Последний танец Муэрты

      

✶ ✶ ✶

             Что-то Жене подсказывает, что Адриана Молох слушался получше, очень уж Барский сомневается в том, что Фелиос мирился с самовольным перемещением Молоха туда, куда он считает нужным перенестись. Нет, Женя не завидует выдержке Адриана, нет, его не обижает то, что для Молоха он пока, видимо, пустой звук, нет, его не пугает, что он, стоило моргнуть, оказался посреди города в пустыне с кучей вооруженных на каждом втором шагу людей. Нет-нет, конечно же, нет.              Ещё минуту назад, кажется, Женя был в баре Асмодея. Слушал разговор Пашки с Гавриилом, смотрел с усталой, но всё же искренней радостью на живого, спасённого Адриана. Отойти в тёмный уголок после «на пару слов» внутри своей головы было, очевидно, ошибкой…              Женя отошёл поговорить с Молохом, заперся в вип-комнате, сейчас думает, что оставлять этот разговор без свидетелей было ошибкой, что-то он плохо соображает, совсем устал. Надо было затащить с собой на пару Адриана, чтобы контролировал Молоха, чтобы предупредил Женю о заложенном в чужом вопросе смысле. Женя и сам это всё прекрасно умеет, но, как и было сказано уже несколько раз, сил у него не осталось вообще. Сначала собрание секты Адриана, нападение наёмников «Арасаки», смерть Зари, ранение Адриана. Потом, на фоне всех эмоций, решение пойти в одиночку чистить рожу Сатусу показалось слишком заманчивым — итог: почти иссушённый свет, отдача своей крови в свободное пользование Сатусу, а затем… Где же он был?              Женя не врал, когда Адриан у него спрашивал, ничего не утаивал, это действительно ощущалось так, словно он лишь моргнул. Вот он без сил перед нависающими над ним воскрешёнными Сатусом богами — секунда, и он уже падает с потолка лаборатории Бельфегора. Всё ощущалось именно так, но кое-что Адриану Женя не договорил. Он помнит Голос, незнакомый, спокойный, умиротворяющий, зовущий к себе, надиктовавший заклинание для перемещения. Несмотря на «склейку» памяти, Барский от слова «совсем» не верит, что перенёсся из башни «Арасаки» в лабораторию Бельфегора сразу же. Он был где-то… Он был с кем-то…              Если бы у Жени были силы, если бы света было хоть чуть больше, чем критически мало, если бы он мог себе это позволить, он бы уже принялся анализировать собственное сознание, свою память. Искал и наверняка бы нашёл аномальную зону, закрытое воспоминание, но нужно подождать, хоть чуть-чуть восстановиться.              То ли от сильной нелюбви к чувству убивающей усталости, то ли от раздражения на своё беспомощное положение, а может, из-за поторапливающего любопытства, но, когда Молох в темноте вип-комнаты спросил: «Хочешь восстановим тебе свет за кратчайшие сроки?» — Женя согласился, не раздумывая ни секунды. И вот, стоило моргнуть — он чёрт знает где, с Молохом, у которого чёрт знает что на уме. Нет, даже чёрт не знает, скорее всего…              Адриан просил быть стойким, сильным, не давать морально слабины, потому что нельзя давать Молоху почувствовать себя главным в теле. Адриан просил держать всегда лицо, находить силы на внутреннее сопротивление любой ценой, просил, игнорируя дующегося на него из-за таких слов Молоха. Адриан его просил… Вот Женя и старается. Ну да, переместился в пустыню, явно куда-то на Восток, в какое-то погруженное в военные конфликты государство. Ну да, что тут такого? Подумаешь.              — Я, конечно, хочу перестать мёрзнуть, но горячая точка — это не совсем то, что я ожидал, — хорохорится с тихой усмешкой Женя. — Что мы здесь делаем? Где мы вообще?              «Сам сомневаюсь, что мы там, где должны были оказаться, — потерянно отвечает Молох. — Мы должны были оказаться в городе Рафах, но… Неужели он так застроился?».              — Не могу тебе ответить, — бормочет Женя, скрываясь за одним из светло-кирпичных зданий от глаз шагающего, вооружённого патруля. — Что мы тут делаем?              «Нужно найти старую подругу».              — Сущность?              «В каком-то смысле, — усмехается тихо Молох. — Не знаю, Рафах ли это в итоге, может, так застроился, а может, это уже другой город, но главное, я чувствую её запах. Далековато… Я должен переместиться сразу к ней, видимо, она не хотела, чтобы её кто-то находил», — заключает Молох.              — Дойдём пешком, если не будет стоять никакого защитного барьера, проберёмся, — спокойно отвечает Женя. — В какую сторону идти?              Молох даёт направление и, несмотря на всю усталость и едва ли передвигающиеся ноги, Барский выдвигается в путь. Солнце не жжёт, в шарфе и пальто под палящими лучами Женя продолжает мёрзнуть, потому что холод идёт изнутри. Несмотря на это, резкое, яркое солнце причиняет дискомфорт своим светом, слепит глаза, у Жени уходит немало времени, чтобы привыкнуть.              Вовремя прячась за сухими кустами, в переулках, за домами от вооружённых патрулей, то проходящих двойками-тройками по улице, то проезжающих большими группами в машинах, Женя бредёт по городу в указанном Молохом направлении. Сворачивает, когда нужно, бредёт по улицам из жёлтого кирпича. Наступает момент, когда светлые здания редчают, а на горизонте виднеется только пустыня: песчаные возвышенности, сухие кусты, камни и уходящая вдаль дорога.              — Если будем идти по пустой местности, во время следующего проезда по дороге этих группировок с оружием, спрятаться будет негде, — шепчет Женя, прячась в тени от последнего стоящего на окраине дома.              «Понимаю, но выбора у нас нет, я не могу переместить тебя по тени, выбора нет. Можешь попытаться словить попутку, но вряд ли тебя подберут гражданские».              — Почему?..              «Ты выглядишь, как те, кто на этих землях появляется лишь с одной целью, — тягуче, с улыбкой отвечает Молох. — Захватить. Или продать оружие».              — Это расизм, — морщится Женя.              «Нет, просто для другого иностранцы сюда не суются. Так-так-так, а вот у них можно попытаться попросить о помощи».              Женя оглядывается растерянно по сторонам, но не видит на улице никого, кто мог бы как-то помочь. Единственные люди на всю округу — пинающие мяч, бегущие то вдоль дороги, то чуть сбегая на поле дети. Пятеро смуглых, чумазых мальчишек, не замечающих никого вокруг за своей игрой. Так кто им может помочь?.. Да нет же, быть не может.              — Дети? — неверяще спрашивает Барский.              «Что у тебя есть при себе ценного?», — вместо ответа усмехается Молох.              Хмурясь, Женя роется по карманам, проверяет внутренние карманы пальто. В кошельке разве что карточка, но вряд ли она будет работать здесь. Вот слушался бы Эда, носил бы на себе восстанавливающие свет украшения из золота и граната, было бы что-то ценное при себе, а так… Разве что парочка серебряных колец и часы.              «Этого хватит, сойдёт, — считывает мысли Молох. — Знаешь арабский?».              — Нет…              «Тогда подвинься», — командует Молох.              Ответа, согласия Жени он на самом деле не ждёт, это была не просьба, а лишь констатация собственного действия в виде взятия тела себе под контроль. Значит, так это ощущал тогда Адриан? Действительно, смотришь за своими действиями, смотришь своими глазами, но всё равно остаёшься непричастным — это жутко.              Женя думал, что Молох пойдёт прямиком к мальчишкам, ещё и часами начнёт издалека трясти, но вместо этого он просто идёт вдоль дороги, даже не смотря на детей. Наверное, так оно и надо, если бы дети со здешним отношением к иностранцам увидели бледного, голубоглазого мужчину, приманивающего к себе поближе украшениями, наверное, побежали бы от него прочь побыстрее, зовя с этим родителей. Молох всё понимает, делает вид, что на детей не смотрит, идёт спокойно вдоль дороги, а мальчишки, осторожно, так же состраивая вид, будто бы его не замечают, постепенно становятся с мячом всё ближе и ближе к таинственному иностранцу.              