит не лезть, я не лезу.              — Это с кем ты такой послушный? — горько усмехается Даня.              — С Мефом, — тихо говорит Асмодей, хмуро глядя на Гавриила. — Значит, Меф знает, Леви ему что-то рассказал, так?              — Да-а-а, но Мефи сказал, что это секретик, так что…              — Гиблое дело, — сникает Асми. — Ничего не расскажет.              — Хоть кто-то же должен уметь хранить тайны, — смеётся Гавриил, вытягивая из пространства цыплёнка и зачем-то усаживая его на цилиндр Самди. — Так… Мне не нравится этот взгляд, я его ещё не увидел, но уже почувствовал, — обречённо улыбается Гаври.              Даня думает, что речь о Самди, который должен бы беситься, что его шляпу пытаются сделать гнездом для цыплёнка, но Барон как раз таки спокоен. На эмоциональные вспышки после драки с Асми в нём, видимо, не осталось на сегодня сил. Даня думает, что как-то «не так» на Гавриила может смотреть Адриан, у которого с архангелами и лично с Гавриилом счёты, но Фелиос в большей степени сейчас заинтересован собственными мыслями: явно раскидывает какие-то планы внутри своей головы, уткнувшись взглядом в стол. И вот бегает Поперечный взглядом по сидящим за столом, всё нормально, нормально, а потом на одной физиономии глаза прямо-таки спотыкаются. У Дани уже заранее ёкает сердце. И вот звучит Оно, самое страшное:              — У меня появилась идея, — разумеется, звучит от Арсения.              — Да твою же мать, — пришибленно сгорбливается Гавриил.              — Насколько далеко ты можешь заходить в изменениях внутри Книги Жизни? — с напором спрашивает Арсений. — К чёрту мелкие иллюзии типа достать цыплёнка из воздуха и прочую такую фигню. Если ты смог изменить реальность, превратить мир буквально во вселенную «Киберпанка», ты ведь вообще не ограничен, так?              — Только в развитии, — не сдерживается от комментария Бельфегор.              — К чему такие вопросики, Психея? — обречённо улыбается Гавриил.              — Что нам мешает провернуть трюк со стиранием Сатуса через Книгу Жизни? — разводит руками Арсений. — Просто… Не знаю, вычеркнуть его имя, удалить его из кодов и…              — Нет, — без тени улыбки, с ощутимым раздражением и потемневшим взглядом осекает Гавриил.              — Что? Почему? — всплёскивает руками Арс. — Это же буквально раз плюнуть! Просто удалить сущность из кодов, будто бы её никогда не существовало и… Всё на этом.              — А ведь правда, — хмурится Даня.              — Нет, — снова шикает Гавриил, испепеляя Арсения с Даней взглядом. — Так не делается. Это неправильно, неосуществимо. Это. Невозможно.              — После всего, что ты делал с реальностью, ЭТО — невозможно? — подключается к общему негодованию Асми.              — Вы явно не догоняете, да? — холодно смеётся Гавриил. — Нет. Разговор окончен.              — К чёрту, — фыркает Самди, прикрывая глаза. — Не обессудь, но по вопросам Книги Жизни я лучше спрошу у сестры.              — Да ради бога, получишь тот же ответ, — спесиво фыркает Гаври, складывая руки на груди.              Прикрыв глаза, Самди взывает к сестрице Муэрте, и не проходит и пяти секунд, как она является по зову. Начинает сразу с предостережения, говорит, мол, рада за Адриана, поздравляет его со спасением души (в каком-то роде), но, если сейчас окажется, что Самди вырвал её с работы для пьянки, когда у них проблемы с Барьером, она ему голову свернёт. Самди, разумеется, фыркает высокомерно, глаза закатывает, не спешит объясняться, кажется, даже дуться начинает, но, благо, Арсений с Даней объясняют всё сами.              — Стереть его из Книги Жизни, — задумчиво повторяет Мори. — Мы никогда так не делали, я не могу ручаться, чем это может обернуться, — хмурится она, а Гавриил за её спиной деловито кивает с видом «я же говорил». — Возможно, вылезут какие-то новые аномалии, погрешности, но… Так ли это будет критично на фоне того, что у нас и так есть?              — Что? — выпячивается на Смерть Гавриил.              — Почему ты вообще против этого? — не понимает Мори.              — Вы реально не понимаете? Или разыгрываете меня? — всплёскивает руками Гаври. — Вы же все, сука, выяснили, что из себя представляют Первейшие! Вы знаете, что вы Крупицы божественного сознания. Нельзя просто стереть часть сознания Бога!              — Что-то не замечал в тебе раньше верности Отцу, — подозрительно щурится Михаил.              — Дело не в верности, а в здравом смысле!              — У тебя? Здравый смысл? — высоко вздёргивает брови Бельфегор, качая головой с отсутствующим взглядом. — Ну-ну. Очень смешно, Гавриил.              — Если мы сотрём эту Крупицу из Книги Жизни, если уничтожим этого Первейшего из истории, как по-вашему Книга компенсирует это? — с натянутой улыбкой спрашивает Гаври. — Если Разочарования во плоти никогда не существовало в виде отдельной сущности, куда же оно денется? — давяще тянет Гаври тем тоном, каким дают уже очевидные подсказки неразумным детям.              — Вернётся к Богу, — жмурится Арсений. — Если Сатуса не существовало отдельно, значит он остался разочарованием этим миром внутри самого Бога…              — Да ну-у-у, то-то же, пять баллов, Арсений, пять баллов, — злорадствует Гавриил. — Ну так и что? Как вы думаете, что для нас опаснее: маленький мальчик Разочароватус со странными способностями и наклонностями? Или сам Бог, горящий изнутри желанием перекроить наш мир по своему видению Идеала?              — А если… Если просто отмотать до того момента, как Самди по своему незнанию освободил его? — нерешительно предполагает Салазар.              — Я не властен над временем, Зар, никто не властен, — качая опущенной головой, вздыхает Гаври. — Предупреждая следующие ваши попытки торговаться, забросить его обратно в ту вселенную, переписав что-то в Книге Жизни, опять же чреватая идея. Последствия… предсказуемы, и мне они не нравятся.              — Если Книга Жизни — это компьютер, если всё это работает как программа, через коды, поделись с нами этим языком программирования, — просит Арсений, указывая на себя, Даню и Виктора. — Мы проворачивали и не такие штуки с программами, умеем находить лазейки и…              — Подойдёте к Книге Жизни — я вас испепелю, — с непроницаемым взглядом чеканит холодно Гавриил. — Ясно?              — Какого?.. То есть ТЕБЕ можно, — раздражается Даня, — а другим уже…              — Вы. Не. Уполномочены.              — Как и ты, Габриэль, — вмешивается потерянно Смерть.              — Если у меня есть эта способность, эти умения, значит, Он дал мне эти полномочия.              — В таком случае, если мы разберёмся с этими кодами, то Он и нам дал эти полномочия! — подрываясь на ноги, раздражённо взмахивает руками Даня.              — Я всё сказал, — без единой эмоции произносит Гавриил, пусто глядя на Поперечного. — К Книге Жизни не суйтесь. Вы понятия не имеете, как она работает. Если что-то сломаете, если что-то повредите… Я не могу этого допустить.              После этих слов Гавриил исчезает.              — Какого хера это вообще было? — возмущается Даня, бухаясь на диван.              — Самди, — бегая задумчивым взглядом по столу, тихо окликает Арсений. — Когда будешь возвращаться в ту вселенную… Узнай не только про Крупицы, Сатуса и нашу ситуацию… Узнай, пожалуйста, что из себя представляет Гавриил.              — Что? Бросьте, мы знаем его вечность, — фыркает Асмодей.              — Да… И именно Гавриил в прошлой моей жизни заставил меня задуматься о том, что я вообще знаю о тех, кого я, точно так же, знаю целую вечность, — качает головой Арсений. — В любом случае проверить ведь ничего не стоит.              — Что есть, то есть, — пожимает плечами Самди. — У Гавриила много… странностей, самых разных странностей, но а кто из нас без них? В любом случае, если что-то такое попадётся на глаза, то почему бы и не порасспрашивать Короля Горы.              — Как по мне, Гавриил даже сейчас особо не отличился, он вечно выкидывает нечто подобное, — фыркает Бельфегор. — Он антоним слову «логика», так что не пытайтесь искать в его действиях какую-то закономерность или, ещё хуже, смысл. Меня куда больше волнует Леви…              — Ну разумеется, — тяжко вздыхает Аластор. — Слушай, я не знаю, что именно сыграло с тобой эту шутку, Эльза, но посмотри правде в глаза: Леви — не ребёнок, не младшенький, за которым надо бегать курицей-наседкой. Может, он младше нас, но за его плечами миллиарды прожитых лет и…              — И большую часть из них он провёл на дне океана, — прерывает Бельфегор, хмурясь.              — Да какая разница вообще! Это не делает его ребёнком, — на страдальческом стоне тянет Аластор. — В конце концов даже Меф младше него, но ты же не видишь в нём ребёнка!              — Не говори так, — вылупливая на Аластора глаза, возмущается Асми.              — Что? Боже, а с тобой что не так? Меф младше Ле…              — Не-а!              — Он младше, Асми! — спорит уже раздражённо Аластор. — Леви старше Мефистофеля, старше Михаила, Самди, Салазара, Смерти, — тыча во всех подходящих из тех, кто сидит за столом, тараторит Ал. — Старше всех ваших низших демонов вместе взятых, но вы даже к демоническим младенцам относитесь как к взрослым, в отличие от Леви! Рыжий прожил от силы два века, и ты говоришь с ним, как с равным, Асми, — тыча в Даню, улыбается дёрганно Аластор. — А за плечами Леви миллиарды прожитых лет!              — Но он… он же совсем…              — Всё из-за вас, — фыркает Аластор. — Из-за того, что вы видите в нём ребёнка. Он пытается доказать, что на одном уровне с вами: не отстаёт от твоей тупорылой смелости, не отстаёт от твоих научных открытий, — указывая то на Асми, то на Бельфи, чеканит Аластор. — А вы всё равно пытаетесь из него какого-то немощного сделать. Да, он проебался, слетел с катушек, а кто из нас — нет? Или не я в Тёмные времена выкашивал людей на войнах тысячами? Или не Вельзу во время Святой войны был Царём тёмных царей и повёл войной кучу тварей вроде Молоха? Или не ты, Асми, перебил на этой же войне столько ангелов, что их численность хорошо, если только вдвое, сократилась? Про снежинку мне сказать нечего, он просто жертва обстоятельств, — трагично вздыхает Аластор. — Наши «приходы», Асми, то, как мы выходили из себя, жизни скольких существ мы забрали — хочешь сказать, Леви проебался сильнее, чем мы?              — Если сравнивать ущерб от ваших «приходов», то Леви на вашем фоне просто чуть-чуть расстроился, — хмыкает горько Бельфегор.              — Вот и я о том же, — мрачно усмехается Аластор. — Давайте не будем лицемерить.              — Он напал на нас с Люцифером, — буравя Аластора взглядом, говорит Михаил.              — То есть поддержал семейную традицию Первейших! — громко смеётся Ал, всплёскивая руками. — Кто из моей семьи НЕ нападал на тебя, Михаил? — с усмешкой мурлычет Ал. — Святая война — на тебя нападал и я, и Асми, и Вельзу, и Велиал. Ты заявился после выходки Гавриила с гибридами в лабораторию беловласки — и он тебе рыло начистил. Так что не делай вид, что Леви — злодей, раз поднял на тебя ручку, — нарочито жалостливым голосом, часто хлопая ресницами, тянет злорадно Аластор. — Лишь поддержал семейную традицию, вот и всё. А вот в том, что он с архангелом спелся… это уже против традиций семьи, — тяжело вздыхает Ал.              — Асми дружил с Гаври, так что Леви не первый, — напоминает Зар, мягко улыбаясь.              — Михаил, — окликает напряжённо пронизывающий взглядом Антон. — Ответьте мне, пожалуйста, на вопрос, — с отсутствующим взглядом и блеклой, натянутой улыбкой шепчет Шаст. — Хотя бы в одной жизни, хотя бы в одном веке случится такое, что мне и моим близким не надо будет бояться ангелов?              Михаил не выглядит раздражённым этим вопросом, наоборот, он кажется раненым, уязвимым. Зажимаются плечи, прячется взгляд голубых глаз.              Зар пытается одёрнуть, но Антон не слушает, продолжает препарировать отмалчивающегося Михаила взглядом. В этом вопросе слушать Салазара Антон точно не станет, потому что он один из тех, чья жизнь сейчас из-за ангелов под наибольшей угрозой.              — Я стал демоном впервые в 43-ем позапрошлого века — ангелы были угрозой. Нельзя взаимодействовать с людьми, нельзя отсвечивать, нельзя приблизиться к своим, а если кто-то узнает, что приблизился, от ангелов — крышка. С 1943-его до 2020-ого ничего не менялось. С 2020 по 2048-ой ничего не изменилось, казалось бы, мы прошли столько вместе, помогли с таким количеством тех же тёмных сущностей, делили проблемы, но нет… ничего не изменилось, ангелы всё ещё опасны.              — Антон, — взволнованно окликает Салазар, не прекращает попытки остановить, но это бесполезно.              — И вот, прошло больше века, я снова демон, а всё стало только хуже, — морщится Шаст. — Когда. Это. Закончится?              — Антон, перестань, — с большим напором, чем до этого, просит, уже почти требует Салазар. — Это фактически вопрос менталитета, ты не можешь просить об изменениях в том, что сложилось в культурно-историческом контексте и…              — Нет, — обрывает Зара Михаил, поднимая острый взгляд. — К чёрту культурно-исторический контекст, дело не в менталитете, а в критическом мышлении. Не знаю, наградил ли Отец им кого-то изначально, может, разве что Бельфегора, — грустно усмехается Михаил. — Всем же остальным надо было взращивать это в себе своими усилиями, а мы были созданы… Ангелы — это не дети божьи, даже не воины, это инструмент. Законотворческий, юридический, силовой. Инструмент.              У Михаила по лбу бежит строка с надписью «Мне пиздец не нравится это говорить, но я скажу!». Антон откидывается медленно обратно на спинку дивана, чуть успокаивает поднявшееся в груди раздражение. В теперешнем Михаиле он совсем не видит того, которого встречал прежде, даже с усилием воли, сознательно сравнивая, Антон не может связать теперешнего Михаила с тем, кого видел прежде.              — Только представьте, — горько усмехается Михаил, — если люди, которые хоть что-то сделали для получения власти, начинают от неё пьянеть, то что происходит внутри ангелов? Ты не проходил какое-то обучение, ты не сдавал экзамены на лучший балл, да даже связей никаких у тебя нет, ты буквально создан для того, чтобы следить за порядком. Вы хоть можете представить уровень раздутости их… нашего… нашего эго? Нашей гордыни? Не обучены, не избраны, не приложившие и толики усилий для своего положения, но при этом сразу же получающие в руки огромную власть. Это… ослепляет. Вам может казаться, что какие-то ангелы другие, но в итоге… мы все одинаковые. Как выяснилось, Гавриил тоже, вы сами слышали, видели. Этот взгляд… Не знаю, с чего он возомнил себя властным над Книгой Жизни, но я знаю этот взгляд, знаю эту гордыню. Вам не понравится, что я скажу, но даже те, кто, как кажется, становится другим среди ангелов, всё равно достаточно тщеславны. Просто у кого-то это тщеславие проявляется через чёткое, жестокое следование законам, а у кого-то — через их нарушение. Гавриил и Ла-Салазар — эти выходки лишь акт демонстрации собственной власти.              — Тут даже не поспоришь, не дуйся, Зарушка, — усмехается Асмодей. — Власть надо заслужить, но и это не конечная точка, её нахождение у тебя постоянно надо оправдывать.              — Верно, — тяжело вздыхает Михаил. — По сей день я видел лишь одного паранормального, прекрасно справляющегося с этим, — мягко улыбается Михаил, глядя на Мори. — Смерть, да, пожалуй, ты единственная при власти, кто блюдёт порядок и…              — Нет, я всё равно перешагиваю черту, — осекает Муэрта, морщась. — Если я позволяю себе делать исключение для «любимчиков», значит, я тоже не лучший образец.              — По крайней мере у тебя есть самокритика, — грустно усмехается Михаил. — Выходит, «идеального» лидера никто из нас вообще не встречал. Бывает ли такое вообще? Заслуженная власть, которая оправдывается с течением времени, лидер, который не подводит своих и действует из общих интересов…              — Я знать одного такого, — посмеивается Салих, качая головой.              — Только давай без твоего опыта взаимодействия с Богом, — смешливо фыркает Даня.              — М? Нет, Даниэль, я говорю о кое-ком, кого я бы поставил с Богом в противоположности, — с улыбкой мурлычет Салих. — Что? Нет идей?              — Он говорит о тебе, Дань, — подбивая Поперечного плечом, улыбается широко Антон.              — Что? Нет, — фыркает Даня. — Я уж точно не первый в топе лидеров. Косячить столько, сколько косячил я…              — Никто не говорить, что лидер не ошибаться, — с расстановкой, глядя Дане в глаза, говорит Салих. — Но лидер учиться на своих ошибках. Лидер адаптироваться, постоянно обучаться, всегда становиться лучше. Это про тебя. Когда мы встретиться впервые, я думать: «Это самый ужасный человек, которого я встречать за жизнь». Уже через пару дней, стоило только узнать… Я был готов умереть за этого «самого ужасного человека». Даже если бы Даниэль не быть морпех, их идеология жить глубоко внутри него. Семпер фай — всегда верен. Верен своему отряду, своим близким, своим людям, и при этом всём всегда верен самому себе. Если другим нужно лицемерить, играть другого, чтобы быть лидером, который хотят видеть другие, Даниэль просто… быть. Быть такой, как есть, и это… Ого, не знать, что ты мочь быть такой красный.              — Да иди ты, — сипит придушенно Даня, пряча лицо в руках.              — И никакой гордыня, — смеётся охрипло Салих, взъерошивая волосы у Дани на затылке. — Даже не понять, что я про него говорить с самого начала. Он не делать себя и свой отряд — единственно истинно правильными. Он видеть пороки и слабости, малодушие и трусость в тех, кого ведёт, но он не пытаться манипулировать, подчинить, давя на слабость, нет, он делать каждого рядом с собой сильнее. Когда мы собрали что-то вроде маленький отряд Сопротивления из бежавших из нацгвардии иракцев, он объединить нас со своим отрядом, не позволять скалить на нас зубы, хотя сам, пока не поверить, на чьей мы стороне, конечно, тоже душкой не быть, — посмеивается, качая головой, Салих. — Но это что-то вроде… обряд посвящения. При столкновении с Даниэль главное выдержать этот напор, а потом ты быть под такой защитой, которую даже Бог не обеспечить своим воинам. Я помню день, когда он выступать с вдохновляющей речью перед объединённым отрядом. И пусть я быть один иракец, который хоть и не очень хорошо, но всё же понимать английский, в тот день, даже без знания языка, его понимать каждый. Потому что Даниэль говорить сердцем, душой, а там…              — Я умоляю тебя, прошу, блять, просто помолчи две минутки, — зажимая усмехающемуся Салиху рот двумя руками, тараторит раскрасневшийся Даня. — Всё-всё-всё, хватит, ты зачем это начал вообще???              — Мы вообще-то слушали, — тянет Антон, едва-едва пряча улыбку. — Отпусти его, Дань, мы тут заряжаемся общей любовью к тебе так-то.              — Да завязывайте уже, — ещё гуще краснеет Поперечный. — Сил на вас нет…              «Завязывать» явно никто не настроен, потому что к Салиху, которому так и продолжает закрывать рот Даня, присоединяются и остальные. Фактически у каждого есть та или иная история о том, как Поперечный отличился (исключительно в хорошем смысле). Многие из бывших людей вспоминают о том, как Даня вытягивал из ада в жизни времён Второй мировой, как помогал, спасал в прошлой жизни Арсения-медиума, пропитавшегося Скверной, как помог Олесе с судом с психлечебницей, как прикрывал, отстаивая интересы каждого в последней жизни в Найт-сити. Всё это слишком неловко…              Слишком неловко, но, видимо, им недостаточно, хотят довести Даню до того состояния, когда он развоплотится, станет дымом от смущения. Асми присоединяется со своим горящим обожанием взглядом и это уже почти нокаут, благо, его прерывает Салазар. Даня ждёт отрезвляющей пощёчины, нового припоминания Заром того, как он с ним облажался, когда увидел в Салазаре врага и угрозу, но вместо этого Зар решает устроить исповедь о своём алкоголизме и нахваливать Даню, вытягивающего со дна бутылки. Нет, серьёзно, это невыносимо…              — А что насчёт того демона, Жара, — всё пытается выпытать Арсений. — Как ты заключил с ним контракт, Зар? И как они связаны с Даней?              — Контракт, значит, — приунывает Салазар. — Эта история выглядит так, будто бы я наступил на те же грабли, что и с пташкой…              — Ты вернул к жизни мёртвого? — морщится Шаст.              — Я предупреждал, что Книга Жизни всё равно компенсирует изменения, говорил, что через год скорее всего его жена, Настя, всё равно умрёт по какой-то причине, но Ване было плевать, — тяжело вздыхает Салазар. — Вам всем плевать, когда вас накрывают эмоции, — угнетённо бормочет Зар. — Я хотел отказать, я пытался, но он был так раздавлен и при этом так зол… Видимо, меня тоже захватили чувства, потому что Жар выглядел… У него были глаза пташки, такой же взгляд, как у него в тот день… Но не только Жар напомнил мне об Антоне, но и… Настя была журналисткой, вот правда, выбирать эту профессию с тягой к справедливости и правде в… Союзе? Это самоубийственно, — тяжело вздыхает Салазар, качая головой.              — В Союзе какого года? — потерянно уточняет Арсений.              — В новом, но ещё не изменённом вашим переворотом, в том Союзе, в котором ты жил большую часть своей последней жизни, — и снова Зар тяжко вздыхает, качая головой. — Её убили, Ваня нашёл её и… Вы знаете, как это происходит: человека заполняет на фоне отчаяния и боли «иррациональной» верой и он начинает взывать к любому, кто способен его услышать и что-то изменить. Я говорил, что даже если верну её к жизни, она не проживёт больше пяти лет, всё равно всё… Да…              — Жар сказал, что либо Зар даёт им с Настей ещё пять лет, либо он прямо сейчас выходит в прямой эфир на радио, рассказывает последнее журналистское расследование Насти, а значит, и он станет трупом к вечеру, — косо и горько усмехается Даня, складывая руки на груди. — Они были слишком честными, слишком открытыми, но… Жар был тем ещё «жаром», — усмехается Даня, коротко качнув головой. — Если Чёрный Пёс гавкал где-то из-за Великой Стены, из Сети, не пойми откуда, то Гепард хуярил по репутации тогдашней верхушке Союза прямо изнутри. От актёра озвучки к диктору главного оппозиционного радио-канала Сопротивления.              — В итоге, после становления демоном Ваня начал действовать ещё хуже, — вздыхает Зар.              — Лучше, — поправляет Даня. — Напористее, жёстче. Напропалую. Тогда он и получил эту кличку, стал Гепардом, не только из-за того, что в него оборачивается, а потому что мог исчезнуть из города так же быстро, как появился, мог оказаться за спиной новой жертвы с такой скоростью, что они даже моргнуть не успевали, как на них уже был собран лютый компромат, — посмеивается Даня. — Но в один день за ним пришли, — тяжело вздыхает Даня, уводя взгляд в сторону. — Куча демонов, думаю, да, сейчас я думаю, что это были ребята из «Цербера». Они пытались что-то предложить, но Жар увидел среди пришедших одно знакомое лицо, которое ему не понравилось, — кривится Даня, тряся нервно ногой под столом. — Ну и напал без лишних слов, ага, у Жара в голове жар, кто бы сомневался.              — Значит, так это произошло, — улыбается Арсений. — На него напала куча демонов, а ты, разумеется, не мог не вмешаться, поставил свою жизнь под удар лишь бы его прикрыть, да?              — Мою жизнь не так уж просто забрать, — вздёргивая подбородок, фыркает Даня.              — Не просто, но ты вечно упрощаешь, — тянет давяще Асмодей. — У него энергия была на нуле, я успел в последний момент.              — У меня всё было под контролем, — бурчит Поперечный. — Спасибо, Асми, но я бы справился.              — Его перехуярило молниями, всё тело было в ранах, — загибает пальцы Асмодей, — половина кожи была в ожогах, но да, да, у него всё было под контролем. Вот с того момента у нас договорённость, что он может забирать себе часть моей энергии. Хотя нет, — резко хмурится Асми, — эта договорённость была и раньше, но ты ей не захотел воспользоваться, потому что «Я сам!», да-да, точно.              — Выжил ведь, — тянет с улыбкой Даня.              — Не беси меня, рыжик.              — Значит, подставляться за своих тоже черта твоей души, — качает негодующе головой Салих. — За меня пулю словил, чуть не умирать. За Жара чуть не умирать. За кого ещё?              — Что-то мне подсказывает, что за каждого второго за этим столом, — хмыкает Виктор. — И за меня в том числе, но хоть без ноши в виде твоей души, и на том спасибо.              — К слову об этом, — оживает Адриан. — Осколок Жениной души у тебя до сих пор?              — Да, надо ему вернуть, — взволнованно вытягивается по струнке Брагин. — Я всё ещё очень обеспокоен тем, где он был тогда. Он выпал из тени, но как он там оказался? Кто его переместил? Если Сатус, то зачем? Если Барский под контролем, если его кровь, а значит он сам у Сатуса в подчинении, то нам стоит быть осторожными с ним.              — Он ничего не помнит, — постукивает пальцами по столу Адриан. — Я расспрашивал его об ощущениях этой потери сознания, но он сказал, что… Он будто бы просто моргнул. Сомневаюсь, что дело в Сатусе.              — Но если не в нём, то в ком? — склоняя голову набок, спрашивает Арсений.              — Возможно в ещё одном союзнике, которого я не знаю. В пророчествах был ещё кто-то, в более поздних, в последних пророчествах Андрея был… Да, я понимаю, — резко отвлекается на разговор с Сизым в своей голове Фелиос. — Но мне всё-таки кажется, что это был КТО-ТО, Андрей. Я понимаю, понимаю, но неужели не может быть исключения?              — В чём дело? — напрягается Даня.              — В пророчествах было что-то — я всё же склонен верить, что это был кто-то — некое роковое явление, которое спасает чёрного кролика, забрав в дым. И этот дым выбирался из того гибрида, который, как мы разобрались, является в пророчествах проекцией Мефа.              — То есть это Меф забрал куда-то Женю тогда? Но он был с нами в другой вселенной, — совсем теряется Арсений.              — Нет, это не сам Мефистофель, это скорее… Что-то связанное с ним. Не знаю, как именно связанное, но… У Мефа в заднице случайно какая-нибудь сущность не затерялась? — нарочито удивлённо спрашивает Адриан у Колбриса.              — Пока не проверял, — натянуто улыбается Джон.              — Думаешь, в Мефе может быть… Кто-то? — растерянно хмурится Асми.              — Или всё-таки что-то, — потирает брови над широко раскрытыми глазами Самди. — И так, и так звучит херово.              — Пророчества слишком многое искажают, — качает головой Михаил. — Может, оно живёт в Мефи не в буквальном смысле, может, это просто нечто, связанное с ним. Как с Первейшим или как со жнецом.              — В Мефе должно быть дохера Скверны, он же её жрёт, — выпаливает взволнованно Даня. — Может, это про то, что Женю начнёт поглощать Скверной???              — Или про то, что Женю спасает Молох, потому что он тоже так-то давно должен быть в желудке Мефа, — кривится Аластор.              — Ебал я в рот эти пророчества, — прерывисто вздыхает Даня, зарываясь лицом в ладони. — Бред какой-то.              — Меня настораживает то, что это одно из последних пророчеств, что были у Андрея. Встреча с «Цербером», с Женей, с Молохом и ещё некоторые моменты — допустим, Андрей нашёл первые кусочки «лучшего исхода», но дальше заглянуть не вышло. Да и… Я уже говорил, что последовательность сбилась?              — Да, мы обсуждали это, — с кислой физиономией бормочет Даня. — Похуй-похуй-похуй, без этой херни вывезем!              — К чёрту спойлеры? — с немного грустной улыбкой тянет Адриан.              — Нахуй их! — взмахивает руками от себя Даня, широко улыбаясь.              И правда, заряжает, хотя по факту только что послал все ангельские предупреждения нахуй. Может, поэтому и нравится Адриану настолько сильно? Расчёт только на себя — может, когда-то, и речь даже не о паранормальной заразе, у Дани и были проблемы с ответственностью, попытки сбежать от воспоминаний, от прошлого, сейчас он уповает только на собственные возможности. Ну, не только на свои, а на возможности всей их команды по спасению задницы мира в целом. Это-то и льстит.              — Эй, какого чёрта? — хмурится Аластор, вытягиваясь с поднятой головой. — Это ещё кто? Асми, ты не закрыл бар?              — Нет, я всё закрывал, — хлопает непонимающе глазами Асмодей, глядя вместе со всеми на пришедшую в клуб и замершую у бара женщину. — Милочка, вы от кого и зачем?              — Может, это кто-то из Анаэлевых демонов? — предполагает Арсений, щурясь, разглядывая женщину. — Может, она глухая?              Такой вывод первым приходит в голову, потому что женщина действительно не реагирует ни на какие отклики, не смотрит в сторону звука. Она замерла у барной стойки и вообще не шевелилась — выглядит это со стороны, мягко говоря, очень странно. Её поведение и отсутствие реакции на вопросы и оклики — первая странность. Факт того, что это всё-таки обычный человек, а не демон — странность вторая. Как она сюда проникла, если Асми закрыл двери клуба, а перейти по тени человек не мог — странность третья.              Арсению хочется подойти поближе, пока Асми возмущается вслух на так и не среагировавшую женщину. Арсений хочет заглянуть в глаза и попытаться пообщаться текстом или на языке жестов, если женщина всё-таки глухая. Арсений хочет, но его довольно грубо, с силой хватает за запястье Салих и держит на месте.              — Даниэль, — тяжело дыша, окликает Даню Салих, держа крепко вспыхнувшего от нелюбимейшего прикосновения Арсения, не давая ему вырваться. Игнорирует и Арса, и уже вмешавшегося Антона.              — Ты её знаешь? — неправильно сращивает реакцию с происходящим Даня.              — Нет же, просто посмотри… И скажи, что я ошибаюсь. Глаза, — шепчет Салих.              Приближая с помощью оптики картину чужого лица, Даня ожидает увидеть что-то паранормальное. Заплывшие чёрным глаза, необычный глазной киберимплант, горящую радужку, как у медиумов или ясновидящих, безумный блеск, как у пропитавшихся Скверной, но ничего такого Даня не видит.              Впрочем, довольно быстро он понимает, что смотреть надо не столько на глаза, как на физический орган, смотреть надо на взгляд, а он пустой, смирившийся, готовый и немного злой. Даня видел такие глаза, видел этот взгляд и, к сожалению, не раз. Видел такие глаза в последней своей жизни человеком, как и видел их довольно часто и Салих. Это не взгляд сломленного войной, нет, намного хуже. Это глаза смертника.              — Наложите на неё барьер, срочно! — вскрикивает Даня, вырываясь из-за стола.              Женщина поднимает голову и тихо выдыхает — последняя секунда, после этого они активируют механизм взрывчатки. Это, к огромному сожалению, Салих с Даней тоже знают прекрасно. Может, уже и поздно, но сдержать взрывную волну, минимизировать ущерб ещё можно. Это просто взрыв, здесь нет людей, они переживут — это не попытка убить, это лишь запугивание, и Даня прекрасно понимает, от кого прилетела эта весточка с лаконичным «не суйтесь».              Сатус, даже если не всегда будет такими весточками забирать жизнь кого-то из них, но, видимо, считает ввести это в традицию. Нападение как акт запугивания, демонстрация власти и силы, своих возможностей и количества приспешников. Сначала ворвались на сборище Адриановой секты, чтобы продемонстрировать силу, потому что смена власти в Найт-сити была невыгодна «Арасаке», месть лишь за попытку что-то изменить. А здесь? Здесь разрушение за разрушение, урон и боль за то же самое от напавшего на башню Женю, за разрушивших несколько этажей своим визитом Левиафана и Рафаила. Этот взрыв будто бы говорит: «Вы поломали мой песчаный замок, я растопчу ваш». Так Даня думал…              Барьер установить никто, разумеется, за секунду не успел. Последний выдох — смирение со смертью во имя чего-то там, что вбили в голову смертника, за веру, за идею, за лучшее будущее — бред всё это, если для этого ты должен принести себя в жертву. Ударная волна бьёт всё стекло в баре, рвёт ушные перепонки и, кажется, разрывает парочку внутренних органов. Ничего-ничего, они это переживут, блять, а вот за бар Даня начистит ебало, они только недавно сделали в этом ремонт! Мысленно Даня благодарит судьбу за то, что из-за приходивших Роузлэнда и Муриэля он отнёс Ракету домой. Если бы он был здесь… Лучше не думать.              Через секунду после ударной волны должно опалить, сжечь всё вокруг объятиями пламени, но этого не случается. Огонь, бунтуя и извиваясь, замер в коконе, но не потухает, а бьётся крыльями феникса, пытаясь вырваться.              — Решил, тебе не понравиться, если тут ещё и сгорит всё, — с усмешкой сипит Салих, у которого пот градом по вискам течёт. — Куда… Куда увести пламя?..              — Я не могу контролировать чужой огонь, не могу помочь, — взволнованно тараторит Асми, — если продолжишь сдерживать, расщепишь себя. Похер на бар, отпускай!              — Куда. Увести. Пламя? — едва слышно выжимает из себя упрямо Салих.              Выругиваясь себе под нос, отмахиваясь от переполошенных вскриков сзади, Поз подбегает к кокону сдерживаемого пламени слишком близко, чуть ли не впритык. Загораются синим обычно карие глаза, Дима говорит, что ничего не обещает, мол, проворачивает это впервые, но нет ничего удивительного в том, что у него получается с первого раза. Дима же.              Вызванный воздушными способностями Близнецов сильный порыв ветра, закрутившись маленьким торнадо, вырывает ровно над коконом пламени кусок крыши бара. Указывая одной ладонью вверх, едва ли не кланяясь (даже тут язвой остаётся), командует Салиху ебашить огонь в небо.              Провожавший взглядом огненный инкубатор глазами Дима вдруг отчего-то отскакивает назад, как кот, вставший на дыбы при виде чего-то страшного.              — Стой! — резко вскрикивает Поз. — Там Скверна!              — Что? Откуда? — подлетает к Диме Даня. — Твою мать…              За бушующем в сдерживающем коконе пламени, прямо в сердцевине, извиваясь, превращаясь то в дым, то в заострённые чёрно-фиолетовые шипы, ждёт выхода на свободу объёмный сгусток Скверны. Его хватит, чтобы отравить всех здесь присутствующих, кого-то даже сделать безвозвратно Прокажённым, если пламя выпустить в баре. Его хватит на то, чтобы сделать из целого района Осквернённых, если всё-таки выпустить кокон пламени на улицу и дать рвануть где-то в воздухе.              — Хочет, чтобы мы выбирали между собой и городом, людьми, — скрежещет зубами Даня.              — Верно, — с довольной улыбкой в голосе тянет подключившийся к общему каналу связи с помощью взлома Сатус. — И что же выберете? Если выпустите в город, мои люди распространят информацию о вашем эгоизме, думаю, немало ангелов присоединится к нам. Или, может, вы готовы пожертвовать парочкой жизней ради репутации?              Рядом с начинающим отключаться Салихом материализуется из тени Герхард Победоносец, Высший Салиха. Лишь коротко оглянувшись по сторонам, даже не выслушав, что происходит, от Зара, глаза Победоносца загораются пронзительным жёлтым, а Салих становится в разы сильнее, может продолжать сдерживать пламя. Отлично, у них есть ещё немного времени.              — Парочка друзей или сотни, а может, даже тысячи ни в чём невиновных людей? — ехидно мурлычет Сатус. — Для вас выбор, наверное, очевиден, вы всегда выбираете лишь себя.              — Заткнись, — зажимая по привычке ухо, шикает Даня. — Всё просто, решение очень простое, — тараторит, обернувшись к своим. — Все, кто не выдержит выплеска Скверны, кто сейчас ослаблен, просто выметайтесь отсюда по тени, взорвём здесь!              — В таком случае на оставшихся придётся куда больший процент этой дряни, — посмеивается Сатус. — А если вы все исчезнете из клуба, то Скверна пойдёт «гулять» по городу в любом случае, ей нужно найти сосуд.              — У нас есть прекрасный сосуд, — жмурится Асми, проглатывая «но он очень вовремя съебался». Пытается связаться с Мефистофелем, но, как неожиданно, телефон недоступен, а паранормальный зов что-то перебивает. Кто-то поставил вокруг бара барьер, стоило ожидать от Сатуса предусмотрительности.              — Город или ваша компания? — повторяет Сатус и, видимо, подносит к микрофону часы, потому что-то начинает раздражающе тикать, будто бы отсчитывая последние секунды.              Если они ничего не придумают, если не решат проблему, заденет вообще всех: и людей в городе, и своих. Уповать на безумные идеи Арсения не приходится, можно было бы попытаться провернуть фокус Психеи, испепелить светом душ Скверну, но Арс слишком ослаб после освобождения пирамид от лишних свидетелей. Первейшие — сильнее всех здесь присутствующих, но никто из них не сможет по своей воле поглотить Скверну, она слишком стихийна, сама выберет свою жертву, не полетит только Первейшим в рот.              В любом случае нужно убрать отсюда только-только ставшего демоном Адриана и остальных низших демонов, которые не выдержат в теперешнем состоянии столкновения со Скверной. Михаил силой сейчас тоже не радует, Зара от греха подальше стоит держать подальше от всего убивающего, а то опять воскрешать его, что ли? Оставить только Первейших, даже Самди с Мори вышвырнуть по тени к чёрту, потому что никто понятия не имеет, что может случится со смертельными двойняшками, если их пропитает Скверной — лучше не проверять.              — Тик-так, тик-так… Ой, ты, наверное, думаешь, кого стоит оставить в помещении, а кого выбросить по тени подальше отсюда, — тянет Сатус. — Я забыл предупредить: на бар поставлен блок на перемещение по тени, закреплён с появления смертника в баре, никто не выйдет. Могут зайти новые жертвы, но уже там находящиеся… Нет-нет, увы и ах.              — Зар, мы сможем провернуть тот блок от Скверны, которым запирали Арса в прошлой жизни? — не отрывая взволнованного взгляда от не моргающего от концентрации Салиха, спрашивает Даня.              — Нужны минимум трое для человека, а тут Скверны на человек сто, мы не сможем сдержать, — качает резко головой Зар.              — Херово…              — Ты знаешь, что должен сделать, хватит оттягивать момент, — трагично вздыхает Сатус. — Ну же. Не разочаровывай меня.              — Не разочаровывать ходячее Разочарование, хах, ну да, — глухо усмехается Даня.              — Тысяча людей или парочка демонов?              — Никогда. Никогда не позволяйте кому-то внушить, что есть только два варианта, — шипит выбравшийся из тени Левиафан, тащащий за собой за край хитона Рафаила. — Потому что вариантов бесчисленное количество.              — Зачем ты пришёл? — бледнеет Бельфегор.              — Олеся, вытяни Скверну из кокона сюда, — требует Левиафан, не обращая внимания на Бельфи.              — Собрался сожрать её в одно рыло?! — взвинчивается Даня.              — Есть идея получше, — качает головой Левиафан. — Так? — дёргает бровью, пришпоривая одним только взглядом Рафаила, который начинает ускоренно кивать.              — Какого чёрта… Он же с ним! — всплёскивает руками Самди. — Рафаил заодно с этой мразью!              — Что? С каких это пор?! — вскипает Раф.              Пока Самди, которого пытается одёрнуть Бельфегор, начинает спорить с Рафаилом, которого пытается успокоить Левиафан, говоря, что сейчас не до разборок, Олеся начинает вытягивать из кокона пламени Скверну. Это не то же самое, что управлять Проклятыми, ощущается иначе, но не в том смысле, что даётся тяжелее, — нет, как раз наоборот, это ощущается в разы проще. Проклятые разумны и многогранны, они не только Скверна, они состоят из сложных чувств и эмоций, у них есть, пусть и разбитое, но сознание, а Скверна — это лишь болезнь, отравляющая всё на своём пути.              Странно, но даже на секунду у Олеси не проскочило мысли: а могу ли я так вообще? Будто бы твёрдая уверенность в голосе Левиафана лишила всех вопросов и сомнений, будто бы само это поручение уже говорило: «Тебе это под силу, я знаю». И это действительно оказалось Лесе под силу.              Вытянуть Скверну из кокона пламени было проще, чем теперь контролировать её, держать в форме единого сгустка. Тёмная энергия то и дело пытается вырваться, лишённая клетки барьера Салиха и сдерживающего влияния заточённого пламени. Скверна была на свободе, и она учуяла, что рядом с ней куча паранормальных, которыми она может полакомиться.              За спором Самди и Рафаила, за попытками их разнять не все даже заметили, что Олеся уже взялась за эту работу. Только Колбрис с Адрианом, пусть и взволнованно, с остающейся изрядной долей недоверия к этому «приказу», но всё же Олесю поддерживали. Адриановы «вот так, ты молодец» и крепко поддерживающие под поясницу руки Бурого давали ощущение непоколебимой опоры, что не позволяет Олесе сейчас дать слабину на миллисекунду и упустить из своей хватки хотя бы капельку Скверны.              — Что дальше?! — крепче сжимая чуть покачнувшуюся Олесю, вскрикивает Колбрис.              — Давай, — толкает вперёд, к сгустку Скверны Рафаила Левиафан. — У тебя получится.              Все затихают, но не в предвкушении и даже не в лёгком напряжении с мыслью «получится ли?». Не-е-ет, все напрягаются от мысли, что Рафаил вот-вот выкинет какую-то подлость, направит сгусток Скверны в Михаила или Салазара, ударит Олесю, чтобы Скверна распространилась по всем присутствующим. Никто не верит ему, кроме Левиафана, и он это чувствует, ощущает колючие взгляды на задней части шеи, чувствует запах злости и сдерживаемого страха. Это отвлекает, не даёт сконцентрировать внимание на изучении структуры конкретно этого сгустка Скверны. Рафаил его уже почти не видит за плёнкой наплывших на глаза слёз обиды.              На плечи мягко ложатся холодные ладони — это проясняет разум. Словно бы сильным отливом, взяв под контроль шторм внутри, Левиафан собирает своей волной всё лишнее и вымывает из сознания Рафаила.              — Изучи и подбери нужную частоту и вид волны, — шепчет Леви. — Только быстрее, Рафаил, Олеся долго не выдержит.              — Что вообще?..              — Чш, — шикает Левиафан, хмуро зыркая на пытавшегося подойти Даню. — Дайте ему подумать.              Рафаил протягивает руку к висящему сгустку Скверны, больше не чувствует на себе недоверяющих взглядов и запаха неприязни с недоверием. Не потому что их больше нет, а лишь потому, что концентрирует всю свою суть на изучении «образца». Отростки дымчатой субстанции касаются пальцев Рафаила, и Олеся пытается их одёрнуть, но Раф говорит, что ему ничего не угрожает и ему надо «потрогать». Ладно…              Пальцы Рафаила перебирают медленно внутри сгустка Скверны, ощупывают дым, пока засветившиеся красным глаза внимательно щурятся. Выглядит так, будто бы Рафаил лапает Скверну, и это, как бы помягче сказать, стрёмно. Проходит меньше минуты, и Рафаил убирает свою руку от Скверны, кивая самому себе.              — Что нам нужно? — с улыбкой интересуется Леви, обходя Рафаила сбоку.              — Инфракрасное и ультрафиолет в пропорции три к одному.              — Инфракрасное и ультрафиолет, значит… Солнышко эта красотка не любит, — хмыкает Леви, с неприязнью глядя на Скверну.              Рафаил прикрывает глаза, чуть хмурится, поднося к Скверне два пальца, на кончиках которых горит розоватый огонёк. Едва этот малюсенький огонёк касается Скверны, как она начинает яростно извиваться и натурально, истошно кричать. Именно такие звуки вставляют в хорроры на задний план…              Олеся укрепляет хватку, Рафаил старается провернуть выжигание тёмной энергии быстрее. От прикосновения нужного излучения Скверна перестаёт ею быть, чёрно-фиолетовая субстанция на глазах приобретает другой цвет, а если быть точнее: мешанину других, разных, но чистых цветов. Этот сгусток состоит из отравленной энергии красных, жёлтых и синих… душ.              — Можно отпускать, она сама найдёт дорогу к своим владельцам, — кивает Олесе Рафаил. — Это свет душ разных людей, теперь он чист и вернётся к хозяевам.              — И огонь можно выпускать в небо, теперь это просто огонь, — говорит Левиафан.              Пусть и с удивлённым промедлением, но Олеся опускает свои руки, перестаёт использовать способности, хотя, на самом деле, свет чужих душ, едва перестал быть отравленным, уже и не подчинялся ей. Огоньки разных цветов становятся невидимыми, словно испаряются, но на деле лишь перемещаются со скоростью света к тем, у кого были отобраны для становления живой бомбой.              Дима помогает порывом ветра направить Салиху пламя в небо, следит за тем, чтобы огонь распространился по вертикали и не задел ни коим образом стоящие рядом с баром здания. Салих обессиленно сползает спиной по стене, улыбается своему Высшему, благодарит за помощь, а тот, вообще не меняясь в лице, латает истощившуюся суть.              — Ну что? — раздражённо спрашивает Левиафан. — Разочарован?              Точно, он ведь подключён к общему каналу связи. Вот как он узнал, что происходит, вот почему пришёл уже со знанием проблемы и с её решением.              — Нет, наоборот, — восторженно улыбается Сатус. — Продолжаешь подтверждать мои слова. В тебе ключ, Левиафан.              Леви сжимает раздражённо кулаки, буравя взглядом всплывшее перед оптикой окно с меняющимся лицом Сатуса. Разве что довольная улыбка даже на самых разных губах остаётся одинаковой.              — Ты исправленная ошибка, — тянет Сатус. — Мы должны изучить тебя, в тебе решение, но ты зачем-то сопротивляешься.              — Я. Никогда. Не был. Ошибкой, — цедит сквозь зубы Левиафан.              — Если ты и правда так думаешь, возможно, я поспешил с выводами, — фыркает разочарованно Сатус, тут же сбрасывая вызов.              — Что бы он там ни говорил, просто не бери в голову, Виа, — шёпотом просит Рафаил, сжимая осторожно плечо раздражённого Левиафана. — Может, он специально из себя выводит и…              Рафаил чуть не откусывает собственный язык от того, как резко смыкает челюсть, отклоняя голову назад. Перед глазами проносится горящий алым пламенем чёрный кинжал. Не в силах повернуть голову, застывая испуганно, Рафаил лишь прерывисто дышит. Грудная клетка ходит ходуном, в ушах звенит, а перед глазами всё ещё картинка пронёсшегося в миллиметре от лица кинжала.              — Ты в своём уме?! — вскрикивает Левиафан, прожигая Аластора взглядом.              — Руки, — рыкает Ал. — Руки пусть при себе держит.              — Это не твоё дело, — резко качнув головой, выпаливает Леви.              — Да-а-а, если он останется без пальцев, это будет ЕГО дело, — оскаливается Аластор, наклоняя голову набок.              Стоит только Рафаилу вынырнуть из состояния испуганного оцепенения, как он мгновенно переходит в привычное состояние безумного раздражения. Всегда ли это было частью его характера или выработалось как защитный механизм?.. Сейчас уже не важно, сжатые, дрожащие от гнева кулаки окутывает красным пламенем, взбешённый взгляд рыскает по телу Аластора рывками, ища, куда ударить.              — Вот поэтому я не хотел говорить, — морщится с отвращением Левиафан. — Я готов был выслушать нотации, недовольства от Бельфегора, я бы принял какое-то осуждение, пусть и с болью, но принял бы от Мефистофеля. Но ты, — с вырвавшимися из спины водными щупальцами, надвигаясь на Аластора, шипит Левиафан. — Ты последний, кто имеет право осуждать кого-то, действующего или действовавшего в прошлом грубой силой и агрессией.              — Сейчас худшее время для междоусобиц! — вылетает между Аластором и Левиафаном Вельзевул. — Если для них вообще бывает подходящее время, — на тихом вздохе шепчет Вельзу. — Ал, ты же сам говорил, что Леви немаленький и может оценить ситуацию, что мы все неидеальные, ты же сам говорил, Ал!              — Я говорил о Леви. И только, — выпуская из ноздрей дым, тяжело дыша, выжимает из себя озлобленно Аластор. — Я заступался лишь за него, а этот…              — То есть можешь оправдать только своего брата, ни разу не лицемерно, — раздражённо усмехается Левиафан. — Я пытаюсь наладить отношения враждующих сторон, я пытаюсь уладить конфликт, привести нас к примирению, пытаюсь добиться устранения раскола, а что делаешь ты? Я даже не про этот самый момент, я в целом. Что ты за всё своё существование сделал, кроме как попытки покромсать кого-то мечом?              — Леви, — на удивлённом выдохе, осуждающе окликает Асми.              Всё лицо Аластора — напряжённый, озлобленный оскал: скулы напряжены, под ними ходят резко желваки, губы сжаты в плотную линию, челюсть стиснута до зубного скрипа. Всё лицо и тело передают невербально желание врезать уже и Левиафану, но глаза… Глаза полны уязвимости и обиды. И видеть это так странно, что Леви выпадает из агрессивного настроя моментально. Он смотрит настороженно на приблизившегося к нему в упор Аластора, вжав голову в плечи, смотрит испуганно исподлобья, боясь пересечься глазами. Когда Аластор сжимает плечи, сжавшийся ещё сильнее Левиафан вздрагивает, не может вдохнуть от того, как колотится, кажется, в горле сердце.              — Аластор, — осторожно окликает Бельфегор.              Когда Ал прижимается лбом к макушке Левиафана, Леви уже трясёт.              — Прости, если сделал для тебя недостаточно, — выжимает из себя улыбку Аластор, отстраняясь.              Аластор ускользает сразу же по тени куда-то, Бельфегор окликает Асми и тот, быстро кивнув, порывается за Алом следом, чтобы не отпускать одного. Бельфи же остаётся стоять над душой, которой у Левиафана нет, его взгляд не обжигает огнём, но жжёт холодом болезненнее, чем любое пламя.              — В лабораторию, — смиряя глазами, сухо произносит Бельфегор.              — У меня есть незаконченные дела, — гулко сглатывая, отступая на шаг назад, врёт Левиафан.              — В лабораторию, — повторяет с большим напором Бельфегор. — Но, если хочешь вынести семейную разборку на всеобщее обозрение, ладно, — разводит руками Бельфи, недобро усмехаясь. — Аластор мало сделал, да? Не к нему обращались братья твоего нового дружка, когда Михаил и Мефистофель устроили Чистку. Не он помогал им разобраться с оравой тёмных богов. Не он бросил меч перед последним легионом, отказавшись от войны, что привело к её моментальному окончанию. Не он помогал мне собрать гибридов по всей Земле, когда Гавриилу вздумалось повеселиться за мой счёт. Не он вытягивал раз за разом гнев Асми, держа его на плаву без новых вспышек геноцидных настроений. Не он до последнего сражался с тобой и твоими богами, пытаясь не навредить ТЕБЕ, хотя ты их с Вельзу расщепил на атомы по всей Солнечной системе! Не он помогал тебе адаптироваться после стирания памяти, — шипит Бельфегор, заковывая замершего Левиафана по пояс в лёд, нависнув над ним. — Не он бегает туда-сюда, пытаясь всех предостеречь. Не он свалил в другую вселенную с Асми в поисках ответов. Может, большую часть из этого ты пропустил по какой-то причине… По какой же, по какой же? — злорадно тянет Бельфи, прибивая взглядом к земле. — Ой, кажется, я знаю, по какой причине. Потому что кто-то предпочёл запереть себя на тысячи лет на дне океана, ведь не смог справиться с ЗАВИСТЬЮ! — выкрикивает Бельфегор прямо в лицо жмурящегося Левиафана.              — Успокойтесь, — на размеренном вдохе пугающе спокойно требует Самди. — Остыньте. Все. Прямо сейчас.              — Ты словил внезапный приступ буддизма? — зыркает на Барона Бельфегор.              — Вдох… Выдох, — тянет Самди, прикрывая глаза. — Давайте, повторяйте. Вдо-о-ох…              — Что с ним? — потерянно спрашивает Адриан, косясь с опаской на Барона Субботу.              — Вы-ы-ыдох… Я не славлюсь эмпатией, так что ваши семейные драмы и истории по типу «Ромэо и Джульетты» меня не трогают, но нам всем стоит сейчас… Как ты там учил, Пёс? Давайте-давайте, дыхательная гимнастика.              — Самди? — потерянно окликает Даня.              — Плевать на семейные драмы Первейших. Было бы… Было бы плевать, но, к огромному сожалению, один из вашей семейки мне до безумия дорог, я бы умер, я бы убил любого из вас за его жизнь, но судьба захотела, чтобы он вечно умирал за вас, — продолжая дышать на раз-два, тянет умиротворённо Самди. — Если Меф до сих пор не грохнулся не пойми где, рядом с Молохом, у которого хуй знает что на уме, с разорванным сердцем… Если вы УЖЕ не убили его в очередной раз… Давайте подумаем о чувствах нашего Первейшего Иисусика, вынужденного умирать за ваши грехи.              Бельфегор медленно отступает от Левиафана, расковывает лёд, уводя напряжённый взгляд в сторону. Исчезает огонь с рук Рафаила, опускает медленно напряжённые плечи Левиафан, утыкаясь пустым взглядом себе под ноги.              — Во имя Бондье и Брижжит, дышите… А теперь кратко и по делу, — кивает медленно Самди. — Ты не работаешь с Сатусом?              — Нет и никогда не работал, — всплёскивает руками Рафаил.              — Спокойно, без лишних эмоций, — осекает Самди. — Если так, о каком сильном союзнике ты говорил, когда пытался заманить меня на сторону ангелов?              — Э… Ну… О тебе? — неуверенно тянет Рафаил.              — Ты пытался завербовать меня приманкой в виде сильного союзника, который и есть я? — дёргает бровью Самди.              — Да?              — Se yon idyo li ye, — взмахивая в сторону Рафаила, говорит Самди Смерти.              — Si, — прикрывая лицо ладонью, вздыхает Мори.              — Не пытайтесь встать между Рафаилом-дебилом и Левиафаном-простофаном, — тянет, закатывая глаза, Самди. — Может, они не дети с точки зрения прожитых лет, но ума явно не больше, чем у детей. Запретите им видеться, будут сбегать тайно. А лучше знать, где и с кем в какой момент находятся ваши дети, — говорит с усталой усмешкой Барон хмурящемуся Бельфегору. — Если это будет улучшать Рафаила-гамадрила, то и хорошо, если будет ухудшать, портить Левиафана-мастера-херового-плана, то тогда уже и посмотрим, что с этим делать. Пока я вижу только положительную динамику, на Заря не нападает, зубы до того, как Аластор не напал, не скалил, пришёл, помог, вот бы ещё мозгов ему кто прибавил, — потирая брови, бормочет обессиленно Самди. — Да… О чём это я?              — ¿Estás bien, hermano? — обеспокоенно спрашивает Мори.              — Mwen pa pran yon poz depi m te travèse linivè yo. Epi mwen p ap pran l. Mwen bezwen retounen epi kontinye rechèch mwen an. Men anvan, mwen bezwen jwenn Mef epi asire m ke li anfòm.              — Yo me encargaré de ello, sin duda encontraré a mi mejor segador rápidamente, y será mejor que descanses antes de tu nuevo viaje, — заверяюще кивает Мори, твёрдо глядя в потухшие глаза Барона.              — Mèsi, Ланмо, — касаясь щеки Мори, улыбается с грустью Самди. — Раз уж вечеринка себя исчерпала, — тянет Барон, глядя с усмешкой на пробитую крышу Асминого бара, — расходитесь, отдыхайте, дальше будет только хуже.              — Вдохновляюще, — горько хмыкает Даня. — Подкинуть тебя к Анхель? Тебе нужно в Найт-сити, быстро восстановишься.              — На передвижение силёнок хватит, — прищучивает озорным прищуром Даню Самди. — Sè. Mesye. Bòn nwi, — снимая шляпу, откланивается Самди и растворяется в облако сизого дыма.              — Идите домой, не вмешивайтесь в разборки Первейших, — наставляет как-то торопливо Салазар, пятясь к тени. — У меня есть одно срочное дело, мне нужно бежать, не ввязывайтесь в чужие проблемы, не лезьте на рожон! — повторяет Зар, ускальзывая по тени следом за Самди.              У Зара к Барону есть вопрос, нет, скорее просьба, причём довольно спорного характера, так что обсуждать это при всех, в баре, где непонятно, чьи уши могут выловить разговор, не хотел. А сейчас вот Самди резко смылся и приходится забегать на чужую, небезопасную территорию без единого свидетеля со своей стороны. Опасно? Наверняка, Зар ещё не уверен в надёжности, в стабильности Самди. Только вот это дело ощущается более важным, чем чувство собственной безопасности.              Стоит Зару выйти из тени в квартире Самди, как к горлу тут же приставляется армейский нож.              — Заблудился, чикитто? — с улыбкой, своим извечно будто бы опьяневшим голосом тянет Анхель.              — Здравствуй, Анхель, ты же меня знаешь, я не наврежу ни тебе, ни Самди, — поднимая демонстративно ладони, тараторит Салазар.              — Да, знаю, Лазарь, просто не знала, кто выйдет из тени, сработали рефлексы, — пряча нож, пожимает легко плечами Морифер. — Какими судьбами?              — Эм, ну, у меня дело к Самди, это, как бы сказать, просьба личного характера, не пойми превратно, — взволнованно поправляя волосы, отвечает Зар.              — У тебя-я-я просьба ли-и-ичного характера к дядюшке Ди-и-и? — ехидно тянет Морифер. — Если верить Самди, ты приходил к нему с такой просьбой лишь однажды и про это я знаю мало, потому что, как сказал Самди, «есть вещи, которые родственникам лучше не знать друг о друге», — играя бровями, вгоняет Зара в краску смехом Анхель.              — Лучше не надо об этом, — сипит Зар, оттягивая ворот рубахи от покрасневшей шеи.              — Тебя так смешно смущать, — проходя мимо Зара на кухню, усмехается широко Морифер. — Личная просьба, значит, ну да, ну да, что ж. Самди в своей комнате, крайняя дверь по коридору. Стой, — останавливает Салазара, словив за локоть и переходя на едва слышный шёпот. — С ним всё нормально? Он какой-то прибитый совсем. No lo había visto así en un par de siglos.              — Думаю, он вымотался от всех этих прыжков по вселенным в целом, но больше из-за другого, — тяжело вздыхает Зар. — Они, можно сказать, силой были примирены с Асми, так что… Думаю, Самди всё ещё в смешанных чувствах…              — Примирены с Ашмедаем, — хмурясь, глухо повторяет Анхель. — Будто это возможно, — хмыкает она тихо, сёрбая чаем. — Мне это уже не представляется возможным, я живу уже почти одиннадцать веков, и я не видела этой дружбы, лишь её обломки… Ты думаешь, это возможно восстановить?              — Я не знаю, но очень хотел бы верить.              — Ну разумеется, — усмехается уголком губ Анхель. — Ты же ангел, чикитто, пусть и Павший, но ангел — у вас в крови верить.              — Ну да, — буркает Зар.              — Заварить тебе чая или пойдёшь со своей личной просьбой?              — Да, мне надо идти к… А какой чай? — заинтересованно вытягивается Салазар.              — Твою мать, у тебя ангельский СДВ, что ли? На чай по щелчку отвлёкся, — посмеивается ехидно Анхель, пихая Зара в плечи к комнате Барона. — Поговори с ним, а то ведь свинтить может. Да принесу я тебе чай, не смотри так, пендэхо, — пропихивая Зара в комнату Самди, фырчит Морифер. — Самди, доставка.              — Зарь? — хмурится потерянно Барон. Осоловелые после глубокой медитации глаза с трудом фокусируются.              От того, как захлопывается позади спины дверь, Салазар крупно вздрагивает. Так… Нужно осторожно подбирать слова.              — Понимаю, между нами ещё не всё улажено, но я же могу рассчитывать на то, что ты меня… Что ты ничего… Не убьёшь меня, не нападёшь на меня? — сбито, спотыкаясь на словах, спрашивает Зар.              — Нет, я не собираюсь нападать на тебя, не собираюсь и убивать тебя, — натянуто улыбается Самди, глядя впавшими глазами на Зара, как на ребёнка. — Ты что-то хотел?              Салазар топчется неловко на месте, мнётся, но всё же кивает. Судя по тому, насколько он нерешителен, разговор затянется, Самди просит «не мять сиськи», чтобы не тратить время, и да, с одной стороны он продолжает подпитываться от Найт-сити, время не уходит впустую, с другой стороны стоит поторопиться, нужно найти Мефистофеля, прежде чем отчаливать в другую вселенную.              — Я хочу попросить об услуге…              — В последний раз, когда ты приходил с просьбой об услуге ко мне, это кончилось очень интересно, — усмехается уголком губ Самди.              — Не надо об этом, — заливаясь краской, умоляет Салазар. — Наверное, я наглею, — начинает Зар, но Самди одним взмахом ладони и закатывающимися глазами немо просит пропустить эту часть. — Я хотел попросить тебя, если это возможно, если тебя не затруднит, по пути в ту вселенную опять заскочить в одну из тех, в которых мы останавливались.              — А именно? — хмурясь, тянет с нажимом Барон.              — Вселенная, в которой Арсению вернулось воспоминание, которое… вывело его из сознательного состояния, — с трудом выжимает из себя Зар, заламывая дрожащие пальцы.              — Вселенная, где нас притянуло на кладбище? — морщится Самди. — Вселенная Авеля?              — Да, да, именно, — суетливо кивает Зар.              — Зачем?..              — Это, наверное, совсем глупо, — жмурится Зар, — я понимаю, что знаю своих мальчиков только в этой, в своей вселенной, но у меня не получается остаться равнодушным даже к их двойникам.              — Это мило, Зарь, — грустно улыбается Самди, склоняя голову набок.              — Я бы не сказал, что… Просто… В той вселенной для них всё пошло наперекосяк особенно жестоко, так умереть это… Это слишком, Самди, — бледнея, бормочет Зар.              Барон ёрзает по креслу, вытягивается, внимательно следя за чужими эмоциями. Кивая указавшему на кресло Самди, Зар присаживается напротив него, в глаза не смотрит, бегает беспокойным взглядом по полу комнаты. Без каких-то объяснений, просто, без контекста попросить Самди о нужной услуге кажется Зару странным, но объяснения даются необычайно тяжело, застревают комом в горле. Из-за того, как сопротивляется разум даже думать об увиденном в памяти Арсения, и из-за того, что приходится говорить об этом, просить Самди, который всё ещё в большей степени ассоциируется с врагом.              — Ты рассказал об устройстве того мира, а точнее загробного мира в этом мире, — застывая пустым взглядом в одной точке, шепчет Салазар. — Не знаю, как это прозвучит, наверное, слишком по-скотски, но мне было бы куда спокойнее, если бы в том мире загробной жизни не существовало…              — Ты боишься за их чувства, за их память, — кивает с болезненно сморщившимся лицом Самди. Зар смотрит на него удивлённо: не ожидал такого быстрого понимания, даже без объяснений. — Когда Геде сделали жнецом, я тоже об этом думал постоянно… Думал, лучше бы он просто отправился на новый круг перерождений, лучше бы через полвека переродился новым, ничего не помнившим человеком.              — Я думал… Я думал, что это ты попросил Мори сделать Геде жнецом, — потерянно хмурится Зар.              — Сестрица хотела сделать сюрприз, — мрачно усмехается Самди. — Из-за этого «сюрприза» мы неслабо поругались тогда. Она так сконцентрировалась на том, что я страдаю из-за смерти сына, что не смогла предугадать, что я буду чувствовать, если мой Геде вернётся к жизни бессмертным, помня… помня всё. Как его били, как его истязали… Как он взывал ко мне, но остался неуслышанным, — дрожаще вздыхая, Самди резко прижимает ладони к глазам, нажимает на них с силой, впитывая в сухую кожу выступившие слёзы.              Барон заставляет себя собраться, передёргивает плечами, встряхиваясь, восстанавливает щелчком пальцев поплывший у глаз грим, но всё это будто бы не то, не помогает прийти в себя. И Самди уже думает, дать себе пощёчину, пойти засунуть свою башку в холодную ванну, но в чувства приводят сжавшиеся на его ладони пальцы Салазара, его полный тоски взгляд и тихое «мне очень жаль».              — Никто из нас даже подумать не мог, что возвращение Геде к жизни могло отдельно травмировать тебя, — едва слышно шепчет Салазар. — А мне стоило, я ведь знаю… Я знаю, что чувствуют люди, когда вспоминают о своей смерти… Говорят, что время лечит, но секрет в том, что это время, которое должно вылечить, ты себя лечить должен, а не просто ждать этого исцеления. Это я тоже понял слишком поздно для своего-то возраста.              При взгляде на Салазара Самди немо чертыхается от ощущения пропустившего удар сердца. Он задерживает неосознанно дыхание, отводит взгляд, заставляя себя быть взрослым не-человеком. Всё ведь помнит, всё ведь знает, ничего не получится, пусть тело даже не думает так реагировать на этот обеспокоенный взгляд таких же жёлтых, как собственные, глаз.              Если бы его сейчас увидел Меф, наверное, сразу бы воткнул косу в лоб, сказал бы что-то вроде «Я же предупреждал, не вздумай на него так смотреть, не снова, блять!». Самди старается, правда, но кажется, он это не контролирует. Хочется верить в то, что он просто скучал по этому общению, по старым временам, рядом с Асми же сердце тоже странно себя ведёт. Хочется не быть мудаком, принимать поддержку по-дружески нормально, так же, как её ему дают. Не отпрыгивать диким котом от чужих рук, шипя, не выставлять ежиные колючки, не играть главного злодея, отталкивая от себя из-за внутренней боли и противоречий. Хочется быть нормальным, во многих смыслах, в том числе нормальным другом.              Самди пытается, убеждает себя в том, что просто соскучился и при этом отвык, принимает поддержку, переворачивая сжатую чужими пальцами ладонь внутренней частью вверх. Едва подушечки пальцев касаются линии жизни, позвоночник простреливает искрами — нужна дистанция! Вспыхивают золотом жёлтые глаза Самди, и сизый дым окутывает Салазара рывком, вжимая в спинку кресла, сцепливает верёвками, привязывая руки Зара к подлокотникам кресла.              — Держи-ка руки при себе, Лазарь, — усмехается косо Самди, глядя в испуганные глаза Зара. — А то я решу, что ты всё-таки снова хочешь узнать что-то «о мире людских удовольствий».              — Серьёзно?.. — с кислой миной, выдыхая с ноткой разочарования, буркает Зар.              Пришедшая в комнату с кружкой чая Анхель спасает ситуацию. Она замирает в дверях, смотрит, изламывая брови, на привязанного дымом к креслу Зара, переводит взгляд а-ля «ты дурак, дядь?» к Самди.              — Он руки распускал, — фыркает Барон, а дым тотчас растворяется, освобождая Салазара.              — Supongo que realmente no quiero saber nada, — на страдальческом вздохе бормочет себе под нос Морифер, передавая кружку чая Салазару. Самди пользуется этим моментом, чтобы натянуть на руки перчатки — немного спасает от фантомного ощущения «ожогов» от чужих касаний.              Продолжая бурчать что-то себе под нос на испанском, Анхель уходит из комнаты — перебивка момента получилась для Самди максимально выгодной, удаётся натянуть на лицо привычную ухмылку, отделаться от искр в теле. Разве что трепет при взгляде на принюхивающегося к чаю Лазаря никуда не исчезает, но от этого Самди и за три тысячи лет античности избавиться как-то не смог. Нелепость. Почему что у людей, что у паранормальных сердце так сильно привязывается к образу первой влюблённости? Стоит спросить у Пса, может, хоть он мозги вправит, а то у Мефа пока не получилось.              — Значит, хочешь, чтобы я заявился к Авелю и узнал у него, как там дела у двойников твоих демонят, — заставляет себя вернуться к делу Самди. — Я так понимаю, что ты ждёшь… Что с твоим лицом?! — на вырвавшемся хохоте фактически выкрикивает Самди, хватаясь за живот.              От первого глотка чая у Зара так лицо скукурузило, что это на мемы, на картинки «для важных переговоров» разобрать нужно обязательно! Самди не может вспомнить, чтобы видел у Лазаря настолько сильное отвращение!              — Настолько ужасный чай? — хохочет Самди.              — Нет-нет, очень даже… ничего, — с позеленевшим лицом заверяет Салазар. Пресловутая вежливость, ну-ну.              — Ну тогда пей, не стесняйся, — мурлычет пакостно Самди, активно кивая.              Кусая расползающиеся в широкой улыбке губы, Барон наблюдает за тем, как Зару стоит всей выдержки просто поднести чашку обратно к губам. Боже, кажется, он задержал дыхание, чтобы не чувствовать даже запах этой бурды. От внутреннего напряжения у Салазара, кажется, сводит руку, держащую чашку, тремором.              — Не мучай себя, Зарь, — фырчит Самди, выхватывая дымом чашку и отставляя на столик. Из Салазара вырывается такой облегчённый выдох, будто бы Барон только что спас в последнюю секунду целую вселенную. — Боже, Зарь, дыши, — продолжает смеяться Самди.              — Это. Не. Чай, — всё-таки чеканит Салазар, тыча пальцем в отставленную кружку, буравя взглядом коричневую водичку. — Даже «Принцесса Нури» рядом с ЭТИМ — произведение чайного искусства! — всплёскивает руками Зар, у Самди сейчас живот от смеха лопнет. — Что это такое вообще???              — Растворимый синто-чай, хит продаж Найт-сити, — качая головой, широко улыбается Самди. — А за «Принцессу Нури», Зарь, я думаю, в Найт-сити бы могли и убивать, тут это было бы непозволительной роскошью.              — Растворимый… Синтетический… Чай, — с дёргающимся глазом бормочет Салазар.              — Ну, чайный напиток, так это на деле подписано на этикетке, — пожимает плечами Самди. — Не знаю, как Анхель это пьёт, у неё странные вкусы, в этом плане они похожи с Мефом, нравится им всякая гадость. Анхель пьёт то, чем впору пытать, ест такое острое, что… Как-то она накормила острым мясом Пса, Господи, я видел, как он молится, плача.              — Даня… молится…              — Именно, — фырчит со смеху Самди. — Вкусами Анхель можно пытать, как я и сказал, — с тёплой улыбкой кивает Барон, опуская взгляд. — Ох… Ну и развеселил меня, как теперь возвращаться ко всему этому? — с грустной усмешкой качает головой Самди. — На чём мы?.. Ах да, я хотел вот что сказать, — становится серьёзным Барон. — Ты хочешь, чтобы я узнал, обрели ли покой в загробном мире тамошние двойники твоих демонов, но давай честно, Зарь. Ты ждёшь, что ответ утешит тебя, а что если нет? Что, если на самом деле они — даже в загробном мире, даже в а-ля Раю — продолжают жить памятью о случившемся в конце их жизни? Что, если они не справились, что тогда, Зарь?              — Отсюда вытекает моя вторая просьба, — тяжело вздыхает Салазар, поджимая губы. — Верю, что у тебя выйдет выбить «аудиенцию» у Авеля, в конце концов ты можешь найти любого паранормального, какой тебе понадобится…              — Не всегда из этого вытекает что-то дельное, — морщится Самди, вспоминая явно какую-то неудачную попытку найти кого-то. — Но Авеля я найду, вопрос: что дальше?              — Если мои мальчики в норме, если оправились, если с ними там уже всё в порядке и лишь изредка они вспоминают о случившемся, но в целом живут в этом Раю спокойно, то ничего, вот и хорошо, вот и замечательно, — ёрзая в кресле, кивает собранно Салазар. — Но, если окажется, что даже в Раю они всё равно страдают, тогда нужно, чтобы ты добился у Авеля прекращения этих страданий.              — И каким образом я должен этого добиться? — непонимающе хмурится Самди.              — Ты должен просто попросить, я неверно сформулировал, тебе лишь попросить, а добиться этого обязан Авель, раз уж его поставили во главе загробного мира той вселенной.              — Как и прежде, мне нравится твоя наглость, Зар-р-рь, — мурлычет Самди. — Да вот только в плане у тебя сейчас слишком дохера дыр. Каким образом я должен требовать нечто подобное у Авеля? Давить на совесть, на ответственность перед людьми? Что-то мне подсказывает, что у него уже иммунитет к этому. Запугивать его? Не поможешь нам — я заберу тебя на тот свет? Он знает, что я на такое не пойду, я не могу позволить себе из прихоти забрать жизнь сущности, на которой держится несколько загробных миров. Чем мне козырять?              — Если начнёт выделываться, скажи, что это просьба от Лазаря.              — Что-то не помню, чтобы у вас были близкие отношения, да хоть какое-то общение с Авелем, — ещё более растерянно хлопает глазами Самди.              — О нет, Самди, ты меня не понял, — расплывается в ангельской улыбке Салазар. — Это не игра на дружеских чувствах, для него это будет угроза.              — Что?.. Думаешь, я перенесу тебя в ту вселенную и дам тебе убить его?              — Есть вещи куда страшнее смерти. Например, тайны, которые остались для всех тайнами. Я единственный, кто видел своими глазами, что произошло в ТОТ день, — со спокойной улыбкой пожимает плечами Салазар. — Его репутация, любовь Отца к нему, его положение «жертвы». Прекрасный, невинный, истинно верующий — или слепо верующий? — Авель и сухой, скупой, пессимистичный и завистливый — в этом ли было дело? — Каин.              — Зарь… Что ты знаешь? — заинтересованно подбираясь на кресле, шёпотом спрашивает Самди.              — Я знаю… всё, — тихо выдыхает Салазар, прикрывая глаза. — Я помню их так же чётко, как людей, с которыми познакомился в этом веке. Помню, как они себя вели, о чём они переживали, что они думали. Каин был земледельцем, его труд был тяжек, вечное возделывание земли, посевы, жатва. Мне всегда казалось странным, что Библию ведь написали люди, они-то должны понимать важность урожая, понимать переживания Каина, но они сделали это отчего-то грехом. Голова Каина всё время работы была занята мыслями «лишь бы взошло», «лишь бы прошло достаточно дождей», «смогу ли я прокормить свою семью, когда создам её?». Я помню, как в год сильной засухи Каин отдавал всю набранную воду полю, помню, как он сам умирал от жажды, лишь бы дать достаточно воды своим посевам. Помню… Однажды мы с Гавриилом видели, как над потрескавшемся от засухи полем Каина разорвало рыданиями, я не мог на это смотреть, мы с Гаври… сотворили для него маленькое чудо… Урожай в том году пророс из земли у Каина на глазах. Ростки выросли за секунды… Из слёз Каина, — грустно улыбается Салазар. — Тогда в его голове закрепилось: только слезами и потом, бесконечным волнением и трудом можно обеспечить себя. Его беспокойство и трудолюбие приняли за пессимизм, — морщится Зар.              — Я даже не удивлён, что ему помог именно ты, — фыркает с улыбкой Самди.              — Да… Авелю я не помогал, нужды не было. Куда бы он ни пошёл со своим стадом, свежая трава появлялась под ногами, этот дурачок с пустой от переживаний головой был благословлён со своего рождения, — с недовольным лицом тянет Зар, складывая руки на груди. — Стоит признать, у Бога проблемы с самооценкой, он неспособен на самокритику. Пожалуй, Меф был прав, Ему стоило оставить это качество при себе, а не отделить его в Мефистофеля. В общем-то, я это к чему: Бог лелеял тех, кто слепо обожал его. И конечно, когда у тебя под ногами сама появляется трава, любить Бога легко, а когда тебе приходится срывать спину, рыдать над засохшим полем… Но даже так, понимаешь, Самди, даже так Каин ведь любил Бога. Проблема в том, что Он не любил его, — кривится Салазар. — Он приносил пожертвования, и в целом всё было нормально, пока у Каина не зародилось сомнение. В тот день, когда дым от подношений Авеля поднялся к небу, а дым от подношений Каина постелился по земле.              — Мальчик обиделся, что его подношения не приняли, да-да, это мы все знаем прекрасно, — отмахивается Самди. Внимательный взгляд Салазара заставляет немного сжаться. — Всё было не так?..              — Наверняка обиду Каин испытал, но, как я и говорил до этого, Каин был куда рациональнее Авеля, он думал, всегда думал. О труде, о близких, не только о житейском, но и философско-правильном.              — И ему показалось неправильным предвзятое отношение Бога к нему? — дёргает бровью Самди.              — Он начал думать, почему его подношения не угодили Богу, а подношения Авеля были приняты с радостью. Каин правда любил Бога, а потому не предполагал, что Он может быть предвзятым, не разворачивал свои размышления в эту сторону, начал сравнивать то, что видел своими глазами. Но не себя с Авелем, а их подношения. И это рассуждение привело Каина к ужасному выводу… Чем отличались их подношения? Каин — земледелец, Авель — пастух, Каин поднёс выращенные плоды, Авель же… мясо.              — И тут возник парадокс, — медленно кивает Самди. — Почему Бог с большей охотой принимает подношение, стоившее бедным, милым овечкам жизни…              — Да, но, опять же повторяюсь, — тянет с грустной улыбкой Салазар, — Каин любил Бога. Он не мог поверить в то, что Бог может быть предвзятым, не верил, что он может быть настолько лицемерным. То есть заповеди не убей, относись к животным, как к братьям меньшим — да, а подношение в виде мяса овец он принимает с большей охотой, чем плоды? Эта вера, это видение Бога как невинной, чистой сущности сыграла с Каином злую шутку. Если Бог есть любовь и защита, как он мог принять так охотно мясо убитого существа? И вот… В своих размышлениях Каин пришёл к ужаснувшему его следующему вопросу: а точно ли… Точно ли наши подношения принял Бог?              — Он решил, что их подношения принял Дьявол, — выпучивая глаза на кивающего Зара, выпаливает шёпотом Самди.              — Да… Каин боялся поднять этот вопрос с родителями, не стал говорить об этом Адаму и Еве, боясь, что они с братом действительно принесли дары Люциферу, сами того не понимая. Он боялся осуждения и отречения, но решил, что он должен поговорить об этом с братом.              — Мне очень не нравится, куда это всё идёт…              — Разумеется, Авель был уверен в том, что его дары принял Бог, разумеется, он же вообще мозги по жизни не включал, ни разу ни в чём не усомнился, — закатывает глаза Зар. — Каин пытался подвести Авеля к своему выводу разговор за разговором, но Авель оставался непереубеждаемым блаженным. Каин начал сомневаться в брате, начал думать, не забрал ли Дьявол душу Авеля.              — Твою же мать…              — И вот та самая, последняя встреча на поле, Тот день. Каин пытается вновь довести Авеля до понимания странности ситуации, а потом — ошибка. Обвиняет Авеля в служении Дьяволу. От того, как по щелчку переменилось лицо и аура Авеля, у меня до сих пор мороз по коже… От этих нарочито доброжелательных… Вечно с ними какой-то подвох. Авель начал обвинять Каина в том, что он попросту завидует, он сказал Каину… «Тебе придётся принять, что Бог тебя попросту не любит, вот и вся тайна». И он-то, конечно, был прав на самом-то деле, но…              — Для Каина это было подтверждением, что Авеля переманил Люцифер, — выдыхает удивлённо Самди. — Ведь не может Бог не любить детей своих…              — Верно, — тоскливо вздыхает Салазар. — Каин начал пятиться от брата, увидел в Авеле демона, ну, в старом значении этого слова, — бормочет Зар, качая головой из стороны в сторону. — Каин сказал, что должен рассказать родителям, сказал, мол, может, ещё не поздно и семье удастся спасти душу Авеля, а стоило ему отвернуться… По затылку огрели пастушьим посохом.              — Авель напал на него???              — Да, Самди, это Авель пытался убить Каина, Каин защищался. Когда удалось сбросить Авеля с себя, когда Каин увидел, сколько злобы в глазах брата, он решил, что от его души уже ничего не осталось, он считает, что… Каин считал, что убивает демона, захватившего тело его брата.              — Блять… Да это же всё объясняет…              — Что объясняет?              — Отношение Каина, его характер, и то, что он до сих пор, ну знаешь, носит череп Авеля у себя на лице, как маску и… Это не трофей, — резко вытягивается Самди. — Это защита. Чтобы отвести злых духов, у приспешников вуду был такой приём, то, что отчасти перешло в культуру того же Хэллоуина — маска, костюм чудовища, чтобы другие чудовища не увидели в тебе человека и не напали.              — Возможно, — неуверенно кивает Зар. — Теперь понимаешь? Авель не на своём месте, и он это прекрасно знает… Одним обвинением я могу лишить его всего.              — Но почему ты не оправдал Каина, когда он оказался в Посмертии после своей жизни? — хмурится Самди. — Почему ты не оправдал его?              — Потому что Бог всё ещё был с нами, Самди, это же очевидно, — смотрит прямо в глаза Барона как-то жалостливо Зар. — Я уверен, что Бог всё знал, но… Мы ведь знаем, Бог — не тот романтизированный образ, что существует в сознании Каина, может быть, до сих пор. Бог предвзят, двуличен, лицемерен. Он знал о том, что случилось, но для него нападение Авеля — это акт верности, нападение на усомнившегося Каина, решившего, что их дары принял Дьявол, Его оскорбило. Если бы я вышел на центр зала Посмертия, сказал бы: «А вообще-то, а вот знаете, что я об этом думаю?..». Ой, а меня уже к концу речи испепелил Михаил. Ну да… Как-то не хотелось умирать, Самди. К тому же, я искренне считаю, что при Мори Каин нашёл лучшую семью для себя. Мори его уважает, она его ценит, она его слушает и она свободна от всяческих иллюзий касательно Бога и Дьявола. Она слушает переживания Каина и не обесценивает, не отмахивается от них. А Каин прислушивается к ней, видит более реальную картинку мира теперь.              — Ты единственный, кто знал?.. Или Гаври тогда тоже был с тобой?              — Нет, я был один…              — Прости, Зарь, но я не поверю, что ты держал это в себе столько тысячелетий, — улыбается мягко Самди. — Признавайся, кому душу изливал. Кто ещё знает?              — Я хотел рассказать тебе, — честно признаётся Зар. — Асми такое рассказывать чревато, сам знаешь, у него к Отцу отношение… н-да. Гавриилу рассказывать опасно тем, что через минуту об этом будет знать весь Рай. Хотел рассказать тебе, но тебя не было дома, когда я пришёл во всех этих… чувствах, — неоднозначно взмахивает рукой Зар. — Но у тебя дома сидел кое-кто другой, — с кислой миной буркает Зар. — Тот, при виде кого я подумал: «Нет. Ему не расскажу. Точно нет».              — Меф? — усмехаясь, предполагает Самди.              — Да, — ворчливо фыркает Салазар. — Ты сам должен понимать, почему я не хотел рассказывать ему. Он бы побежал бить лицо самому Богу! Но я выглядел так пришибленно, а ты Мефа знаешь, он же у нас такой участливый… Силой вытянул из меня переживания, а когда съел их, увидел все мои воспоминания…              — И побежал хуярить Бога? — посмеивается Самди.              — Я успел его удержать… Попросил оставить всё пока, как есть, а когда дойдёт до Суда над Каином, после его смерти, посмотреть по ситуации. Удивительно даже, но он ко мне прислушался, — сложив руки на груди, бурчит Зар. — Я ожидал, что после вынесенного Каину «приговора» о становлении генералом Дикой Охоты, Меф выскочит на центр зала и начнёт… Он единственный, кто мог позволить себе сказать прямо Богу в лицо «иди подальше».              — Он говорил Богу «да пошёл ты нахуй», давай называть вещи своими словами, Зарь, — смеётся Барон.              — Да, — серо улыбается Зар. — Но Меф не вмешался, его устроило присоединение Каина к семье Смерти. Хотя оно и понятно, семья Мори — семья Мефа. Он буквально забрал умного, запутавшегося ребёнка от предвзятого папочки к себе. Наверное, поэтому был так спокоен…              — Ещё одна деталь встала на своё место, — грустно улыбается Самди. — Теперь понятно, почему по возвращении в эту вселенную Меф был настолько рад увидеть Каина. Я-то думал, он просто радуются возвращению, но он радовался именно… Каину. Понятно и то, почему мне удалось так легко уговорить обычно несговорчивого Каина присоединиться к поискам Мефа по вселенным… Они действительно близки. И при этом им придётся сражаться за звание Верховного жнеца, когда всё наладится, — сдувается Самди.              — Меф не станет сражаться с Каином всерьёз, ну не сможет он, — мягко посмеивается Зар. — В общем, кхм, да, Самди, просьба такая. Узнай, пожалуйста, как там двойники моих ребят, а если Авель будет упрямиться, напомни ему, что любящий его слепо Бог отчалил, и в нашем мире даже Михаил больше не будет на его стороне. Если что, я готов на ответную услугу, чтобы не быть в долгу.              — Никогда. Никогда не предлагай мне услугу, Лазарь, — пугающе улыбается Самди с широко раскрытыми глазами. — Я твоей воспитанностью не отличаюсь, я ж и что-то непотребное попросить могу.              Салазар на глазах краснеет так сильно, будто бы только-только вышел из бани. Тупит взгляд в пол, бормоча что-то себе под нос. Убирать его надо отсюда, вышвыривать из квартиры необходимо и срочно!              — Я тебя услышал, заскочу, а теперь вали с глаз долой, — машет активно рукой от себя Барон. — Серьёзно, Зарь, я сейчас начну тебе букеты роз приносить, вали отсюда!              — Спасибо за помощь, — откланивается поспешно Зар, после хлёстко выскальзывает облаком дыма в тень.              Самди шумно выдыхает, жмуря глаза. Анаэль любит романтизировать притяжение противоположностей, и Самди не знает, кто ему более противоположен, чем Лазарь. Самди — стабильная нестабильность, Зарь — нестабильная стабильность. У одного всё хронически неправильно, у второго — всё правильно, но есть слишком громкие исключения. Вот же срань, всё, надо найти кого-то. Для начала Мефа, чтобы мозги вправил. Твою мать, сколько времени прошло!              — Тебя вообще можно оставить с ним наедине? — мурлычет пакостно высунувшаяся из воздуха голова Гавриила.              Редко Самди пугается чего-то так сильно, чтобы отскакивать, хватаясь за сердце. Редко, но бывает, вот и сейчас случилось новое «бывает».              — Ты постоянно рядом со мной?!              — Э, нет, зачем? — язвительно усмехается Гавриил. — Тебе надо спешить, надо найти Мефа, но я быстро. Знаю, для дружеских просьб ещё рано…              — Тебе уж точно, — бурчит Самди.              — Не исполняй просьбу Арсения.              — Какую просьбу? — потерянно хмурится Самди.              — Вот мне, блять, интересно, ты реально забыл уже или делаешь вид, что не понимаешь, о чём я говорю! — всплёскивает руками Гавриил, полностью материализуясь рядом с Бароном. — Он попросил тебя узнать в другой вселенной что-то обо мне, я не хочу, чтобы ты распространял мою конфиденциальную информацию!              — Точно, — хлопает ресницами Самди, вспоминая о просьбе Арсения. — Знаешь, тебе и правда не стоило напоминать, у меня это из головы вообще вылетело после разговора с Лазарем, а вот теперь… Когда ты сам сказал, что не хочешь, теперь мне уже самому интересно.              — Срань, — выругивается Гавриил. — К чёрту. Не думаю, что ты найдёшь что-то новое обо мне, но… Эм, если вдруг такое случится, я могу попросить тебя рассказать сначала мне, прежде чем делать это общим достоянием?              — Слишком много просьб на один день, — закатывает глаза Самди.              — Я Зара выхаживал после того, как ты вырвал ему крылья — ты мне должен, Самди.              — Он сам хотел остаться без крыльев! — всплёскивает руками Барон.              — Ему было так больно… Плакал сутками от боли, мучился бедный, я ему бинты менял, кровь с него стирал, у него такая сильная лихорадка на третий день началась, аж шесть, шесть бедных крылышек вырвал, на спине живого места не было, как же он плакал, — качает со скорбным видом головой Гавриил.              — Скажу я тебе, если что-то найду, — шипит Самди, притягивая Гавриила за ворот к своему лицу. — Только заткнись уже.              — Чудесненько, — расплывается в улыбке Гавриил. — Удачи с Мефом. Он лежит без сознания в Палестинской пустыне.              — Чего???              — Удачи! — растворяясь в воздухе, прощается Гаври. — К слову, Бурый нашёл его быстрее тебя, — звучит голос невидимого Гавриила. — Сидит с ним, прямо как я сидел в Израильской пустыне с бедным-бедным Зарушкой без крыльев…              — Когда придёт твоё время, я буду наслаждаться твоей смертью, — шипит Самди, уходя в тень.              — Это вряд ли, — грустно усмехается Гавриил.              Что именно «вряд ли»: мол, не будет Самди на самом деле наслаждаться смертью Гавриила, или он верит, что смерть его никогда не достанет, — в этом разбираться сейчас нет времени. Нужно разобраться с Мефистофелем, дождаться его пробуждения и срочно возвращаться к скачкам по вселенным. Время в Найт-сити подкрепило, но от количества работы Самди преждевременно ментально разряжается. Он вообще не привык к работе…