Последний танец Муэрты

      

✶ ✶ ✶

             В лаборатории Бельфегора даже не с учётом того, что собрались явно не все, уже безумно тесно. Кого-то из присутствовавших здесь ещё до общего сбора по причине возвращения Самди и Мефистофеля Бельфи даже выгоняет. Сидевшей с Бельфом и Асми четвёрке из Чёртовой дюжины в лице Байри, Неши, Целлади и Ади тут сейчас делать нечего: на конференцию «Арасаки» они их уж точно не отправят, а если уж придётся действовать против Сатуса и тех, кто с ним на одной стороне, грубой силой в итоге, тогда уж Асми подключит их всех, а пока… в их присутствии нет смысла. Выгляди эта четвёрка как обычные люди, ещё можно было бы на них поставить, отправить на разведку, но… Неши выглядит так, будто бы кто-то сделал арт-объект из утопленницы, Байри — сатир, Целлади — вообще неназываемое одним словом антропоморфное клыкастое чудище с крыльями, а Ади рогатая (не говоря о животных частях льва и буйвола в теле). В общем, да, могут пока погулять.              Арсений решает не оглядываться по сторонам, анализируя каждого прибывшего и ещё доходящих, есть вариант в разы проще проанализировать тех, кого решил собрать Бельфегор — прочитать систематизированные списки на экране большого монитора. Бельфи разбил всех своих по группам, и если у кого-то напротив имени стоит жирный красный крест, то у большинства после имён высвечиваются вопросительные знаки. Так Бельфегор отметил тех, кто точно уже лишён возможности остаться назамеченным шпионом на «тусовке» Сатуса, и тех, кто возможно сгодится для этого мероприятия.              Всего пять групп. Первая группа «Зар и его демоны». У Бельфа очень туго с памятью на имена, явно под диктовку Асми писал, а Асми в свою очередь явно туговат на правописание имён… Ну да ладно. Из этой группы красные кресты стоят напротив имён самого Салазара, Антона, Арсения, Адриана и Оксаны. Арсений и Антон напрямую участвовали в сражении с богами, как и Окс, но она ещё и слишком подсвеченное для арасаковской разведки место занимает — глава федеральной службы безопасности. Адриан не может пойти по понятным причинам… Зара, видимо, Бельфи просто бережёт. Ладно, Зар был везде с ними, участвовал в прямых столкновениях и с богами, и с «Вудуистами», да и его как старшого всех этих демонов Сатус наверняка на виду у себя в голове держит.              Вторая группа — ««Цербер» Анаэля». Сам Анаэль помечен зелёной галочкой, но оно и так понятно, по его приглашениям они ведь туда и идут. Лучше не думать о том, что среди них тот, кто по своему желанию сотрудничает с «Арасакой»… С другой стороны, Анаэль ведь занимается просто дизайном костюмов, придумывает новые корповские пиджачки. Хотя по такой же логике они не должны были засирать того же Джо Понти — а что? Он же всего лишь интерьеры делал, никакого оружия. Что у Анаэля, что у всего «Цербера», особенно у Жени, мерзкая тактика работать с врагом, чтобы всегда держать его на виду. Империи разрушаются изнутри, да?              В этой группе, разумеется, исключён сразу же Женя, ну да, тут сомнений в том, что Сатус его в лицо знает, не остаётся. Кроме Барского, красным крестиком ещё помечен Эд, помогавший расхуярить мальстрёмовцев в «Тотентанце», и Арина, атаковавшая богов в Сети вместе с Даней и Виктором, которые помечены красными крестами так же. Рядом с именем Пашки стоит вопросительный знак — вариант.              Третья группа, «Первейшие», вся рябит красным — Асми, Бельфи, Меф, Аластор, Леви — все перечёркнуты, а под столбиком имён капсом написанное Бельфи «ОН НАС ПОЧУВСТВУЕТ!». Да, почувствует, не говоря о том, что Асми и Леви он тоже уже знает в лицо, и по барабану, что Асмодей лицо может изменить на любое другое.              В скобках у названия четвёртой группы Бельфегором помечено «давайте не будем их впутывать лучше», и Арсений прекрасно понимает, почему: четвёртая группа — это «Семейка Посмертия». Мори, Самди, Анхель, Геде, Каин… Арсений со всем своим воображением не может представить, как они будут просить у самой Смерти сходить на конференцию послушать презентацию. Да и… Пускать Мори в зал, где будет куча смертных? Одно затянувшееся рукопожатие, а на конференции уже кто-то сдох. Самди? С учётом того, что он сидел под боком у «Вудуистов» чуть ли не с начала существования перевёрнутого Гавриилом мира, Сатус наверняка его знает. Анхель уж точно знает в лицо, лучше не подставлять лишний раз её под удар. Каина под прикрытием Арсений, хоть убейся, не видит… Из всех написанных в зале лаборатории присутствуют только Самди и Анхель, помеченные красным, — отправить из этой группы вообще некого.              Последняя группа — солянка из разных паранормальных слоёв, сюда Бельфи впихнул всех, кто относительно недавно присоединился к команде или их плану. Рафаил и Роузлэнд с Муриэлем, Михаил, Салих. Здесь же Бельфегор оставил имена Виктора и Дани, которых не получилось логически распределить в предыдущие группы. Красный крестик у Рафаила, Михаила, Виктора и Дани, у остальных вопросы.              В итоге Анаэлю удалось выбить три приглашения, один из которых с припиской «Супружеская пара», то есть можно взять с собой четырёх, но двоим надо будет отыгрывать женатиков. Копируя списки Бельфегора, Арсений через оптику быстро систематизирует под своё понимание удобного. Тех, кто был вычеркнут из плана разведки просто-напросто убирает, чтобы глаза не мозолили, распределяет по кучкам в соответствии с целью и собственной пометочкой «могу ли я доверить это ему-ей?».              — Твою мать, — резко жмурится Арсений. — Ещё половина списка идёт нахер, Бельфи.              — Что? Почему? — всполошенно спрашивает Бельфегор, подходя к Арсу, возящемуся через оптику со списками.              — Там будет не только Сатус, мы должны ориентироваться на скрытность не только от него. Отряд разведки не должен быть запален Бехом. Не должен быть учуян ангелами-отступниками. Демоны ещё ладно, не думаю, что Сатус не знает, что Анаэль — Высший, демоны при нём не вызовут подозрений. Если там будут настороже ангелы они точно узнают Михаила — минус один, почувствуют сто процентов пророка — минус вторая. Роузлэнду не могу доверить это дело. Муриэль… Может сойти за своего, как я понял, все ангелы знают о серафиме-дезертире. Он уже отступник, да, сойдёт за своего.              — Меня беспокоят его тики, они выдают его тревогу, — тяжело вздыхает Бельфи, качая головой.              — Значит, Муриэль тоже не вариант. Олеся немного засветилась, но ключевое слово «немного», и если что, Асми может немного поменять ей внешность. Колбриса отправляем однозначно.              — Громилу-кочевника?.. — неуверенно спрашивает Бельфи.              — Он лисица в теле медведя, — усмехается уголком губ Арс. — Доверься, он не подведёт. У Олеси тоже есть прекрасный опыт быть не той, кем всем кажется, — хмыкает Арсений. — Может, этого на самом деле хватит? Нам необязательно запускать туда толпу своих.              — Подумаем ещё, мне не прибавляет оптимизма, с какими унылыми рожами вернулись Мефи с Самди, — шёпотом говорит Бельфегор, незаметно кивая вбок.              Арсений переводит медленно незаметный взгляд в угол зала, где сели в соседние кресла Мефистофель и Самди. Если бы Арс летал с кем-то в другую вселенную за информацией, он это не то что с кем летал, а уже со всеми бы обсуждал, не затыкаясь, а Мефистофель с Самди молчат, глядя в одну точку. Не может же быть, что они нашли какую-то информацию из разряда «А победить Хозяина отчаявшихся в целом, кстати, невозможно». Не может такого быть, потому что у них уже есть кое-какая информация о том, КАК это осуществимо. Сердце Сатуса, спрятанное в месте, которое по пророчеству Пашки осталось только найти; какая-то огромная огненная птица, несущая богам Сатуса окончательную смерть через очищ… Опа.              — В какую птицу превращается Рафаил? — резко оживает Арс.              — Это прозвучит странно, но… В феникса? — тяжко вздыхает Бельфегор.              — Значит, это было про него, — активно кивает Арсений. — Тогда, в баре, он смог очистить Скверну, обезвредить её, превратив в чистую энергию, в этом и ключ к победе над тёмными богами Сатуса, нужно очистить их. Видимо, после каждого уничтожения что-то вроде Скверны, но ей не являющееся, возвращается к Сатусу, вот он и восстанавливает богов.              — Но если Рафаил сможет очистить эту энергию…              — Богов нельзя будет воскресить, да, Бельфи, — радостно улыбается Арсений. — По легендам гномов именно большая огненная птица помогает с этим, Зодчий, ваш старик, даже под стаканчиком не смог рассказать обо всём напрямую, но он оставил гномам кричащую подсказку! Животный оборот Рафаила — феникс, а это и есть огромная огненная птица.              — Я понял, понял, — успокаивает Бельфегор. — Если всё так просто: там натравить Рафаила, там проткнуть сердце — почему они такие прибитые?              — До сих пор ничего не рассказали? — тихо спрашивает Арсений.              — Ни слова из себя не выдавили, — качает головой Бельфегор. — Когда я попытался спросить, что они нашли, Меф покачал головой, а Самди скривил лицо так, будто… Это странно, всё ведь действительно удобно для нас складывается.              — Если только их эмоция вообще связана с новой информацией о Сатусе, — тихо говорит Арсений, опуская взгляд.              — А о чём ещё?..              — Зар о чём-то просил Самди перед его отбытием, может, они провалили задание Зара. А может, узнали что-то не о враге, а о… — у Арсения резко вытягивается лицо, глаза округляются.              Так и не договорив свою мысль вслух, Арс спешит уйти в угол, в который забились Меф с Самди, Бельфи плетётся хвостом, слишком хорошо помнит о неумении Арсения чувствовать границы. Даже смешно, имя вспомнил с трудом, а этот коронный взгляд а-ля «Сейчас я всё узнаю, даже если все будут против» запомнил, ему этот взгляд за век раз десять в кошмарах приснился…              Спросить о своей догадке Арсений не успевает, его опережает вопросом подошедший к Самди Салазар. Прекрасно видя настроение Барона и Мефа, Зар уже успел себя накрутить, уже успел представить, что с Антоном и Арсением в той вселенной всё до ужаса плохо. Одного лишь взгляда на Зара Самди хватает, чтобы прочитать этот страх, и он тут же заставляет взять себя в руки, успокаивает Салазара, грустно улыбаясь. Нет, их с Мефом настроение не связано со вселенной Авеля, нет, двойники Заровых любимчиков не мучаются в загробной жизни, они очистились от всех тревог и боли, обрели покой.              Чтобы это узнать, Самди даже не пришлось на Авеля давить — одного присутствия рядом Мефистофеля было достаточно, чтобы Авель, путаясь в словах, рассказал всё, что нужно, а потом побежал выполнять просьбу дать увидеть, что с парнями всё в порядке, своими глазами. Если бы Меф смотрел так на Самди, он бы тоже побежал, разрывая жопу, делать всё, что Мефистофель только скажет. Столько неприязни и раздражения в глазах Мефа… Это пробивает ознобом и запускает гипервентиляцию лёгких с тахикардией.              — Это было твоим заданием? — с грустью улыбается Арсений Зару. — Узнать, что у других нас, у погибших, всё хорошо?.. Ты такой хороший, Зар, — вздыхает тихо Арс.              Заставляет себя собраться, нельзя отвлекаться сейчас на эти мысли, да и опасно, мало ли сорвёт блок на память, мало ли Арсений опять увидит всё, что там случилось, и выпадет из реальности. Сейчас нельзя.              — Получается, ваше настроение связано с моим «заданием»? — возвращая взгляд к Самди, спрашивает Арсений. — Вы узнали что-то о нём…              — Меф, — с тяжёлым вздохом переводит тут же взгляд к Мефистофелю Самди. Вот и ответ.              — Мы не будем обсуждать это с ними, — отрезает Меф, раздражаясь. — Мы… Мы вообще не будет это ни с кем обсуждать.              — Издеваешься??? С чего бы это? — всплёскивая руками, громко спрашивает Барон. Весь шум, переговоры других, в лаборатории стихают все, настороженно прислушиваясь. — Это слишком важное открытие, чтобы сделать вид, что мы ничего не находили, — шикает Самди.              — Мы… Не факт, что мы всё поняли правильно…              — Ты, ты всё правильно понял, Меф, — с нажимом чеканит Самди. — Это ты разгадал эту загадку, не вздумай теперь давать заднюю и делать вид, что у нас нет ответа!              — Лучше бы не разгадывал…              — Что происходит? — настороженным шёпотом спрашивает подошедший к Арсению Антон. Арс только головой качает медленно, сам пока ни черта не понимает, но чувство тревоги по груди разрастается с каждой секундой сильнее.              — Мы здесь не для этого, — резко вставая с кресла, уходя к компьютеру, фыркает Мефистофель. — Мы нашли дополнительную информацию о каждом Первейшем, разобрались в связи Первейших, некоторых явлений и душ, и это… Это мы будем обсуждать со всеми.              — А то, что узнали о Гаврииле, будем обсуждать с Гавриилом? — нервно усмехается Самди. — Даже я понимаю, что это небезопасно, а ты уж точно должен!..              — Он не знает, — впериваясь пустым взглядом в пространство, шепчет Мефистофель. — Он сам не знает, Ди.              — Да как это возможно? — шипит раздражённо Самди, подлетая к Мефу. — Ты себя слышишь? Как он может не знать?..              — Как и все Первейшие! — всплёскивает руками Меф. — Асми не знал, что он отделённая любовь и способность чувствовать удовольствие. Я не знал, что я Его самокритика. Этот старый болван никому из нас ничего рассказывать не счёл нужным! С чего ты взял, что Гаври стал исключением?!              — Никогда не видел, чтобы он с кем-то из нас ругался, — шокированно бормочет Асмодей, прижимаясь боком к Бельфегору.              — Мне плевать, ясно? — прожигая оторопевшего Самди глазами, рыкает Мефистофель. — Это ничего не меняет. Я его знаю, мы его знаем! А кто он по своей сути… Это уже не так важно. Мы не должны были знать, они точно не должны знать, — тыча в сторону замершего столпотворения, фыркает Меф. — И Гаври… Гаври тоже не должен знать, Ди. Он считает себя архангелом, считает себя другим видом, вот пусть так и будет. То, как выпали Асми и Ал, когда узнали, кто они, — просто шок. Но тот же просто шок у Гаври аукнется целой реальности. И я… Как Первейший Жнец, — не замечая, как собственная рука вытягивает косу, тяжело дышит Мефистофель, — запрещаю кому бы то ни было ввязываться во что угодно, связанное с Гавриилом.              — Значит, я был прав, — глухо усмехается Арсений, отступая на шаг назад. — Мы и правда не в состоянии создать ничего нового…              — Арс? — обеспокоенно хмурясь, окликает осторожно Антон.              — Только повторяем с огромной задержкой то, что было придумано Им миллионы лет назад.              — Ты и правда Искра пломбирчика, — косо усмехается Мефистофель, сжимая косу в руке до скрипа. — А теперь помолчи, перейдём на безопасную тему. К слову об Искрах и!.. — нарочито оживлённо начинает Мефистофель, но оставить прошлую тему незаконченной Арсений не позволяет.              — Он одушевлённая операционная система, я прав? — раздражённо спрашивает Арс, буравя Мефистофеля взглядом исподлобья. — Гибрид относительно живого сознания с технической, подобной ИИ составляющей.              — О чём вы вообще? — разводит руками Асмодей, взволнованно смотря то на ускоренно дышащего Мефистофеля и, кажется, наоборот переставшего дышать Арсения.              — Он. Не. Архангел, — сквозь зубы шипит Арс.              Сложно сказать, почему это вызывает в нём такую бурю раздражения. Идёт ли это чувство от того, что Гавриил выдавал себя не за того, кем являлся? Вряд ли из-за этого. Эта злость идёт из понимания, что не срастил, не догадался раньше? Ну, это Арсения обычно расстраивает, а что-то сейчас прямо-таки бесит. И либо это то, что он уже озвучил: факт их лишь повторения за Богом, которого не получается обойти ни у одного учёного ума; либо от того, что Мефистофель собирается это замолчать, замять, будто бы это совершенно незначительная деталь. Может, Арсения так бесит всё вместе.              — Нам уже сто раз говорили, что Книга Жизни — это компьютер, нам говорили про коды, команды, особенный язык программирования, про то, что у этого компьютера тоже случаются аномалии, сбои, ошибки, за исправлением которых и следят жнецы и Смерть. Нам это всё сотню раз говорили, — фыркает Арсений. — Я слышал об этом сотню раз в прошлой жизни, услышал ещё парочку в этой, где у меня есть нетраннерский опыт, образование в сфере программирования, и всё равно… Всё равно я пиздец долго соображал! — бесится Арсений, подходя к Мефистофелю чуть ли не в упор. — Ты тоже об этом думал, ты тоже задавался этим вопросом, но решил, что лучше не копать в эту сторону. На самом деле ты знал всё с самого начала!              — Лишь. Предполагал. Не было ни одного веского доказательства.              — Охо-хо, да ладно! — с раздражённой улыбкой всплёскивает руками Арсений. — Его способности в виде одновременно и изменения внешности, и невидимости. Его знания, навыки, связанные с Книгой Жизни! Создание Барьера. Возвращение к жизни Зара. Его ревностная неприязнь к пророкам. Нечитаемая аура: когда он пришёл ко мне в обличье Неши, я смог увидеть, что ауры Неши нет, но чья аура передо мной, увидеть не смог. Ты знал, Мефистофель, знал, просто признавать не хотел.              С силой жмурясь, выдыхая, Мефистофель опускает косу, она взрезается лезвием в пол, так и остаётся стоять. Меф же проходит мимо Арсения, качая головой. Как не получалось отговорить от того, что уже стрельнуло в голову, Арсения в другой вселенной, так не получается его отвернуть от его теорий и выводов в этой. Чем ни пугай, как ни предупреждай, уже поздно — зацепился за что-то, и уже не оттащишь.              — В Книге Жизни больше компьютерного, а в Гаврииле больше живого, но тем не менее они — один вид, более того, они — две части одной системы, — медленно кивает Арсений, замирая взглядом на воткнутой в пол косе. — Гавриил — либо операционная система Книги Жизни, либо её вирус.              — ИИ-ассистент, — подключая дрожащими руками свой телефон к системе лаборатории, шепчет Мефистофель. — Вспомогательная саморазвивающаяся, самоосознающая программа.              — Мне кажется, я что-то неправильно понял, — нервно усмехается Бельфегор.              — Нет, Бельф, ты всё услышал, всё понял правильно, — глухо говорит Мефистофель. — Гавриил — созданная стариком вспомогательная программа для операционной системы Книги Жизни. Он не ангел, он лишь… Он как создания Арсения, как Расп, — вяло дёргая ладонью в сторону Арса, вздыхает Мефистофель. — Старик создал первый гибрид ИИ и самоосознающего сознания ещё задолго до того, как вы придумали это здесь.              — У Сатуса с Бехом получилось создать богов такой сложносоставной структурой, потому что у него уже были знания об этом, о Книге Жизни, о Гаврииле, — хмурится Арсений. — Разочарование нашим миром — это разочарование работой Книги Жизни, она и Гавриил не выполняли ожидаемых Богом вещей. Всё, в чём Он разочаровался, отпечаталось в памяти Сатуса. Гаври существует в большей степени в паранормальной Сети, лишь создаёт проекцию себя в реальности с помощью Книги Жизни. Боги Сатуса существуют в реальности в той же мере, как существовали в Сети после слияния с ИИ-составляющей…              — Как и Адриан, — резко вытягивается Антон, смотря широко раскрытым глазами на Фелиоса. — Когда мы ловили Ловчего, я погрузил тебя в гипноз, чтобы ты догнал сбежавших уёбков, — тараторит Шаст. — Когда ты вернулся, мы с Распом не сразу разобрались, как вытянуть тебя обратно на свет, как привести тебя в себя, и Расп почему-то говорил шёпотом. Я спросил, нахуй он шепчет, а Расп сказал, мол, странно, но у него такое ощущение, будто бы ты можешь его услышать, будто бы под гипнозом твоё сознание существует одновременно и в реальности, и в Сети.              — Это очень странный факт, Шаст, — растерянно хмурится Адриан. — Но Сатус со своими богами тут причём?..              — Это они, Сатус с Бехом, это они сделали это с тобой, Адриан, нам жаль, — отвечает за стихшего Антона Арсений. — Куклы-вуду были подарком «Вудуистам», чтобы они прописали коды для ИИ-составляющей богов. Аполлон узнал…              — И я всё же спрошу ещё раз, — с нервным смешком тянет Асмодей, выставляя перед собой ладони. — Ещё раз, с надеждой на то, что я просто ёбнулся, спрошу: вы считаете, что Гаври — ИИ?              — Куда более сложная система, но отчасти… Да, — кивает Арсений.              Асмодей медленно оседает на диван рядом с пусто смотрящим перед собой Бельфегором. Это вообще никак не вяжется с тем, что они знают… Нет, это не вяжется с тем, КАКИМ они знают Гавриила, как это вообще возможно? Если Бельфегор с трудом, с горем пополам, но хоть как-то это переваривает, то вот Асми с Салазаром до последнего отрицают этот вывод, эту странную, вообще не понятно откуда взявшуюся теорию.              С одной стороны, это объяснило бы эту странную особенность Гаври, о которой он когда-то рассказывал, объяснило бы, почему он не видит мир так же, как видят его все живые и паранормальные. Это объясняет, почему он воспринимает реальность через какие-то призрачные образы, будто бы после получения сигнала от этих самых образов. Это буквально то же, как воспринимают реальность искины и нетраннеры, находящиеся в Сети. Но это же… Это же Гаври.              Мефистофель выводит на экран сделанные им с Самди снимки мозаик, что выложили на стенах Горы-Замка гномы в той вселенной, куда свалил ныть за стаканчиком Бог. На разных экранах Меф открывает разные фотографии. На центральном, большом экране снимок всей мозаики размером в огромную стену целиком, на других экранах отсняты отдельные детали запечатлённого мозаикой мотива. Большую часть стены занимает изображение огромных рук, которые протягивают ангелам и жнецам книгу, вокруг которой сверкает золотой нимб. Книга Жизни, её «разработка» и отдача под контроль и ответственность пернатым и подчинённым Мори.              — Воробей, — едва слышно произносит Виктор, касаясь пальцами экрана, где взят крупный кадр обложки книги. Едва заметный, почти сливающийся с цветом сияющей книги на обложке виден светло-бежевый контур, который складывается в силуэт воробья.              — Я не понимаю, — качает головой Салазар. — Если бы это было так, если бы Гаври был чем-то вроде искусственного интеллекта, обязанного присматривать за работой Книгой Жизни, зачем ему было… всё это? — неоднозначно взмахивает рукой Зар. — Он же устраивал аномалии, за которые его объявили в розыск сами жнецы. Если бы он был ИИ-ассистентом Книги Жизни, он бы её не ломал.              — Он и не ломал её, — тихо вздыхает Бельфегор, прикрывая глаза. — Аномалии Гавриила — это не ошибки, не вирусы, это… сброс настроек.              — Перезагрузка, — с распахнувшимися широко глазами выдыхает Виктор. — Его аномалии — лишь обновление системы после настоящего потока сбоев.              — Он перевернул реальность почти сразу после того, как Леви вернул тёмных богов, — медленно кивает Даня, пусто глядя под ноги.              — А второй раз, когда Арсений сломал один из строжайших паранормальных законов: разорвал контракт Высшего с демоном, создав в этом контракте аннулирующий парадокс, — бормочет взволнованно Виктор. — Это всё объясняет его реакцию на предложение Арсения покопаться в кодах Книги Жизни. Не в том смысле, что у него к тебе теперь претензии и недоверие, малой, в смысле, что он действительно строго следует своей главной функции. Следит за исправной работой Книги Жизни, перезагружает её в необходимое время и создаёт защиту от вредоносных программ, Барьер — это антивирус. Он не хотел, чтобы Дагдари со Змееносцем вмешались, но… В таком случае последний сброс настроек не был завершён, реальность осталась странной после перезагрузки, — потерянно хмурится Виктор.              — Потому что у него самого случился сбой, — тяжело вздыхает Даня, потирая брови. Брагин смотрит на него потерянно. — Если он действительно что-то вроде Распа, у него тоже есть чувства, Зар — близкий друг, тот, кого Гавриил считал семьёй, он не мог дать Книге перезагрузить реальность до конца, ведь это значило бы, что…              — Я бы умер, — касаясь дрожащими пальцами шрама под глазом, шепчет Салазар.              — Возможно, где-то в моменте сброса настроек он, грубо говоря, поставил на паузу и переписал реальность под промежуточный результат перезагрузки, — предполагает Арсений.              — Это не должно ничего менять, — хрустя косточками пальцев по очереди, тихо говорит Мефистофель. — Это не должно менять наше отношение к нему. Вы же относитесь к Распу как к живому, так? Мы знаем Гаври всю его жизнь, он наш друг, это ничего не меняет.              — Даже не знаю, Меф, — нервно усмехается Асмодей. — Через дружбу, по блату, так сказать, он для нас реальность в лучшую сторону менять не хочет.              — Хорошо, что хоть кто-то выполняет свою работу, — фыркает Мефистофель. — Менять Книгу Жизни под свои нужды — опасно. Гаври не хотел вызвать эффект бабочки, я, блять, тоже не хочу. Вы думаете, что переписать что-то в Книге Жизни, — простое решение, но вы даже не представляете, какие последствия мы потом будем разгребать.              — Меф прав, — выдыхает с закрытыми глазами Даня. — В целом, во всём прав. И в том, что в пизду это дело с попыткой взлома Книги Жизни, и в том, что мы не должны менять своё отношение к Гавриилу. Как не должны менять его к Первейшим, узнав, что они Крупицы божественного сознания, его эмоции, качества, ставшие отдельными личностями. Как не должны хуесосить Распа с Аполлоном из-за того, что они наполовину ИИ-шка. Вот и с Гаври так же. Он не робот, а если судить по сегодняшнему разговору с Аполлоном… Не так уж по своему самоощущению эмоции у цифровых конструктов отличаются от эмоций у людей. Короче, да, «Жизни ИИ имеют значение», да-а-а!              — Ты… Ладно, без комментариев, — морщится Арсений. — В связи с такими новостями я бы подумал о том… Да ладно вам, соберитесь, — фыркает Арс, замечая, что его никто не слушает.              — Может, это для тебя было очевидным выводом, но для большинства здесь это шокирующая новость, — щурясь на Арсения, качает головой Асмодей. — Он был нашим другом…              — Почему «был»? Он не сдох, да и вряд ли может, — буркает Арс, закатывая глаза. — Я хотел сказать, что в связи с открывшимся фактом его принадлежности, можно было бы отправлять его к Сатусу, не беспокоясь за его жизнь, но Гаври… Заставит волноваться за другое.              — Кем бы он ни был по своей сути, но с башкой у него проблемы, — глухо усмехается Самди.              — Да, и я о том же, — кивает Арсений. — С учётом того, как это работает, я бы рекомендовал вам относиться к этому, как к его работе. Будто бы он оказался втайне просто программистом, а не программой, вам так будет проще.              — И в каком-то плане это действительно так, — вздыхает Мефистофель. — Знаю, это знание причиняет дискомфорт…              — Правда? — нервно усмехается Салазар. — Это ведь он… Именно он подбивал меня на некоторые действия, поддерживал авантюру с моим Падением. Значит, это просто было нужно Книге Жизни? Это было частью Замысла? Значит, всё действительно должно было сложиться так? Или весь мой бунт — это лишь скомпрометированная Богом проверка, которую мы все провалили?              — Зарь, — с тяжким вздохом окликает Самди. — Не знаю, есть ли смысл об этом просить, учитывая твой характер, но… Не принимай всё на свой счёт, ладно? Меф прав, мы знали Гаври всё его существование, я не думаю, что он был с нами не искренен…              — О какой «искренности» можно говорить, если он!..              — Я же сказал, — с напором повторяет Арсений, — он фактически как Расп. Хочешь сказать, что у Распа нет чувств?              — Нет, Арсений, нет, я не хотел сказать… Это совсем другое…              — Вовсе нет, — фыркает Арс. — То же самое. Вы поддаётесь тому же аффекту, которому поддались Асми и Ал, когда узнали, что они — кусочки божественного сознания. Почему вы не можете применить слова Мефистофеля, адресованные им, на Гавриила? То же самое. Какая разница, кто он там оказался по своей сути? У него уже давно своя личность, своя жизнь, свои чувства и взгляды. Да он, может, даже сам не знает, как не знали Асми и Аластор, но вы уже готовы упрекнуть его в лицемерии и обмане! Всё, достаточно, — прерывает Арсений до того, как кто-то успеет возразить. — На ваше принятие и неуместное переосознание личности Гавриила у нас сейчас нет времени. Займётесь этим, когда это поднимется хотя бы на третье место в списке наших проблем.              — Арс прав, давайте вернёмся к делу, — поддерживает Антон, упирая руки в бока. — В том, что касается Гавриила, ничего не изменилось. Он был таким с самого начала и тем не менее мы с ним как-то уживались, вы даже дружили. Что изменилось? Ваше знание? Реальность это никоим образом не меняет. Серьёзно… У нас всех какое-то слишком больное эго. Ну, кроме Поза с Колбрисом, у них с этим всё в порядке, — усмехается тихо Шаст, качая головой. — Зар… Он был с тобой не только тогда, когда тебя нужно было к чему-то подтолкнуть. Он был рядом с тобой, когда тебе было херово, когда тебе нужна была помощь. Он выхаживал тебя после Падения, он помог тебе вернуть меня к жизни в инквизиторской жизни после отравления мышьяком, потому что ТЫ попросил его. Это не лицемерие, не подстрекательство для какой-то проверки. И вернул к жизни он тебя уж точно не для нового коварного божественного плана. Всё куда проще, — грустно улыбается Антон, — он тебя любит, Зар. Программные создания с собственной личностью тоже умеют любить. Ничего не изменилось. Он всё ещё такой, каким вы все его знали. Давайте за дело, хорошо?              После этой речи Антона заметно успокаивается не только Салазар, но и другие загонявшиеся на тему незнания сути Гавриила. С наибольшим шоком, отрицанием, с большей бурей эмоций ожидаемо переживают те, кто был с Гавриилом ближе всех: Зар, Асми, Меф, Самди и даже Бельфегор. Бельфи, конечно, собирается с силами раньше всех. Остальные просто пытаются переварить, пока Даня уже вовсю стебётся над Гавр-ИИ-лом.              — Это самое тревожное, что мы узнали, — тихо вздыхает Мефистофель. — Дальнейшую информацию каждый из вас волен принимать по-своему, думаю, зависит от оптимистичной-пессимистичной модели реагирования: какая у вас в приоритете.              — Пока кажется, что тут одни пессимисты, — хмыкает Арсений, складывая руки на груди. — Что-нибудь новое по Сатусу?              — Не особо, по нему Самди тогда собрал всё самое важное, — качает головой Мефистофель. — Последний из Первейших, отделённое Разочарование, заброшенное в другую вселенную, заточённое там. Хозяин Отчаявшихся, Владыка Высших вампиров, бла-бла-бла, и куча других злодейских титулов. Проще говоря, что у нас есть на него? Он ходячее Разочарование Отца, и он видит своей высшей целью уничтожить то, что так сильно обидело старика… Нет, я ебал, какое у него хрупкое эго, — фыркает Мефистофель.              — Мы тут с Бельфом пошептались, — тянет Арсений. — Есть теория, что ты сможешь значительно ослабить Сатуса. Да, я говорю с тобой, Рафаил, — устало улыбается Арс, глядя на удивлённо тыкающего в себя Рафаила. — В легенде было о том, что Скверну Сатуса разрывает пламенем феникса, а, как я выяснил, это твоя птица.              — Мой огонь его не брал, — потерянно хмурится Рафаил.              — Это же легенда, там всё с иносказанием, — качает головой Левиафан. — Имелось в виду просто твоё вмешательство. Если, конечно, речь вообще была о тебе. В легендах нельзя быть уверенными и с такими очевидными образами.              — Мне кажется, что эта трактовка очень даже подходит, — пожимает плечами Адриан. — Он же смог очистить Скверну вчера в баре, значит…              — Эти боги состоят НЕ из Скверны, — хмуро вмешивается Мефистофель. — Я пытался их сожрать, помните? Я пытался, а потом чуть собственный желудок не выблевал. И валялся без сознания хер знает сколько.              — Я могу очищать не только Скверну, — качает головой Рафаил. — Думаю, мне под силу очищать любую загрязнённую чем-либо энергию, но мне нужно выиграть время для её изучения перед тем, как я смогу очистить.              — Я присоединяюсь к Арсению, — говорит Михаил. — Кроме способности Рафаила и образа феникса в легенде, само его имя… Отец дал Рафаилу имя, которое буквально означает «Божье исцеление». Если Сатус — своего рода болезнь Отца, то… Понимаете.              — Ну-у-у, технически разочарование — это ещё не диагноз, хотя этому ублюдку я бы парочку диагнозов влепил, — тянет с усмешкой Даня. — Если два и два складываются так же легко, как нам кажется, надо просто слаженно сработать. Завтра завалимся к Сатусу на вечеринку, узнаем, что они с Бехом задумали, обсудим, переварим, а потом в целом можно и атаку планировать. Крылатого идиота с парочкой сопровождающих натравим на богов, наших из Чёртовой дюжины натравим на Беха, а Сатусу нужно только проткнуть сердце. Найти бы его ещё…              — Мы нашли, — неожиданно говорит Самди. — Меф спрятал шкатулку с сердцем… кое-где. Не будем говорить, где, — переглядываясь с Мефистофелем, бормочет Самди. У них с Мефом есть сомнения в безопасности кого-то из здесь присутствующих? До сих пор?              — Следовали маршруту, от Затмения Самди в сторону огненного материка, то есть в сторону Флуктуса, — кивает Мефистофель. — Буквально через час нашли очень примечательное место, но чуть не прошли мимо него…              — В пророчестве говорилось, что нам надо искать каких-то «мертвецов», так что мы искали кладбище, — хмыкает Самди. — Меф вовремя сообразил: мертвецами были названы мёртвые деревья.              — И мы как раз вышли к озеру, которое окружали сплошные мёртвые деревья. Будто бы всю природу что-то пиздец отравило и продолжало отравлять всё это время, — продолжает Мефистофель. — «Глазницы мертвеца» оказались дуплами, а «рот мертвеца» — ямой под корнями. Бля, это был целый квест, — с широкой улыбкой говорит Мефистофель уже оживлённо. — В одном дереве нашли ключ, во втором шкатулку, но стоило провернуть ключ в замке, как нас перекинуло в другое место.              — Думаю, это подпространство Багровой Королевы, — рассудительно кивает Самди.              — Там было и темно, и светло одновременно, тихо и шумно, пусто и не пусто — это вообще пиздец какой-то, не знаю, как объяснить, — тараторит Мефистофель. — Оказались в каком-то лабиринте, пришлось ориентироваться по словам пророчицы. Бежать то в одну, то в другую сторону. Бежали до Трёхликой — это оказалась статуя луны! Луна, ну, её богиня Геката, трёхликая богиня Геката, — активно жестикулируя, восторженно пересказывает Мефистофель. — В общем, квест был охуенный.              — Мы выбрались из подпространства через портал и теперь можем открывать шкатулку без вот этого «эффекта», — морщится Самди. — Там действительно… настоящее, живое, бьющееся сердце. К слову, я, пожалуй, перепрячу шкатулку…              — Почему это?              — Потому что ты хочешь отдать сердце этому ублюдку! — возмущается Самди. — Серьёзно, Мефи, твоя вера в добро меня убивает! Не станет он по волшебству хорошим, милым Первейшим, любящим радугу и щеночков, если ты вернёшь ему сердце!              — А вдруг? Вдруг он такая скотина как раз потому, что у него сердце из груди вырвали? — упрямится Мефистофель.              — Если мы и сделаем что-то с сердцем Сатуса, то пустим в него десять пуль, — морщится Антон. — Убивать Беха, к сожалению, реально не вариант, за ним закреплены низшие демоны, я не могу позволить, чтобы что-то случилось с Окс. Но на Сатуса мне кристаллически похуй, а на то, что он сделал… нет.              — А если он всё-таки не блефовал? Что, если от его смерти действительно умрёт вся его вселенная? — возмущается Меф.              — Да не его это вселенная! — всплёскивает руками Арсений. — Нам же всё рассказали, Меф. Вселенная Никс существовала и до того, как там объявился Сатус, каким образом она должна быть привязана к его жизни? Он просто блефовал. Играл на чувствах. Точно так же, как играл на них, отправляя людей на собрание секты Адриана, так же, как когда отправил к нам в бар смертницу и Пустых с Прокажёнными на похороны Иры.              — Согласна с Арсением, — кивает Заря. — Типичное давление на моральные принципы вражеской команды. Он просто манипулирует.              — У нас нет ни одного подтверждения тому, что жизнь той вселенной может как-то зависеть от жизни Сатуса, — твёрдо кивает Антон. — Зато аргументов против него — навалом.              — Я вообще не понимаю, зачем ты так цепляешься за попытку «спасти» этого пропащего, — ворчливо фыркает Асмодей.              — Может, мне и тебе второй шанс не надо было давать? — встаёт на дыбы Мефистофель. — Вы все проебались, вы знаете это прекрасно. Только Бельфи с Маммон не отличились, но кто знает, может, это вопрос времени!              — Меф, ты какой-то раздражительный, — нервно усмехается Бурый.              — Почему я не должен им быть, если я оказываюсь ровно в такой же ситуации, как и двадцать веков назад! — вспыхивает Мефистофель. — Я пытаюсь до всех донести то, как важно сохранить мир, пытаюсь топить за важность ДИАЛОГА, но меня снова все посылают нахер!              — А если я скажу, что из-за него Бурый лишился печени? — глядя ровно в глаза, в упор спрашивает Антон. — Из-за него и «Вудуистов», — вздёргивая брови, хмыкает Антон. — Из-за него Бурый без печени, Кларисса — без живого колена, Адриан с поломанной психикой. Ты же говорил, что тебе понравились кочевники, говорил, в семью вступить хочешь, ну так вот: у нас с теми, кто так помотал твою семью, в дружбу вступать не принято. У нас за такое объявляют войну.              — В моей семье такое же правило, земляничка, только вот кто от этого в итоге страдает? — вздыхает Мефистофель. — Они сами.              — Но если нихера не делать, в не пострадавших уж точно остаться не получится.              — Твоя правда, понимаю, просто… Дайте хоть попытаться, — блекло улыбается Мефистофель, уводя взгляд от Антона.              — Вы с Клариссой говорили совсем по-другому, — смотря на удивлённо застывшего Бурого, шепчет Адриан. — Про печень и колено.              — Он опять что-то напутал, — заверяюще улыбается Колбрис, быстро возвращая себе привычное выражение лица. — Ты же знаешь Шаста, он частенько…              — Спасибо, — прерывая, шепчет Адриан, жмурясь.              С минуту Колбрис молчит, не отпирается больше, не пытается выкрутиться из лжи, но и признаться словами не признаётся. Смотрит на Адриана как-то странно, со спрятанной грустью, но при этом с гордостью, и только качает головой, улыбаясь.              — Это было вложение в будущее, знаешь ли. Печень и так загибалась, а не будь у меня тебя с Шастом, кто бы поехал в город мне за новой печенью, когда имплант накрылся?              — Говнюк, — смешливо фыркает Адриан, пихая Колбриса плечом, а тот только смеётся. — Может, раз уж Шаст узнал и рассказал о том, что ты отдал печень, пряча меня от «Вудуистов», мне стоит рассказать ему, как ты на самом деле лишился руки? М? Что думаешь?              — Думаю, он у нас слишком впечатлительный для этого, — морщится Джон. — Шаст больше тебя склонен к самобичеванию, так что давай не будем раскрывать этот небольшой секрет, — шёпотом тянет Колбрис. — Договор? — мурлычет Колбрис, косясь на продолживших разговор в более спокойной форме Антона и Мефистофеля.              — Рука, печень… Спасибо, что свою голову за нас не отдал, Бурый, — тяжело вздыхает Адриан.              — Я бы отдал. Даже не задумываясь.              — Не говори, — жмурясь, шипит Адриан, — никогда такое не говори.              — Дурак ты, Адри, суеверный дурак…              Колбрис, его характер, мировоззрения — всё это по факту воспитало Адриана, и если в чём-то они до сих пор не сходятся взглядами, так это в теме веры и суеверия. У Адриана не осталось шанса не пропитаться где-то религиозными взглядами, где-то бабушкинским суеверием — попробуй не пропитайся этим с теми снами, что были у Адриана с детства каждую ночь, попробуй не пропитайся этим, когда у тебя в голове сидит бывший пророк. И да, пожалуй, должна быть огромная разница между реальным паранормальным, Андреевыми пророчествами и просто деревенскими байками, плохими приметами, но почему-то в Фелиосе это всё в единый, сплошной клубок сплелось. Всё никак не распутает.              