Дети до последнего остаются осторожными. Будь они в городе, где есть куча взрослых, свидетелей и вооружённых мужчин, сами бы к Жене давно подбежали, чуть ли не на шею запрыгнув. Здесь же, уже вдали от оживлённой части города приходится быть осторожными.              Один из мальчишек то ли случайно, то ли специально пинает мяч в Женину сторону, собственная нога под контролем Молоха ловко останавливает мячик и прижимает его стопой к земле. Молох смотрит внимательно на замерших детей, пару секунд разглядывает их, щурясь от солнца, а затем лёгким пинком возвращает мальчишкам мяч и продолжает путь. Кажется, это было чем-то вроде проверки на безопасность, потому что мальчишки заметно расслабляются, бегут, пиная мяч друг другу, уже совсем близко. И вот наступает момент, когда один из мальчишек, уходя от остальных, от игры, подбегает к Жене, идёт рядом с ним и здоровается на арабском, прощупывая языковую почву.              За разговором Молоха с мальчиком Женя может наблюдать лишь на уровне эмоций, из их речи ни слова не понимает. Уровень недоверия становится всё меньше и меньше, мальчик всё реже замолкает, тараторит что-то с улыбкой, а другие мальчишки постепенно подключаются, идя следом за Молохом. Жене бы скинуть на то, что Молох формирует доверие, но при этом в нём нет ни капли лицемерия, Барский чувствует его эмоции изнутри. И кажется… Нет, не кажется — Молоху нравится общаться с детьми.              Мячик уже давно не пинают, он зажат в подмышке самого высокого, по грудь Жене, мальчика, вся пятёрка идёт за Молохом, громко рассказывая что-то, перебивая частенько друг друга, пока слушающий каждого из них Молох тихо посмеивается, изредка отвечая что-то. Неожиданно наступает переломный момент, кажется, Молох сказал что-то не то, потому что все мальчишки резко замолкли и замерли, переглядываясь между собой.              «Что происходит?» — взволнованно спрашивает Женя.              «Я спросил у них, не знают ли они необычную девушку по имени Ноа. Судя по реакции, знают, — хмыкает Молох про себя. — Вопрос, что она значит для них. Возможно, спрашивать не стоило, возможно, я оступился...».              «Ты можешь, не знаю, как-то поделиться со мной знанием языка? Я могу помочь тебе в переговорах, подсказать подход».              «Вряд ли ты мне чем-то поможешь, но хорошо, если будешь понимать, о чём идёт речь», — хмыкает Молох.              На несколько секунд Женину голову наполняет то немного жгущее чувство, когда долгое время проводишь за чтением тяжёлой информации или заучиваешь что-то. Чувство переполненности мозга, ощущение «шевеления» извилин. Первую минуту это ощущается адским дискомфортом на фоне всех и так неприятных ощущений, но со временем в голове становится спокойнее, и это явно заслуга Молоха. Один из мальчиков начинает говорить и… Женя их понимает!              — Мы знаем много Ноа, это обычное имя, — нарочито беспечно пожимает плечами высокий мальчик с мячом. Что-то скрывает.              — Да-да, самое обычное, — поддакивает активно мальчишка с не зажившей рассечиной на брови.              — Может, имя и обычное, — тихо вздыхает Молох, — но именно эта Ноа… необычная сама по себе. Когда я её знал, кого бы ты ни спросил про Ноа, все вспоминали первым делом именно о ней, сколько бы других Ноа они ни знали.              И снова мальчики настороженно молчат, но теперь в глазах, кроме опаски, — растущее любопытство. Они заинтригованы тем, откуда иностранец знает ту самую Ноа.              — А расскажите об этой вашей Ноа, может, мы такую всё-таки знаем, — предлагает единственный из пятёрки мальчик в майке.              Он пытается сделать вид, что просто сужает круг возможных Ноа, но Женя и Молох видят, чувствуют отчётливо: это проверка. Мальчишки нащупывают, точно ли можно рассказать, не желает ли незнакомец их Ноа зла. Жене уже самому безумно любопытно, что же это за девушка и… Стоп. Молох сказал «когда я её знал...»??? Сколько этой Ноа лет? Вряд ли она «девушка»!              — М, смуглая блестящая кожа, тёмные волосы, карие глаза, но это тут у всех, — посмеивается тихо Молох. — Она любит носить на поясе звенящие украшения, потому что часто выступает с музыкальными номерами, очень красиво поёт, а двигается в танце так, что… глаз не отвести, — на тихом, дрожащем выдохе говорит Молох, прикрывая на несколько мгновений глаза. — И… На её теле, у глаза и у ключиц — родимое пятно, похожее на шрам.              И снова мальчишки встревоженно переглядываются, но после в их глазах появляется твёрдая уверенность. Они кивают друг другу и, когда все пять пар глаз возвращаются к Молоху, старший малец спрашивает:              — Откуда вы знаете нашу Ноа?              — Значит, знаете, — посмеивается тихо Молох. — Ну… Откуда… Когда-то она была и моей Ноа, — с улыбкой тянет Молох. — Мы… дружили очень давно. Когда-то были частью одного целого, скажем так.              — Вы, — выпучивается вместе со своими друзьями старший мальчишка. — Вы нашу Ноа?.. — мальчик показывает непонятный Жене жест пальцами, но это явно что-то неприличное, Женя понимает, что имелось в виду…              — Нет, — смеётся Молох. — Я не, — повторяет жест, — нашу Ноа.              — Фух… Я бы не пережил, если бы, — снова жест, — кто-то нашу Ноа…              — Пожалуй, я тоже, — срывается на смех Молох, склоняя голову набок. — Она была мне очень близким, значимым другом, боюсь, я бы не оскорбил её таким образом, даже из любви, пожалуй, не стал бы… — Молох несвойственно заминается, утыкаясь пустым взглядом в горизонт. Кажется, Женя чувствует, как краснеет лицо. — Нет, — резко хмурится Молох, качая головой. — Так вы не проведёте?              — Если вы ищете Ноа, то вы идёте не туда, — качает головой мальчишка в белом платке.              — Разве? — потерянно хмурится Молох.              — Да, это, кстати, странно. Почему-то все, кто хочет найти Ноа, идут туда, но она не там…              — Кто-то ещё пытался её найти? — обеспокоенно спрашивает Молох, вытягиваясь.              — Раз в какое-то время, — медленно кивает мальчик в майке. — Сюда приходят странные женоподобные мужчины, ищут её…              — Женоподоб… В белых длинных одеяниях? — осекаясь, фыркает Молох.              — Да!              «Ангелы», — догадывается Женя, а Молох подтверждает внутри сознания. Теперь ещё больше вопросов о том, кто же такая эта Ноа, ещё больше любопытства в Жене просыпается. Неизвестно какого возраста, очевидно, авторитетная для местных, раз её так берегут, разыскиваемая ангелами… Кто же она такая?              — Вы же не сказали им, где её искать? — напряжённо спрашивает Молох.              — Нет-нет-нет, — тараторит старший, резво качая головой. — Они нам не понравились! Они какие-то жуткие!              — И грубые, — морщится мальчик в майке.              — Они выглядели так, будто бы хотели навредить нашей Ноа, а мы её защищаем! — активно кивает мальчик в платке.              — Вы огромные молодцы, — с улыбкой кивает Молох, — настоящие мужчины, настоящие защитники.              О, гордость на лицах мелких надо видеть! Что ж, у Молоха получается вести беседу с детьми куда лучше, чем получилось бы это у Барского.              — Я не наврежу ей, скорее уж она мне… По крайней мере раньше она была очень боевой.              — Так и остаётся, адони! — со смехом всплёскивает руками старший мальчишка.              — Замечательно, мне этот настрой очень понадобится, как и один её секретик, о котором лучше не говорить вслух, — тянет с каким-то непонятным Жене намёком Молох.              А мальчишки вот понимают явно, о чём речь, начинают кивать ускоренно, срываются тут же с места, крича, чтобы «адони» шёл за ними. И Женя, ведомый Молохом, идёт с радостью, уже горит весь любопытством, но в какой-то момент следовать за мальчишками не удаётся. Сзади хватает рука и разворачивает с силой к себе. С одной стороны, Мефистофель ведь свой, а значит, бояться его Женя не должен, с другой… Он так злится!              — Уже заграбастал себе его тело? — прижимая к шее лезвие косы, шипит Меф, прожигает загоревшимися оранжевым глазами.              — Мы действуем сообща! — восклицает Женя, которого Молох выбросил на поверхность сознания, едва Мефистофеля увидел. — Молох хочет восстановить мне хотя бы часть света, он знает какую-то девушку, которая на это способна, мы ищем её вместе, — тараторит взволнованно Барский, прикипая взглядом к отодвинувшейся от шеи косе. — Он вёл меня, помог получить доверие мальчишек, которые знают, где искать, а ещё поделился знанием арабского! Мы вот-вот найдём эту Ноа, нам нужно ещё чуть-чуть вре…              — Ноа??? — переспрашивает, резко выпрямляясь, Мефистофель.              Смотрит на Женю широко раскрытыми глазами. Так… Походу, и он знает, о ком речь, да что это за… Стоп, а Меф как может знать эту девушку, если его не было в этой вселенной чуть ли не с начала нашей эры?..              — Она до сих пор жива? — неверящим шёпотом спрашивает Меф, пригибаясь ближе. — Выйди на свет и говори со мной лицом к лицу, ссыкло тёмное!              — Конечно жива, — шикает Молох, вырываясь на свет. — Как она могла умереть, ты же сам всё знаешь, Мефисто!              — Ага, я-то всё знаю, — раздражается Мефистофель. — И знаю, что тебя к ней я за милю не подпу-ай! Сука, какого?!.. — хватаясь за затылок, болезненно шипит Меф.              Стоит Мефистофелю обернуться, как всё становится понятно. Держа в каждой руке по камню, за его спиной выстроилась целая шеренга мелких пацанов. Все прячут страх за злостью и готовностью напасть, такие смелые, а ручки, сжимающие камни, дрожат-таки…              — Серьёзно? — неверяще спрашивает Меф, возвращая взгляд к Молоху. — Опять детей на себя работать подбиваешь? Я смотрю, ты ничему не научился, — расплывается в злой улыбке Мефистофель, щуря глаза.              — Он тоже друг Ноа, — останавливая мальчишек от новой катапультной атаки по затылку Мефа, громко говорит Молох. — Всё нормально, всё под контролем!              — Откуда он взялся? — тяжело дыша, спрашивает старший.              — Если вы телохранители госпожи кнафе, то вы должны знать, как много стра-а-анностей рядом с ней происходит, — многозначительно тянет Мефистофель.              — Он мне не нравится, — начинают перешёптываться мальчишки между собой.              — Но он не женоподобный.              — У него длинные волосы.              — Но он выглядит воином! У него шрам и… клинок?              — И он не в белом платье.              — Сюда являлись ангелы, — говорит Мефистофелю Молох, подслушивая чужие переговоры. — Они думают, как бы ты не оказался таким же…              — Ты их слышишь отсюда? — удивлённо выпячивается Меф.              — У тебя проблемы со слухом? — дёргает бровью Молох.              — Вообще-то да, — надувается Мефистофель, пряча косу, превращённую в крабик, в волосы. — Эй, мелюзга, всё, оружия нет, не обижу.              Если Мефистофель ожидал моментальной смены недоверчивого настроя и перестройки на дружелюбный лад, то он явно не с теми связался.              — Знал бы, что тут будут дети, взял бы всё-таки с собой Джона, — буркает недовольно Мефистофель. — Скажи им, что я не опасен, — зыркая на Молоха, требует Меф.              — Их волнует не это, их волнует, будешь ли ты безопасен для Ноа.              — Во-о-от как? — расплываясь в раздражённой улыбке, медленно поворачивается к напрягшемуся Молоху Мефистофель. — А может, — тянет он шёпотом, — твоим ребятам стоит узнать, кто на самом деле представляет для Ноа опасность?              — Я её не трону, — шикает Молох.              — Не тронешь… опять? Да? Да, Молох, ты уже достаточно её тронул, — прожигая глазами, зло выплёвывает Мефистофель.              — Объясните, что происходит! — вырывается уже достаточно раздражённо вопрос Жени, которого, судя по настроению, внутри головы затыкали последние минуты.              — Он тебе не рассказал? А говоришь, работаете сообща, ну-ну. Ноа своего рода гибрид, — шумно вздыхая, шёпотом говорит Мефистофель. — Она была человеком, который очень приглянулся твари, сидящей сейчас в тебе. Она была жрицей языческого культа, так что ничего странного. Так вот, черничка, ты уже должен догадываться, как для Молоха проявляется симпатия. Посмотри на Адриана, на себя, на мелких тёмных сущностей, которые были ему детишками.              — Он сливал всех с собой, либо вселялся, либо вселял в себя…              — Мг, — с неприязнью тянет Меф. Рассказывает об этом явно неохотно. — Что у осквернённого Святой войной Иббура, что у Молоха симпатия, — нарочито красноречиво выделяет последнее слово Мефистофель, — выражается крайне сомнительно. Ноа начала сливаться с ним, но не успела слиться до конца, их «разлучили». Мы с Мори, — оскаливается раздражённо Мефистофель.              — Я ошибся, я тоже имею право на ошибку, — щуря на Мефистофеля глаза, чеканит Молох. — Я не знал, что так выйдет. Не знал, каким проклятием для неё это обернётся.              — Но что с ней стало? — прерывает перепалку Женя.              — Как я и сказал, она стала гибридом. Мы с Мори отсоединили её от Молоха, но было уже слишком поздно для отделения без последствий. Внутри неё — наполовину душа, наполовину… суть. Чтобы не распространять слухи среди всех своих, чтобы не сеять панику, мы рассказали только, грубо говоря, членам администрации: Самди, Михаилу и Каину.              — Рассказали про сам этот случай или?.. Что именно вы утаили от большинства?              — То, что девушка не сможет отправиться на круг перерождений, то, что теперь смерть вообще никогда не придёт к ней в гости, — тяжело вздыхает Мефистофель, качая головой. — Первая бессмертная среди людей. Задолго до рождения доченьки Мори. Ноа стала неподвластна времени, как и все паранормальные, её не брали болезни, а раны затягивались, регенерация работала не слабее, чем у низших демонов. Можно было бы убить её, натравив на неё одновременно и Мори, и Ди, но… зачем? Ноа была светлейшей души человеком, несмотря на то, что половина её души стала сутью, тёмной сутью… Но она никогда не пользовалась силой, что даёт ей тёмная суть, в херовых намерениях. Лишь для помощи…              — У неё появилась способность, а может, была всегда, — не поднимая на Мефистофеля глаз, шёпотом говорит Молох Жене. — Возможно, она была медиумом, сама того не зная.              — Нет, — обрывает Меф. — Не была. Ни медиумом, ни ясновидящей, ни пророком. Правда в другом. Я говорил, что терпеть не могу полубогов? Скажу ещё раз, но… к Ноа это не относится. Это единственный полубог, полубогиня, которую я не просто не не любил, а к которой относился с уважением. Люди верили в неё, люди уважали её, но она никогда не воспользовалась своим влиянием в корыстных целях. А когда у неё начали появляться способности исцеления, лишь укрепила исключительно альтруистические позиции своей личности.              — Исцеляющая энергия часто льётся из неё во время пения, — с грустной улыбкой шепчет Молох. — Какой бы тёмной ни была сущность… Никто никогда не посмеет тронуть Ноа.              — Обидеть её — грех и подлость даже среди таких, как Молох, — хмыкает Меф.              — «Даже». Даже? — кривится зло Молох.              — Почему ты вообще идёшь к ней как к подруге? — резко меняет тему Мефистофель. — С чего ты вообще взял, что она не сбежит со страху, едва поймёт, кто перед ней?              — А с чего ты взял, что я об этом не думал? С чего взял, что я не боюсь увидеть страх и отвращение в её глазах? — резко смотря на Мефа, тяжело дыша, спрашивает Молох. — Но я иду туда не для себя, не просто ища встречу… Мы уже приходили к ней, мы, да, нас ещё было много, приходили с Сизым и… Мы не нашли в себе смелости показаться ей на глаза, не смогли выйти из тёмного угла. Но сейчас дело не в нас, не во мне, дело в человеке, а она никогда не отказывает в помощи, во спасении нуждающемуся.              Мефистофель медленно кивает, тупя взгляд в землю. Несколько секунд, а может, уже целые минуты он так стоит молча, буравя опустевшим взглядом песок под ногами. Видимо, придя внутри себя к решению какого-то спора, он всё-таки смотрит прямо в глаза, смотрит, кажется, одновременно и в суть Молоха, и в Женину душу.              Им, Жене с Молохом, Мефистофель так ничего и не сказал, но ответ читался в его взгляде. Он одобрил идею, но это не значит, что не будет присматривать, не значит, что доверяет. Меф подзывает к себе ладонью старшего из мальчишек, объясняет ему на арабском, что с этим адони — они знакомы так долго, что уже с трудом друг друга переносят. Неожиданно, но мальчишка понимает не по-мальчишечьи быстро, смекает молниеносно, говоря, что его дедушка со своим другом, с которым они с молодости, тоже вечно грызутся между собой. Мефу, очевидно, стоит всей выдержки, чтобы не фыркнуть «не друг он мне», но сдерживается, чтобы не вызвать новый обстрел своего затылка камнями.              Дорога продолжается. Мальчишки, забегающие сильно вперёд, каждый раз стонут разочарованно, стоит им развернуться и увидеть, как сильно от них отстали. Молоха это смешит, а Жене отдельно приятно, что он не пытается держать одну скорость с детьми, прекрасно чувствуя вымотанность тела. Может, Барского и затолкали пока за кулисы, но тело он продолжает чувствовать, и боль в коленях и стопах начинает сводить с ума.              Снова возвращаются в город, но не заходят вглубь, бредут по самой окраине, вовремя прячась от проезжающих патрулей. Обойдя город, мальчишки заводят их в чей-то двор, просят подождать, а выходят уже с парнем постарше, но тоже ещё не тем, кого можно назвать взрослым. Юноша в белой рубахе и свободных, таких же белых штанах кланяется немного суетливо в приветствии незнакомцам — уже через минуту парень просит Женю и Мефистофеля лечь в прицепе пикапа и накрывает их брезентом, пряча от лишних глаз. Под головой шумит дорога…              — Пока выглядит не очень безопасно, — кутаясь в пола пальто, шепчет Женя.              То ли Мефистофель не хочет вести с ним разговор, то ли ни черта не слышит за шумом дороги со своим оглохшим одним ухом. Женя предпочитает верить во второе… Нет, он, конечно, не претендует нравиться всем и каждому, но Мефистофель нравится Адриану, нравится самому Барскому, а если Меф за что-то невзлюбил его, то это как будто бы… немного обидно?              — Надеюсь, нас не на органы везут, тебе не страшно? — спрашивает Мефистофель.              Развеивает все сомнения этим вопросом — и правда не слышал, когда о том же говорил Женя.              — В моём теле сидит Молох, а рядом ты, думаю, я никогда не чувствовал себя в большей безопасности.              — Ладно я, но чувствовать безопасность от того, что у тебя в теле сидит Молох, — тянет Мефистофель, наверное, кривясь (Женя не видит в темноте брезента). — Не доверяйся ему так легко.              — Почему-то мне кажется, что у вас какая-то странно-интересная личная история, — с усталой улыбкой тянет Женя. — Вы друг друга терпеть не можете, ты для него опасен, ты постоянно говоришь, что его место в твоём желудке, но… Он почему-то до сих пор не там, Мефисто. Почему?              — Не успел разобраться с этим с возвращения в родную вселенную, — фыркает Мефистофель. — Единственная причина лишь в том, что от него зависит чья-то жизнь. То твоя, то Адрианова.              — У тебя к нему странного рода слабость…              — Не перед ним, — хмуро и, как кажется Жене, болезненно вздыхает сквозь зубы со свистом Мефистофель. — У меня была слабость перед тем, кто был раньше на его месте.              — В смысле… К Диббуку?              — Что? Нет, я не об этом, я это метафорически, — вздыхает Мефистофель, укладываясь поудобнее после того, как на какой-то кочке его сдвинуло резко вбок, а в лопатку начал упираться камень. — У меня слабость перед прежним Молохом. Не пред Царём тёмных царей. Перед Отцом отречённых.              — Так ты определись, Мефисто: тебе нравилось, что я взаимодействовал с детьми или нет, — с насмешкой тянет Молох.              — Мне нравилось, когда ты помогал тем, кто заслуживал помощи, пусть и ошибался с людьми иногда, выкинул эту херню со слитием с Ноа, но в целом был не такой уж и тёмной тварью.              — «Заслуживал помощи». С чего ты взял, что ты можешь решать, кто её заслуживает, а кто нет? — взвинчивается Молох.              — Сиротка, обворовывающий рынок, потому что надо себя кормить? Или тёмная сущность, которая насылает болезни ради веселья? Как по мне, тут очевидно, кто заслуживает спасения, а кто нет, — фыркает Мефистофель.              — Для меня нет такой уж большой разницы между двумя этими примерами.              — Мг-г-г, в этом-то и проблема, — недовольно тянет Мефистофель.              — Если бы язычество не начали истреблять, если бы любого жреца и последователя не стали убивать, если бы отдачу детей под мою опеку не сделали грехом, я бы может и не посмотрел даже на тёмных сущностей, — сквозь злой зубной скрежет выдавливает из себя Молох. — Но они забрали, всё забрали. Забрали мои храмы, моих доверенных, моих детей.              — Это не оправдание тому, что случилось с началом Святой войны, — отрезает Мефистофель тем тоном, который подтекстом предполагает «разговор окончен».              Женя пытается из обрывков фраз, из сказанного напрямую и из собственных знаний касательно Святой столетней войны сложить полноценную картинку. Выходит, может, Молох и был рождён языческим божеством, но он изначально был не таким уж и тёмным? Или может, несмотря на тёмную внутреннюю натуру, смог остаться разумным, понимающим существом. Согласно записям в семейном архиве Дионис тоже был по своей сути изначально тёмным богом, но стал другим. Выходит, даже у тех, кто рождён из крови и хаоса, на самом деле есть выбор. Для паранормальных, получается, всё как для людей — злым стать банально проще, легче, чем пытаться перекроить себя во что-то хорошее.              Если ставить на то, что Молох и Мефистофель были искренними во время этого разговора, не лицемерили, то складывается какая картина? Мефисто, следящий за порядком, будучи глазами и очистителем Скверны для Смерти, будучи силой, ударяющей рукой во времена Чистки для Михаила, просто… обошёл Молоха стороной.              Он был готов прощать Молоху промахи, порождающие полноценные аномалии вроде формирования того же полубога в лице Ноа, готов был мириться с тем, что в сути Молоха сидит изначально тёмная энергия. Этого уже слишком много, чтобы с этим «мириться», но Мефистофель даже сейчас, когда ошибок у Молоха за плечами стало вдвое больше, не рвётся его уничтожить. Неужто тут играет роль вера Мефисто, вера, о которой Женя успел подслушать в клубе от Дани и Арсения?              Пока Барский рассказывал о жёстком отпоре Сатуса, о том, как он встретил в башне, из Дани вырвалось: «А он до сих пор в магию дружбы верит, блять». Пришлось разбираться, о ком речь, пришлось связать образ огромного Мефисто, Первейшего жнеца, жрущего тоннами Скверну, с эмблемой хиппи и лозунгом «Мир вам!». С трудом, но Женя связал… В этом ли всё дело?              Судя по звукам и ощущениям, машина тормозит. Через несколько секунд глохнет шумящий мотор, единственное, что остаётся слышным, — их с Мефом дыхание и шорох брезента от малейшего шевеления.              Брезент снимают довольно резко и без предупреждения — солнце слепит белой вспышкой, Женя вжимается крепко лицом в изгиб локтя, садясь в прицепе пикапа. Высунувшись из-за локтя, часто-часто моргая, Барский привыкает постепенно к яркому освещению — перед глазами вырисовывается палаточный городок. Каждая палатка серо-жёлтая, явно чтобы не привлекать внимание, чтобы город сливался с окружением — здешние обитатели не хотят, чтобы их находили.              — Да, она где-то рядом, — шепчет Меф, выпрыгивая из пикапа.              Мефистофель придерживает осторожно Женю под локти, помогает подняться, а потом спрыгнуть с пикапа на землю, подхватывает, когда у спрыгнувшего Барского резко подгибаются колени, едва не целуясь с землёй. Вот так, продолжая придерживать остающегося всё больше без сил Женю, Меф продвигается вглубь лагеря вслед за юношей, ведущим их, кажется, на звук музыки.              Снаружи палатки серо-жёлтые, но внутри — Женя успевает заглядывать по пути — целое изобилие цветов: яркие шерстяные ковры и платки, покрытые лаком журналы о моде и комиксы про супергероев, расписанная мандалами посуда и горы других вещей, которые прячутся в тенях палаток. Пока настораживает то, что им не встретился ни один человек.              Музыка становится ближе, слышится лучше: мягкие рифы электронной гитары, тихие удары по барабану и ритмичные хлопки в ладоши — такие же мягкие, как музыка гитары и хор голосов. Чем ближе звук, чем отчётливее слышится музыка и хоровое пение на арабском, тем страннее себя ощущает Женя. Не по-плохому странно, наоборот… Усталость плавно отпускает тело, по мышцам приятным теплом разбредаются мурашки, в душу приходит умиротворение…              Юноша доводит их до центра палаточного лагеря, вот тут-то и находятся все люди. Не все поют или аккомпанируют играющей на гитаре и поющей с мягкой улыбкой девушке, но все до единого будто бы очарованы ей. Это походит на собрание секты, но почему-то в этот момент Женя думает: «Если секты, то только такие». Люди чувствуются единым организмом, в воздухе витает покой и счастье, здесь расцветает жизнь и любовь к ней.              Сидящие и стоящие кругом люди лагеря не обращают внимание на пришедших, а они и не пытаются привлечь его к себе. Расплываясь в мягкой улыбке, Мефистофель бережно усаживает Женю на разбросанных по песку подушках, сам присаживается в позе лотоса на песке и прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Во время гитарных проигрышей, когда хор затихает и остаются лишь тихие общие хлопки в ритм, девушка с гитарой подыгрывает себе звоном монеток, прикреплённых к поясу белого длинного платья. У левого глаза и на ключицах, из-под вороха белого платка, прячущего тёмную макушку от пекущего солнца, выглядывает родимое пятно, похожее на шрам — сомнений не остаётся, это Ноа. Хотя Женя понял это ещё при первом взгляде на неё. Наверное, об этом и говорил Молох: эту Ноа узнают сразу же.              Ощущение пусть и приятного, но странного тепла усиливается с каждой секундой, мурашки по телу превращаются в пробивающие позвоночник искры. Физическая усталость не просто уходит, она заменяется чистой энергией, которой делятся без задней мысли. Через минуту Женя с удивлением сам за собой подмечает, что стягивает с себя шарф и пальто: ему стало… жарко. Короткий взгляд внутрь себя — так и замирает.              — Как это возможно? — сжимая испуганно колено Мефистофеля, спрашивает Женя. Душа восстановила свет за минуты так, как не восстановила бы и за год медитаций.              — Даже не пытайся понять, как это работает, — глухо посмеиваясь, отвечает шёпотом Меф. — Не бойся, просто… прими это.              К концу песни Женя уже всё готов принять: и больше света души, чем у него изначально было вообще, и факт существования ангела в человеческом обличье, и любую веру, какую бы тут ни проповедовали. Женя, кажется, этим чувством, этими теплом и покоем преисполнился. Он чувствует себя так, будто бы за эти минуты его излечили не только от острого дефицита света души, а вообще от всех проблем и тревог. Не болит больше сердце за погибших, не поглощает страх перед сильным врагом, не терзают сомнения о сути «правильного»…              Пение заканчивается, толпа постепенно расходится, но на них с Мефом никто внимания так и не обращает, каждый бредёт по своим делам, переговариваясь с улыбками со своими друзьями и близкими. А Женя до последнего цепляется взглядом за Ноа, которая собирает в чехол свою гитару и уходит с ним в ближайшую к центру лагеря палатку. Если эта палатка принадлежит ей… Она ничем не отличается от палаток других людей: такая же по размерам и цвету, Ноа другая, особенная, но при этом во всём на равных со всеми — от того особенная ещё больше.              Взгляд прикипел намертво, следит внимательно за Ноа, вышедшей из своей палатки, пока Женя на ноги поднимается, сам того не чувствуя. Ноа уходит в большой шатёр, на верхушке этого шатра — полумесяц. Кажется, это мечеть…              — Идём, лучше поговорить с ней, пока она одна, — утягивая Женю за плечи вслед за собой, бормочет Меф.              Мечетью оказывается этот шатёр или нет, Женя с уверенностью сказать не может: на верхушке был месяц луны, как у мечетей, но внутри всё будто бы собрано по кусочкам из разных религий. Стоят у стен кадило из разноцветного стекла, стойка с потухшими свечами, на раскладном столике лежат вырезанные из камня маленькие идолы, кажется… Нет, не кажется, языческих божеств шумер. Прямо рядом с ними на том же столике стоят позолоченные фигурки Будды и Кришны, а над ними висит на тканевой стенке шатра икона серафима, подозрительно похожего на Салазара…              На другом столике стоит гравюра семи Богов Удачи синтоизма, под этой гравюрой лежат россыпью разноцветные камушки, на которых выцарапаны скандинавские руны.              Они поклоняются сразу всем? Или тут принцип такой, что каждый волен верить в своё, а другие относятся к выбору с уважением?..              — С божествами, как и с людьми, — не оборачиваясь, говорит с улыбкой Ноа, замершая у одного из алтарей. — Ты выбираешь, с кем тебе дружить, но отрицать существование других — глупо. Никто ведь не отрицает существование людей, с которыми просто не смог подружиться, — тихо усмехается она, поправляя бережно фигурки шумерских богов.              Стоит сделать всего шаг к ней, как изнутри Молох делает будто бы подсечку, ставит подножку, заставляя упасть перед Ноа на колени. Если это был намёк на то, что нужно проявлять больше уважения, то Женя понимает. Если это был акт защиты, то глупо: Женя бы ничего не сделал этой девушке.              Повернувшаяся Ноа не смотрит на Женю свысока ни секунды, она присаживается на коленях напротив него сразу же, касается тёплой ладонью щеки, рассматривает что-то в Жениных глазах. А он не может издать ни звука, не может пошевелиться от охватившего тело трепета.              — Я перед тобой на колени падать не буду, не дождёшься, — фыркает смешливо Мефистофель, упирая руки в бока.              Ноа смотрит на него с озорным прищуром и уже через пару секунд, будто бы растаяв под взглядом медово-шоколадных глаз Меф сам присаживается на коленях рядом с Ноа, обнимает трепетно за плечи.              — Здравствуй, моя израильская сладость, — разнеженно бормочет Мефистофель, жмурясь от щекочущих касаний к щекам. — Ты не удивлена меня видеть…              — Я знала, что ты жив, — бережно поправляя разлохматившиеся курчавые пряди у лица Мефистофеля, улыбается Ноа.              — Вы с Неши… Меня пугают женщины, — глухо посмеивается Меф, качая головой.              — О да, я знаю, — раскатисто смеётся Ноа, присаживаясь на тонком ковре поудобнее. — Я бы хотела попробовать исцелить твой шрам…              — Не надо, он уже часть моего имиджа, добавляет мне воинственности, — отшучивается Мефистофель, махая рукой. Ноа смотрит на него внимательно, не теряя спокойной улыбки. Постукивает боковыми частями босых стоп, украшенных рисунками хинди, по песку.              — Хочешь оставить напоминание прямо на своём лице? — тянет Ноа, склоняя голову набок. — Или хочешь форсировать чувство вины в Асмодее до конца жизни вселенной?              — Ничё я не хочу, — надувается Мефистофель. — Никто никого не обвиняет, мы со всем разобрались. Я тут не для себя, это Женя, у него света души было…              — Почти не было, — осторожно перебивает Ноа, возвращая взгляд к Жене. — Я рада, что мы смогли помочь.              — Спасибо большое, — гулко сглотнув, горячо благодарит Женя. Чуть хмурится: — Мы?..              — Если бы не другие люди, если бы мы друг другу не помогали здесь, то не смогли бы помогать и тем, кто приходит за помощью. Какие бы сильные, древние, способные мы ни были поодиночке — это ничто рядом с тем, какие мы, когда вместе. Правда? — щурясь хитро на Женю, улыбается Ноа. Барский медленно, завороженно кивает.              — Не хочу быть крысой, тыкать пальцем и спрашивать «а ты не заметила?..», — тянет Мефистофель. — Только вот я не поверю, что ты не заметила, кнафушка.              Молох, вновь выбравшийся на свет, зыркает на Мефистофеля предупредительно, но резко в лице меняется, едва чувствует мягкое касание пальцев к коже щеки. Подушечка большого пальца нажимает легонько у уголка губ, и Молох уже в шаге от того, чтобы потерять сознание.              — Посмотри на меня, — просит тихо Ноа, поворачивая лицо Жени к себе. Молох упрямо, напряжённо продолжает смотреть на ковёр. — Взгляни мне в глаза, Молох.              Вздрагивают над заслезившимися глазами ресницы, Молох смотрит: не так прямо и смело, как хотел бы, но зато искренне. Виновато, с надеждой, со скорбью.              — Ты остался совсем один, — сожалеюще сводит брови Ноа, а у Молоха спирает болезненно дыхание. — Я слышала, Иббуру удалось очиститься, упокоиться вместе с остальными.              Молох с трудом кивает.              — Разве ты не рад за них? — с грустной улыбкой спрашивает Ноа.              Молох прикрывает глаза, сдаваясь, сползает к чужим ногам, сворачиваясь у смуглых коленей прогнанным из дома котом.              — За них рад, но сам по себе слишком эгоистичен, чтобы спокойно принять то, с какой радостью они ушли от меня… Разве я был таким плохим отцом для них?              — Это риторический вопрос или ты выпрашиваешь пожалейку? — фыркает Мефистофель. Одного взгляда Ноа хватает, чтобы поднять примирительно ладони.              — Чем больше личность, чем больше в её руках силы, тем страшнее её ошибки, — тяжело вздыхает Ноа, гладя Молоха по волосам. — Твои ошибки были… чудовищны, Молох. И справишься ли ты с их исправлением, научился ли ты чему-то на них, это только тебе решать. Лично мне кажется, что начал исправление ошибок ты достаточно хорошо, — мягко улыбается Ноа, спокойно глядя в обеспокоенные глаза поднявшего к ней взгляд Молоха. — Помогаешь этому человеку, спасаешь его душу, симбиотируешь, а не иссушаешь. И при этом не сливаешь с собой.              — Мг, с прошлым «сосудом» этим похвастаться не мог, так что я бы не спешил его хвалить, это вопрос времени, — бурчит Мефистофель, складывая руки на груди. — Он пророс чуть ли не в самой сердцевине души своего бывшего носителя, и был там ещё буквально вчера, так что я бы не спешил его нахваливать.              — Я спасал его, — резко садясь, шикает Молох. — Может, я забрался в душу Андрея поглубже, чтобы не разлучиться с ним после смерти, но я не высасывал из него энергию, а Адриану я помогал!              — Ты же знаешь, что слова не становятся более убедительными, когда ты их кричишь, — прищучивает Ноа, щипая за щёку. — Да и… Какие угодно слова не вернут его доверие к тебе, Молох. Твоя ошибка слишком много стоила ему лично, так что не надейся на быстрое возвращение такой сложной вещи, как доверие.              — Много стоила, — глухо повторяет Меф. — Из-за него к войне присоединился Вельзу, из-за него всё это растянулось, из-за него куча тёмных сущностей!.. Много стоила? — переспрашивает уязвимо Мефистофель. — Всего она мне стоила.              — Война началась не из-за Молоха, — красноречиво заглядывая в глаза, говорит Ноа.              — Но из-за него растянулась, из-за него втянула в себя ещё двух моих братьев, Вельзу и Аластора. Если Асми и Вел ещё терпеть получалось, если тогда ещё в сознании я всё-таки был по времени больше, чем в отключке, то после их присоединения к войне, я только и делал, что просыпался и тут же отключался. До тех дней, пока они не уставали, чтобы сделать перерыв перед новой волной мордобоя, — зло выплёвывает Меф. — Я оставил его в живых после ошибок с людьми, после ошибки с тобой, после этой аномалии, я не тронул его, я… Я верил в него, — с большей злостью и болью чеканит Мефистофель. — А он позволил себе стать таким же, как Сет, позволил себе опьянеть от запаха ненависти, крови и боли.              — Ты разочарован.              — Это мягко сказано, — уводит взгляд от Ноа, принимаясь прожигать глазами закрывшегося, зажавшегося Молоха. — Единственное, что в нём восхищало, это сила духа, сопротивление «истинной природе», но он от этого отказался, так что не вижу больше ни единой причины его покрывать, — тяжело дыша, выпаливает Мефистофель.              — Ты не готов простить за то, что Молох поддался тёмному в своей натуре, но абсолютно за то же своих братьев прощать готов, — с призывом к совести тянет многозначительно Ноа.              — Это… Это другое, — отмахивается Мефистофель. — Они изменились. Теперь они думают обо мне, больше считаются с моим сердцем.              — Тогда почему ты за него держишься, Мефисто? — тоскливо улыбается Ноа.              Мефистофель опускает взгляд к собственной, сжимающей на груди майку руке, и только сейчас, отвлёкшись от эмоций, чувствует в полную меру, как больно колет тарабанящее тяжело сердце. Интересно, если бы он не обратил внимание, может, его бы это как-то стороной обошло? Потому что стоило заметить эту боль, как она растёт с бешеной скоростью, так сильно, что не удаётся даже в сидячем положении удержать своё тело.              — Я заблокирую тебе боль, — успокаивающе шепчет Ноа, закрывая дёргающемуся и кашляющему кровью Мефистофелю веки ладонями. — Это будет так, будто бы ты просто уснул, Мефисто, — шепчет она, блокируя боль. Судороги стихают, кровь перестаёт вырываться толчками из дрожащих губ. Тело замирает бездыханным трупом. — Только возвращайся к нам, — дрожаще вздыхает Ноа, убирая ладони от прикрытых век умершего в очередной раз Мефистофеля.              — Они снова сцепились из-за какой-то ерунды, — вскочив на ноги, бродя из одного угла шатра в другой, зло шипит Молох. — Снова заставили его сдохнуть, но при этом они — «это другое», — с обидой и отвращением выплёвывает Молох.              — Они семья, они его братья, не ищи разумной логики в чувствах.              — Но логика должна быть!              — Нет, Молох, не везде, — тяжело вздыхает Ноа, поднимаясь на ноги. — В этом и состоит твоя проблема, ты мыслишь настолько рационально, что, получается, бесчеловечно. В этом и состоит главная проблема твоей помощи, — с нажимом говорит Ноа, ловя Молоха за плечо, заставляя смотреть ей в глаза. — Да, может быть, ты действительно делаешь лучше с рациональной точки зрения, забираешь их под свою опеку, сливаешь с собой, делаешь сильнее, уводишь от всех тревог, но… Пойми, не только от тревог, — шепчет Ноа, жалостливо сводя брови. — Ты забираешь себе и всё то, что живые так любят. Самосознание, радость, любовь, трепет, веру — всё, что они чувствуют.              — Я не понимаю, как я должен этому научиться, это лишено всякого смысла! — вспыхивает Молох.              — Чтобы научиться, нужна практика и очень желательно — тот, кто будет тебя учить, — бережно ловя ладони Молоха, мягко улыбается Ноа. — Обратись к тому, кому сам выбрал помогать, — прикладывая ладонь к Жениной груди, шепчет Ноа. — Я не знаю этого человека лично, надеюсь, он не научит тебя ничему плохому, но, — посмеивается, качая головой, — в чём я уверена точно: оранжевые души умеют любить жизнь, умеют показывать другим, за что её можно любить. Оранжевые души всегда голодные до впечатлений, радости, адреналина, — с улыбкой тянет Ноа. — Не отрезай себя от него, не фокусируй всё своё внимание лишь на боли и слабости, начни видеть и то, что его радует, что его греет, что он любит, — наставляет Ноа, снова касаясь нежно щеки. — Ты уже начал это видеть… Не знаю, что там у тебя был за человек до этого, но он сильно повлиял на тебя, Молох. Сильно повлиял на твою суть, а оранжевая душа уж точно сможет повлиять на голову, — тихо смеётся Ноа, стукая легонько указательным пальцем по лбу.              