От желания постучать по дереву Адриан удерживает себя всеми силами, осознанно отмахивается от хреновых мыслей. Если бы начал плевать через плечо, Колбрис точно бы взбесился. Как бесился на привычку Станислава делать круг вокруг лагеря перед выездкой на дело. Как бесился на убеждение Шаста, что пули в него не попадут. Хотя второе всё же другое, в Антона пули — благодаря, как выяснилось, присмотру Салазара — действительно не попадали. Разы, когда Антон во что-то опасное для жизни вляпывался и действительно чуть не умирал, можно посчитать на пальцах одной руки — это называется Салазар отошёл выпить чашечку чая. Адри его не винит, он сам бы с ума сошёл, если бы приглядывал за кем-то круглосуточно, не моргая.              — Я бы хотел максимально сократить взаимодействие Антона и Байри с богами.              Адриан заставляет себя проморгаться, смотрит хмуро на Арсения. Фелиос хотел бы, чтобы вообще никому не пришлось взаимодействовать с этими богами… Почему Арс выделил Шаста с Байри в отдельную группу?              — В тот, раз, когда нам пришлось с ними сражаться, в первое и для большинства из нас последнее прямое столкновение с троицей Хельхейма, Хель сказала, что уничтожить, убить Громовержца — часть пророчества, которому они следуют. Пророчества о Рагнарёке. Убить Громовержца со змеиной меткой, — задирая рукав Антоновой майки, глядя на фамильяра, вздыхает Арс. — И его отца, думаю, под отцом имелся в виду Байри. Два Громовержца, защищающие Асгард от троицы Хельхейма по пророчеству. Хель горит желанием уничтожить их… Не хочу давать ей лишнюю возможность.              — Никто не хочет, — учащённо моргая, бормочет Салазар. — Значит, пташку и Байри стоит держать от всей этой миссии на максимальном расстоянии.              — Не спорь, Шаст, — сводя тоскливо брови, с умоляющей интонацией шёпотом просит Арсений.              — Ладно, — медленно кивает Антон, опуская голову.              — Я бы вообще ни одного низшего демона к этим богам и Сатусу не подпускал, — качает головой Мефистофель. — Это слишком опасно, нет ни одной причины рисковать вашими жизнями. Ладно на разведку, походить, посмотреть, послушать, что там они представят на этой своей презентации с Бехом, но дальше… Вам лучше держаться от этого подальше.              — Уступите место старичкам, — тихо усмехается Бельфегор.              — Уступали, вы не очень справились, — в лоб ляпает Арсений, разводя руками. — Асми, Ал, Бельфи — вы не справились с богами, вы их не потянули.              — А где Аластор? — потерянно хлопая глазами, оглядывается по сторонам Меф.              — Ты тоже не справился, тебя от того, что было в этих богах, вывернуло, обострился паранормальный гастрит и ты валялся без сознания…              — Да-да-да, Ал где? — настаивает на своём вопросе Мефистофель, хмуро глядя на Бельфегора.              — Это моя вина, — тяжело вздыхает Левиафан. — Я… наговорил ему всякого…              — И?.. Он типа обиделся? — дёргает бровью Меф.              — Мефи, — на тяжёлом вздохе окликает Зар, качая головой.              — У нас не то положение, чтобы обижаться друг на друга! — возмущается Мефистофель. — Что вообще можно было такого сказать АЛАСТОРУ, чтобы он обиделся?              — Например, что он делает недостаточно, — косясь на потухшего Леви, хмыкает Бельфегор.              — Ты… что ему сказал? — сгорбливаясь, лепечет Мефистофель. — Твою же мать, он же не присоединится к Маммону и Велиал? — не понятно о чём спрашивает Меф у Самди.              — В смысле? Не говори, что и они с Сатусом, — вырывается из Асмодея, не знающего, как ещё интерпретировать эти слова.              — В каком-то смысле, но не в буквальном, — дёргано усмехается Мефистофель. — Они не с Сатусом, как с нашей оппозицией, они с ним сердцем — они живут в разочаровании, Асми. Это… Это мы и узнали с Ди. В Сатусе заточено разочарование старика, а разочарован он был, как оказалось, в большей степени паранормальными. На людей он как будто бы не сильно ставил, хах, ну-ну, — кивает сам себе Меф, закатывая глаза. — Не об этом сейчас. Давайте-ка по порядку.              — Узнавать это было на контрасте с истинной сущностью Гавриила довольно приятно, — улыбается взволнованно ёрзающему по дивану Асмодею Самди. — Я не склонен восхищаться Отцом, не восхищаюсь даже всем разнообразием вселенных — ну так, забавно, но чтобы прям восхищаться другими вселенными, нет во мне этой искорки, — тихо усмехается Барон. — Но, как оказалось, меня в силах восхитить сам процесс, не итог созидания, а его история.              — Ты самурай, Ди, важна не цель, а путь, — посмеивается Мефистофель, открывая через телефон на экраны фотографии другой мозаики на всю стену. — Знакомьтесь, картина сотворения Ашмедая, — улыбается широко Мефи, отходя от экранов, разводя руками.              Большую часть стены заполняют чёрные элементы, но по горизонтали, как то было в визуальных историях египтян, по порядку, словно фреймы комикса, расположены изображения, складывающие в последовательную историю. Фон чёрный по понятным причинам — ещё не было света, не было космоса, не было даже времени, существовала лишь Пустота. Впрочем, как и при создании каждого Первейшего… Хотя, нет же, при создании других Первейших существовала уже не только темнота. Когда создавали Бельфи, уже был Асми. Когда создавали Аластора, уже были и Асми, и Бельфи. И так далее.              Первый запечатлённый во тьме момент изображает, как что-то, отдалённо напоминающее человеческие руки, горящие ярким белым, отделяют от себя первую Крупицу. Свет рук становится после этого более блеклым, но отделённая Крупица горит своим светом ярко… Почему-то Арсений ожидал, что Асми будет показан оранжевым огоньком. Потому что такого цвета его огонь, потому что он в истинной форме рыжий — топорно, но так казалось…              Второй эпизод истории демонстрирует, как из созданной глины Зодчий лепит Асмодею оболочку. Сам Асми, стоит его глазам переместиться к этой картинке, болезненно морщится. На третьем мозаичном изображении выложен вполне себе привычный всем, истинный облик Асмодея. Разве что в груди горит зелёное пламя…              — Такие вот картинки на каждого Первейшего, даже на меня, — хмыкает Мефистофель, — открывая на разных экранах лаборатории фотографии с запечатлённым созданием Первейших. — Налюбуйтесь, а потом я включу, что записал на диктофон по рассказу Короля Горы. Это отвал всего, — широко улыбается Мефистофель.              Компьютерный зал Бельфегора превращается в выставочную, художественную галерею. Все ходят с такими же лицами, какие Антон привык видеть как раз таки в художественных музеях, рассматривают со сложными физиономиями изображения мозаик. Шаст в первую очередь взглядом цепляется за то, до чего же красиво, с эстетической, художественной точки зрения привлекательно и при этом осмысленно сделаны эти картины. Сочетания цвета и формы, дорогие материалы, художественный подход, но при этом развившаяся в их мире только в конце двадцатого века эргономика: удобство восприятия, лёгкая читаемость изображения, образов, последовательности. Антон сейчас возьмётся как бывший музейный гид нахваливать эту красоту!              Если Шаст смотрит на это в первую очередь, как на произведения искусства, да, с привязкой, что это «полотна», посвящённые Первейшим, но всё же больше с художественной точки зрения, то Арсений пытается вытянуть из изображений максимум вложенного символизма. Пытается расшифровать. Каждый Первейший — отделённая от собственного сознания Крупица, какая-то эмоция, чувство, черта характера, и это всё понятно. Но как это всё переплетено с внешним обликом, цветом пламени в груди, способностями и какими-то особенностями оболочки?              