Молох больше ничего не говорит, не отпирается и не спорит, только кивает, шепча едва слышное «спасибо». Что Ноа, что Молох смотрят на Мефистофеля одновременно и только вздыхают тяжело: дыхание ещё не вернулось, регенерация не активировалась.              Постепенно в шатре становится тесно: сначала за Мефистофелем приходит Смерть, Женя смотрит с нескрытым удивлением за тем, как Мори и Ноа кланяются друг другу в приветствии с одинаковым почтением, общаются друг с другом с равным уважением. Молох пытается выведать, кто постарался в этот раз, и разумеется, это Первейшие повздорили, но, насчёт чего в этот раз, Смерть даже не берётся объяснять.              То, что все так спокойно реагируют на лежащего без дыхания Мефистофеля, Женю пугает… Смерть общается с Ноа, Молох иногда говорит им что-то Жениными губами, а Меф просто лежит трупом посреди этой межконфессиональной мечети. А если он не проснётся? А если умер с концами? Почему все так спокойны?!              После Смерти в шатре новым посетителем Мефистофеля оказывается Колбрис. Он уже спокойствия Муэрты, Молоха и Ноа не разделяет, и Жене становится в разы легче, что не он один тут паникует, что Меф до сих пор не начал восстанавливаться. Бурый не паникует, но ведёт себя раздражённо, оно и понятно…              — В прошлый раз ему понадобилось фактически несколько дней, чтобы прийти в себя, — обмывая с лица Мефистофеля кровь принесённой Ноа тряпкой и водой с тазика, вздыхает Джон. — Почему бы им всем не поставить блок на злость?              — Отличная идея, жаль, что неосуществимая, — фырчит вышедший из тени Самди. — Ну разумеется, тц, и давно он в отрубе? Ноа! — взмахивает приветственно руками Барон, отвлекаясь.              — Самди, — кланяется в приветствии Ноа.              — Ох, ну и компания, — тянет Барон. — Ты чего такой бледный? — дёргает бровью при взгляде на замершего Бурого.              — Ты же не за ним?..              — За Мефом, да, — растерянно хмурясь, кивает Самди. Резко сращивает: — Господи, нет, я не заберу его на тот свет! В каком-то смысле он и так там, но я бы никогда… Он мой друг!              — Мг, — надуто тянет Колбрис, возвращаясь к стиранию крови с шеи Мефистофеля. — Все вы друг другу, блять, друзья, но морды чистите друг другу только в путь.              — Что есть, того не отнять, — трагично вздыхает Самди, пожимая плечами. — Я бы был спокоен, если бы за ним приглядывал только ты, но… Молох, иди-ка погуляй куда-нибудь, — натянуто улыбается Самди.              — Он не навредит Мефисто, — заверяет Ноа.              — Со всем моим уважением, госпожа жрица, но тут я на слово поверить не могу, лучше уж… Это что такое? — резко осекается Самди, указывая за спину Ноа. — Какая прелесть, — заходится смехом Барон, подходя поближе, чтобы разглядеть икону Лазаря.              — Хочешь выкупить в коллекцию? — смешливо спрашивает Ноа.              — Не, дрочить на иконы даже для меня слишком.              — Предпочту сделать вид, что ничего не слышала, — с дёрнувшимся глазом, улыбается натянуто Ноа.              — Я заберу Мефа в Посмертие, — говорит Мори. — Думаю, там он быстрее придёт в себя. А ты беги по делам, братец. Не отвлекайся, — с насмешкой фыркает Смерть.              — Я пойду с тобой, — поднимая взгляд к Мори, тут же говорит Бурый. — Не хочу оставлять его в таком состоянии.              — Я буду за ним присматривать, — заверяет Мори. — Каин будет за ним присматривать. С ним всё будет хорошо. Я бы была не против твоего присутствия, но при виде этого… м, шатра, я тут подумала… Хочу дать тебе другое задание, Джон.              — Задание?..              — Здешний ассортимент религиозных атрибутов, а точнее их многообразие, — обводя рукой шатёр, шепчет Мори, — навёл меня на одну мысль. У каждого человека, даже если он больше не человек, своя вера, а отсюда свои традиции, в том числе похоронные. Если большинство из «Белого ворона» готовы принять по Ире офренду в качестве прощального ритуала, то Антон с Адрианом… Они до сих пор очень привязаны к традициям кочевников, так что я подумала… Не стоит ли тебе организовать именно для них прощание с Ирой по вашим традициям? Знаю, может, звучит странно, но так было бы лучше и для них, и для души Иры. Прощаться нужно правильно, а правильное для конкретных людей вытекает из конкретных традиций.              — А вы… Вы знаете, КАК мы прощаемся с погибшими? — с кислой миной спрашивает Джон.              — Отпускаете душу погибшего огнём в небо, ну, фактически сигнальным выстрелом, — кивает Мори.              — Да, но… Мы делаем это после того, как избавляемся от тела. А тело мы отправляем на машине, принадлежавшей погибшему, в карьер, — натянуто усмехается Колбрис. — Что-то мне подсказывает, что вы не дадите нам скинуть труп Зари в карьер…              — Об этой части я не знала, — резко хмурится Смерть. — А без неё никак?              — Ну… Ладно, в целом она сама не была кочевницей, да и машины своей-своей у неё не было, только рабочая, так что думаю, можно обойтись и без этой части, — пожимает плечами Колбрис. — Устроить кочевническое прощание с ней Адриану и Антону… Да, вы правы, это отличная идея. Меф точно?..              Свой вопрос Джон не договаривает, отшатывается от резко севшего с громким вздохом Мефистофеля так же, как Смерть и Женя, едва ли не вскрикивая. Это что, мать его, такое?! Пугает не только чересчур резкое пробуждение (воскрешение) Мефа, но и тот факт, что на этом резком вздохе, едва распахнулись его глаза, Мефистофель выпалил: «Женя!».              — Со мной всё в порядке, — осипло от испуга бормочет Барский.              — Ты был с!..              Мефистофель резко осекается, бегает взглядом по стене шатра и в итоге, с тихим обречённым скулением хватается за голову. Забыл. Выскользнуло, воспоминание выскользнуло из головы в последний момент, как же это бесит!              — Хочешь сказать, Женя был по ту сторону? — спокойно спрашивает Самди, и его вопрос становится соломинкой, за которую Мефу удаётся схватиться. Судя по тому, как отозвалось в груди, как неспокойно заворошилась память, это правильный ответ. — Интересно, вопрос только, хорошо ли это? — нервно перестукивает пальцами по трости Барон.              — Ты знаешь что-нибудь о Небытие?              — Лишь то, что туда отправляются паранормальные после смерти, которую я им даю, — пожимает плечами Самди. — Ты единственный, кто бывает там регулярно и постоянно возвращается. Все паранормальные оказываются там единожды и навсегда. Значит, там, на той стороне, кто-то принимает посылку, которую я отправляю, да?              — Ничего не могу вспомнить, — сжимая волосы на висках, шипит Мефистофель.              — И в этом нет ничего удивительного, по всем законам физики… Впрочем, по этим же законам ты и возвращаться оттуда не должен, так что кто знает, какое ещё для тебя есть исключение, — хмыкает с улыбкой Самди. — Как ты?..              — Нормально-нормально, — отмахивается Мефистофель. — Женя ничего не помнит о том, куда делся, как оказался в лаборатории, это ведь доказательство, да?              — Потеря памяти — недостаточно веское обоснование, чтобы верить, — хмурится Мори. — Да и… Он ведь человек. В нём даже Молоха на тот момент ещё не было.              — Я не хотел рассказывать, — витиевато начинает Женя, пряча руки за спиной, трёт чуть дрожащие ладони, — но есть кое-что… Перед тем, как потерять сознание, я слышал голос…              — Почему ты решил, что это неважная деталь? — натянуто улыбается Мефистофель.              — Не знал, чей был голос, не хотел ставить себя под удар перед своими, — вместо Жени отвечает Самди. — Изъезженная история, давайте растягивать не будем. Что он сказал?              — Говорил, что я важная фигура для… чего-то, что должно случиться.              — Ну, по крайней мере для сохранения жизни Адри ты стал очень важной фигурой, — с благодарностью глядя на Барского, мягко усмехается Колбрис.              — Может, для этого его и вытащили из лап смерти — не обижайся, сестрица, — чтобы он прикрыл задницу Фелиоса, а он, вроде как, ключевая фигура в достижении многих целей, в его голове — пророчества, я имею в виду, — машет от себя ладонью Барон Суббота.              — Но в таком случае, если этот кто-то знал об этом, он сам… видит пророчества? — неуверенно хмурится Женя.              — Скорее просто живёт вне времени, — качает головой Смерть. — И видит сразу всё.              — Но что-то связывает его со временем, что-то же даёт ему увидеть, что из бесчисленного количества вариаций становится реальностью, — качает головой Женя.              — «Что-то» ли? — тянет Самди, переводя тоскливый взгляд к Мефистофелю. — Мне стоит отправиться прямо сейчас, — улыбаясь выглядящему потерянным Мефу, говорит Барон. — До презентации хер знает какого проекта «Арасакой» осталось чуть больше суток, а мне нужно нарыть информацию не только о Сатусе. Хочу посмотреть, что у гномов есть по Гаври и всем Первейшим, что есть конкретно на тебя, — мягко постукивая набалдашником трости по макушке Мефистофеля, тянет Самди. — Интересно, что ещё старик разболтал за чаркой королю Горы, но решил не посвящать нас.              — Возьми меня с собой.              — Ты только очнулся, — хмурится Самди, упирая кулаки в бока. — Твоё резкое пробуждение пугает и…              — Так, может, тот, кто живёт по ту сторону, вытряхнул меня обратно в мир живых именно для этого, для того, чтобы я пошёл с тобой, — настаивает Мефистофель. — Мне не впервой прыгать по вселенным, Ди, я лучше всех из наших это переношу, а отправляться в одиночку… Не подумай, что я не доверяю твоему чутью или уму, просто так работает восприятие. Тебе может показаться важным что-то одно, а другое ты не заметишь, а это другое замечу я. Лучше не одному.              — Да и компания будет, будет, с кем обсудить, — улыбается Мори. — Не ломайся, братец, возьми Мефисто с собой. Главное, не потеряй его нигде, не забудь в другой вселенной, — щурясь на Самди, прищучивает Смерть.              — Мг, — недовольно жуя щёку, тянет Барон. — Я не против, только рад твоей компании, но ты уверен, что чувствуешь себя…              — Я живее всех живых.              — Не думаю, что это утверждение будет правдивым для тебя в какое-либо время, — хмыкает с усмешкой Самди. — Что ж… Ладно. Тогда расходимся?              — Я устрою для Адри и Шаста прощание с Зарёй по-кочевнически, — кивает Бурый. — И… Берегите себя, — просит с напором, сжимая плечо Мефа. — Себя и друг друга.              — Барьер идёт трещинами, так что мне стоит посвятить всё время его изучению и укреплению, — говорит Мори. — Прибытие Чёртовой дюжины будет крайне неуместно сейчас.              — Ну а ты? — спрашивает Мефистофель, глядя на Женю.              — Если Ноа не против, я бы хотел ещё побыть тут, поговорить с ней…              — Ноа не против, — улыбается Ноа.              — Благодарю, — с робкой улыбкой кивает Женя. — Мы ещё побудем тут, а потом Молох переместит меня по тени, до дома доберусь.              — Sou wout la? — протягивая Мефу ладонь, широко улыбается Самди.              — Да-да, всё хуйня, — отвечает созвучным Мефистофель, и не разберёшь: услышал он так вопрос на креольском или просто шутит. — Джон… Удачи.              — Вам она понадобится побольше, так что оставь себе, — посмеиваясь, качает головой Колбрис.              Первыми из шатра исчезают Самди и Мефистофель. Им предстоит не только вернуться в излюбленную Бароном вселенную и собрать теперь уж точно полную информацию о Первейших, Гаврииле и Сатусе как целом явлении, но и навестить вселенную Авеля, чтобы выполнить данное Лазарю обещание. Путь будет долгий, передышки необходимы, а в запасе чуть больше суток. Внеплановые происшествия теперь хронологически непозволительны, нельзя ни на что отвлекаться.              Следующей шатёр покидает Смерть. Кроме озвученной возни с Барьером, чтобы не привлекать лишнее внимание к своим действиям, Мори хочет провернуть ещё кое-что… После увиденной реакции Гавриила на попытку Арсения влезть в Книгу Жизни у Мори внутри что-то не на месте, что-то тревожит ярким парадоксом, противным противоречием. Ещё неясно, как провернуть это незаметно, но Мори должна найти в кодах Книги Жизни то, что даст хоть какое-то объяснение вопроса «Как вообще связан с Книгой Гавриил?».              Женя и Ноа остаются в шатре, необходимости этого для жизни Жени больше нет, он полностью восстановился, парится в этой жаре в своей плотной одежде, в шаге от теплового удара, но после болезненного холода, идущего изнутри, этот дискомфорт — с привкусом триумфа.              Колбрис уходит, лишь убедившись, что Женя в себе, восстановился и может контролировать Молоха или скорее… Молох не выкинет ничего такого, что навредит Барскому. Как Джон в этом убеждается? Исключительно по-человечески, через разговор, через внимательный зрительный контакт, через наводящие вопросы и даже через благодарность. У Жени внутри что-то переворачивается, когда Колбрис благодарит их обоих, и Женю, и Молоха, за спасение Адриана. Переворачивается так сильно и резво, что быстро приходит понимание: это не его чувства. Женя привык принимать благодарность спокойно, Молох — совершенно отвык.              Покинув шатёр в лагере Ноа, Джон вытягивает до сих пор сидящих в баре Асмодея Адриана и Антона. Вытащить их кажется правильным решением с каждой секундной всё больше, потому что таким кислым Адриана Колбрис не видел давно, а Шаст опять начал поддаваться упадническим настроениям. И да, офренда, которая будет завтра, не оставила бы на душе такой же мерзкий привкус, как оставляли на памяти Джона традиционные христианские похороны, но кочевникам нужно хоронить своих по-кочевнически.              На офрендах близкие погибшего выходят к алтарю, кладут какую-то значимую вещь погибшего к другим, толкают речь, а потом все выпивают за покой. Валентиносы, их традиции сильно связывают людей с материальным миром, кочевники в материальном ценят будто бы разве что машины, и то, для них машины уже не «материальное», для них машины уже живые.              Кочевникам не нужны алтари и вещи, которые складывают кучей, чтобы покойник мог взять с собой на тот свет всё, что ему нужно. Кочевникам не нужны долгие речи о чувствах и мыслях к ушедшему, потому что всё, что надо было, всё, что хотели, они сказали покойнику при жизни — кочевники же, прямые как рельсы, открытые, что часто выглядит даже грубым. На похоронах кочевников стоит тишина, не гнетущая — с уважением, чтобы не потревожить душу на том свете, чтобы не привязать лишним шумом к себе.              Пустоши, ночь, Колбрис вытаскивает из наплечной сумки три жёлтых фаера — жёлтых, потому что, как говорил Адриан, у Иры была такого цвета душа. На небе видна каждая звёздочка, шум города не добирается до этой части Пустошей. Один за другим передаваемым из рук в руки ножом срезаются крышки фаеров — загораются жёлтые искры, фаер выпускает из себя огромные облака дыма.              Видя и слыша, с каким облегчением выдыхают Адриан и Антон, подняв фаера над головой, Колбрис грустно улыбается: Смерть действительно оказалась права, им это было нужно.              Живой рукой Джон поднимает жёлтый фаер над головой, и дым от трёх сигнальных огней, собираясь в одно единое облако, устремляется к небу. Завтра они проведут офренду, принесут какие-то вещи на алтарь, скажут маленькую речь, но сегодня кочевники прощаются по-своему, так, как привыкли. И это действительно помогает.