На последней части мозаики Асмодея показано его лицо: вытянутое, с острыми скулами, по которым будто бы набрызгали кистью, вымоченной в золотой краске, веснушки; из длинных рыжих волос прорезаются ветвистые рога, горят, как и у каждого Первейшего, оранжевым глаза. Можно ли по этому сделать вывод, что у Бога оранжевые глаза? Это было бы логично.              «Готовый» Бельфегор выглядит так же, как и сейчас в истинной форме, разве что гномы немного прогадали с формой лица, сделали Бельфи менее костлявым, чем он есть, и немного промахнулись с формой рогов, но так тот же, знакомый им Бельфи. Аластору чуть-чуть переборщили с углом челюсти, Маммон почему-то похож на женщину, а Велиал больше похожа на Лилит, чем на себя, но не суть важно. Вельзу выглядит непривычно, не как ребёнок, но и не как взрослый — либо гномы не поняли по описанию, что Бог имел в виду под ребёнком, либо в момент своего сотворения Вельзу выглядел как подросток, у которого куча глаз и ртов по всему телу…              Левиафан только спустя две минуты разглядывания мозаики с собственным сотворением понимает, что смотрит на своё лицо — вообще не похоже! Зато Асми с Мефом изобразили точь-в-точь! Сразу ясно, о ком Отец больше всего говорил, о ком больше рассказал. Леви не удивится, если каждая веснушка Асми в точности до миллиметра поставлена на щеках.              Лицо каждого Первейшего во мраке Пустоты обрамляет нимб из орнамента, указывающего на способность. У Асми и Аластора нимбы из огня, у Бельфи — изо льда, у Леви — из капель воды. У Вельзу вместо нимба — затягивающаяся спиралью, будто бы Чёрная дыра, волна света, забирающаяся в голову. У Велиал не нимб, а шипастая диадема. Нимб Маммона же состоит из… арифметических формул?              — Ну что? Налюбовались? Я вот не налюбовался, меня Ди начал поторапливать, — нарочито трагично вздыхает Мефистофель. — Но теперь оно и ясно, ему чуждо восхищение, — беззлобно закатывая глаза, тянет с улыбкой Меф. — Слушайте, — кивает он, включая записанную через диктофон обзорную экскурсию в легендах от Короля Горы.              — Так вот, — охрипло начинает вещать голос Короля Горы из колонок лаборатории. Морщась, Мефистофель быстро убавляет звук: слишком громко. — Давным-давно, в настолько далёкие времена, что это нельзя высчитать годами, потому что годов-то ещё не было, как и всего времени…              — Ради всего святого, бородач, давай не затягивать, не превращать это в сказку на ночь, мы торопимся! — возмущается из колонок голос Самди. Сам Барон, неловко откашливаясь, прячет взгляд.              — Интересно, насколько хреновое было у Зодчего настроение, когда он создавал тебя, — огрызается на Самди Король Горы. — Ладно уж, драконий хер с тобой, короче так короче, — бурчит Король. — Чтобы ничто не отвлекало Зодчего от великой миссии Его, чтобы ничто не мешало ему создать первую вселенную, а за ней несчётное количество других, Он решил, что надобно отделить от себя каждую способную отвлечь от работы часть до последней. Так и начали одна за другой появляться Крупицы. Подобно тому, как вычленяет из добытой из горы груды камня скульптуру…              — Без этой херни, — фыркает нетерпеливо Самди.              — Короче отхерачил от себя по кускам, — буркает Король Горы. — Поскольку каждая отхераченная часть была частью его света, нельзя было это просто выбросить в Мёртвую Тьму, так он и решил: создать из каждой Крупицы отдельный разум. Первым делом Зодчий отсёк от себя Любовь и Удовольствие — Ашмедая Яхве. Стоило выдернуть из себя первую Крупицу, осветившую Мёртвую Тьму зелёным светом, посыпались из груди Зодчего зелёные искры, зажёгшие в Мёртвой Тьме первый Костёр Духа, Костёр Любви, Изумрудное Пламя.              — Что за оно? — потерянно спрашивает голос Мефистофеля на записи.              — Об этом позже, дружище, — усмехается довольный тем, что хоть кто-то слушает его с интересом, Король Горы. — От Любви нужно было избавиться для того, чтобы не привязаться уж слишком к творениям своим. Зодчий понимал, что, возможно, его первый сотворённый мир будет черновиком художника, который захочется стереть, а как он это сделает, если привяжется к этому черновику? Любовь порождает привязанность, а в худшем своём проявлении и зависимость — Зодчий не мог себе этого позволить.              — Разумеется, — явно морщась, тянет голос Мефистофеля.              — Как же меня смешит твоя кислая рожа со знанием того, кто ты есть, дружище! — заходится гремящим смехом Король Горы. — Самокритика, да? Вот уж не думал, что встречусь с главным критиком самого Зодчего. Но подожди, твоё время ещё не пришло, Мефистофель, — улыбается Король Горы. — Второй высеченной из разума Крупицей стало ненасытное Любопытство, Любознательность — Веельфегор, или же Бельфегор Яхве, — продолжает тягуче Король Горы. — Отделив эту Крупицу от себя, Зодчему пришлось заковать эту Крупицу во льдах, потому что пытливый ум Бельфегора не давал ему продолжить дело, он засыпал Зодчего вопросами, не переставая, и да, в итоге магия холода и льда была отдана Бельфегору как бы в назидание: у любви может быть пламенное сердце, но у пытливого ума всегда должна быть холодной голова.       — Всё ещё считаю, что у него был отвратительный юмор, — фыркает надувшийся Бельфегор, сложив руки на груди.              — Так сложно представить тебя прямо-таки… засыпающим Бога вопросами, — удивлённо хлопает глазами Арсений. — Ты ведь такой, ну, собранный, серьёзный, это скорее моя проблема, не умею вовремя замолчать и что-то не спросить…              — У него было куда больше времени, чтобы научиться не открывать рот лишний раз, — усмехается язвительно Асмодей, косясь на Бельфа.              — Как жаль, что этого же времени не хватило тебе, — легко отбивает Бельфегор, не меняясь в лице.              Мефистофель, тихо посмеиваясь, включает продолжение записи. Ему как-то отдельно приятно видеть, что эту историю, знание об истинной природе Первейших теперь принимают спокойно, даже с каким-то весельем. Да, так и нужно, всё правильно.              — Когда Зодчий отделил от себя Крупицу Любопытства, — тянет Король Горы хриплым басом, — посыпались в Мёртвую Тьму голубые искры, что зажгли в ней второй Костёр, Костёр Любопытства, Пламя тяги к знаниям. Третья Крупица — незатухающий Азарт Яхве. Творить из азарта, Зодчий счёл это небезопасным, губительным, вот и отделил эту Крупицу, которая получила позже имя Аластор, что значило «губитель».              — Спасибо, па-а-ап, — язвительно тянет голос Мефистофеля на записи. — Сам отделил его от себя, а потом справиться с ним не мог, — фыркает Меф.              — Искры, посыпавшиеся от отделения Аластора, — с нажимом продолжает Король Горы, — зажгли в Мёртвой Темноте огонь красного цвета, а искры от него породили Костёр Азарта и Страсти, Пламя Упрямства. Четвёртая крупица — Жажда Удовольствия Яхве…              — То есть, он сначала отхуярил от себя саму способность чувствовать удовольствие, а потом решил в отдельное существо жажду по этому зафигачить, ну да, всё логично, — язвительно фырчит Мефистофель. — Жажда… удовольствия? Блять, кажется, я начинаю понимать, — оживает голос Мефа на записи. — Асми, Любовь и Удовольствие, — похоть. Уныние Бельфа пошло из-за того, что он не смог открыть все тайны созданного стариком, и из-за того, что не смог его превзойти. Жажда удовольствия перевернулось в… Чревоугодие. Ди, ты понимаешь? Со временем каждое качество перевернулось в свою худшую версию. Вельзу, Жажда удовольствия, он превратился в покровителя Чревоугодия, не мог насытиться, а как бы он, сука, насытился, если он по своему определению Жажда??? Асми просто разочаровался, ушёл не в ту степь, с Бельфом то же самое, Ала унесло в злость, в гнев, потому что азарт, если утекает не в то русло, к этому и приводит, а Ала унесло не в то русло! Велиал, Гордыня, она… Она изначально была здоровой самооценкой? Нет, не то. Она была гордостью, Его гордостью за проделанную работу, потому что тогда, уже тогда существовало несколько Первейших, и он видел, что может сотворить разумную жизнь, начал за себя гордиться, тут же спохватился и вот, гордость тоже отделил!              — Верно, — вздыхает Король Горы. Кажется, он недоволен тем, что ему не дали продолжить рассказ в том же темпе. — Велиал — Гордость Яхве. Вельзевул зажёг оранжевый огонь, Велиал — фиолетовый, и Костры…              — Леви, Зависть, он был Восхищением!              — Да, Левиафан — Восхищение Яхве, — бурчит Король Горы. О да, он очень недоволен, что ему не дали говорить дальше, Мефистофель раздражающе быстро начал схватывать закономерность. — Синее пламя, подобно водам океанов, которые Зодчий ещё не создал, но уже представлял. Восторгаясь другими, легко потерять себя, поэтому Зодчий посчитал, что у Левиафана в подсознании должно быть знание о месте, где он сможет остаться один, чтобы не потерять себя.              — Э… Хах, это очень криво сработало, — нервно усмехается Мефистофель. — Как и многое другое у старика, сюжетных дыр у него до пизды много.              — Он вбил мне в голову, что я должен залечь на дне океана, если начну терять себя? — с дёргающимся глазом усмехается натянуто Левиафан.              Мефистофель ставит запись на паузу, только вздыхает тяжело при взгляде на Леви.              — Вбил мне в голову залечь на дно океана как способ «остудить голову», блеск, — фыркает раздосадованно Левиафан. — Стоило бы вернуть Его домой, чтобы сказать, что его шедевроплан сработал ровным образом наоборот!              — Слушай, старик сам был отшельником, сухарём, который ни с кем не общался, — фыркает Мефистофель. — Он привык отделываться от чувств, буквально вырывая их из себя. Я ща не оправдываю его, — спешит сказать Меф, выставляя перед собой ладони. — Я к тому, что он понятия не имел, что для разбора чувств надо разговаривать там, общаться, но не изолироваться, чтобы взрастить все херовые чувства в себе до предела.              — Поэтому он считает тебя исправленной ошибкой, — распахивая широко глаза, удивлённо выпаливает Рафаил. — Сатус считает Виа исправленной ошибкой, ключом к решению проблемы, которую он стремится уладить по-своему в этом мире. Виа стал тем, кем был изначально, очистился от зависти, восхищается вами, видит во всех лучшее. Увидел во мне лучшее, — понуро добавляет Рафаил, опуская взгляд.              — В таком случае Асми тоже должен быть «исправленной ошибкой», — хмурится Мефистофель. — И Аластор с Вельзу. Ладно, с ними Сатус лично не встречался, но Асми-то он видел, инфа у него явно на нас всех есть откуда-то… А, ну да, откуда же, — морщится Меф, переводя взгляд к Самди.              — Её шантажировали, я не буду обвинять племянницу, не дождёшься, — фыркает Барон, махая от себя ладонью.              — Возможно, отношение к Асми у Сатуса довольно посредственное не из-за того, что он тоже ошибка, — хмурится Арсений. — Возможно, он просто видит в Асми свою противоположность. Что более противоположно Разочарованию, если не Любовь?              — Восхищение? — указывая на себя, тянет Леви. — Но со мной он общался с восторгом, если можно так выразиться.              — Может, он ревнует папочку к его любимому первенцу? — глухо усмехается Михаил.              — Какой же ты всё-таки жуткий тип, — резко морщит нос Бельфегор.              — Короче, — прерывает Мефистофель, спасая Михаила. — С Маммоном я ещё долго ломал голову, так и не срастил, он, как бы это странно ни звучало, осознание ценности и цены всего созданного…              — Тут даже… комментировать ничего не хочется, — кривится Асми. — Он поэтому до сих пор только и делает, что считает что-то?..              — Асми, ты не хотел комментировать, вот давай и не будем, — с пустым взглядом качает головой Мефистофель. — В общем, да, с этим разобрались. Кроме этого, возвращаясь к легендам, что из себя представляют Искры и Костры. Искры — это человеческие души, каждая рассыпавшаяся искра от высечения из себя какой-то Крупицы, какого-то Первейшего в итоге стала огоньком человеческой души. Разве что, при переходе из Мёртвой Тьмы, то есть из Пустоты, души утратили свои цвета, очистились в белый, но это оказалось старику даже на руку. Потому что каждая Искра, каждая душа в итоге была вольна сама выбрать свои предрасположенности и всё такое.              — Цвета душ подвязываются к Кострам Первейших, — удивлённо вздыхает Виктор. — Зелёные к Костру Асми, к Любви. Голубые к Костру Бельфи, к Любознательности. Фиолетовые… К Велиал?              — И не говори, что ничего в вас от гордости, — усмехается Арсений, глядя на Виктора с Олесей.              — Оранжевые души — Вельзу, жажда удовольствию, к жизни, — указывая поочерёдно на экраны с соответствующими мозаиками, бормочет Виктор. — Синие души — Левиафан, восхищение, умение находить во всём хорошее, вписанное в подкорку умение находить внутренний баланс через обучение. Красные души — Аластор, страсть и азарт. Жёлтые — Маммон, знание цены, рациональность и расчётливость. Мы давно находили связь цвета души с её характеристиками, но связь с Первейшими? За эти знания моя семья в своё время всё отдала бы, — тихо усмехается Виктор. — Так, стойте, а что насчёт розовых? Розовые души, получается…              — Сатус, разочарование, приведшее к безумию, — медленно кивает Арсений.              — Значит, всё сошлось, — тяжело вздыхает Брагин. — Нет, у меня ещё один вопрос, — хмурится Вик, стукая пальцем по экрану с изображением мозаики, посвящённой Мефистофелю. — Что это за кусочек истории?              Виктор указывает на элемент мозаики, где изображён силуэт Мефистофеля. Силуэт стоит на границе чёрного и светло-жёлтого фона, а сквозь него, будто через портал, проходят в две стороны два потока, прямо через солнечное сплетение Мефистофеля. В одну сторону, из светлого мира в темноту перемещаются чёрные крупицы, становятся белыми во тьме. И наоборот, выходящие из тёмного пространства разноцветные крупицы становятся белыми в светлом мире.              — Это явно про поглощение и очищение Скверны, — пожимает плечами Меф.              — Но не только, — хмурится сильнее Виктор. — Обратный поток: цветные элементы — это же явно Искры разных костров, души, которые переправляются… в наш мир… становясь… белыми, — отрывисто заканчивает Вик, смотря на Мефистофеля, не моргая. — Вот куда отправляется Скверна, вот кто очищает души, чтобы они могли стать белыми после обновления. Это делаешь ты. Ты связующее звено с Пустотой, с Небытием.              — Поэтому возвращаешься с того света, — кивает Бельфегор. — Да, Меф, в той или иной форме, но… да, ты что-то вроде проводника между Бытием и Небытием. Я уже приходил для себя к этому выводу, мы это обсуждали.              — Допустим, — коротко выдыхает Мефистофель. — Это вряд ли имеет какое-то значение в контексте разборок с Сатусом. Если только вы не хотите заставить меня сожрать Сатуса буквально, чтобы отправить его в Небытие.              — Э, нет, не надо, — морщится Асмодей. — Подождите, если, э, в желудке Мефа портал в Небытие, почему он выблевал ту хрень от тёмных богов? Почему не смог сожрать? Небытие отвергнуло эту хрень? С чего бы такая разборчивость?              — Может, дело не в Небытие, а в том, кто в нём правит? — тихо спрашивает Даня, указывая, как кажется всем, на абсолютно чёрное пространство рядом со спиной силуэта Мефистофеля на мозаике.              — Ты о чём?.. — потерянно хмурится Антон.              — Рыжик, нормально себя чувствуешь? — нервно усмехается Асмодей, глядя на абсолютно однотонный чёрный фон.              — Что? Да какого хрена, вы в глаза долбитесь? — возмущается Даня. — Вот же, тут прям отчётливо виден ещё один силуэт!              — Может, он видит что-то, чего не видим мы, потому что он Вестник Смерти? — шёпотом предполагает Антон, склоняясь к Арсению.              — Или объяснение куда более приземлённое, — усмехается уголком губ Арсений. — Рарог, проведи детальный цветовой анализ, вычлени нам белой обводкой каждое цветовое пятно.              — Я подчиняюсь только…              — Рарог, выполняй, — обрывает Виктор.              Рарог заканчивает эту операцию меньше чем за полминуты, теперь каждое пятно на выложенной мозаике, каждое пятно, что отличается, хотя бы на сотую оттенка от другого цвета, обведено белой линией. Правда, разглядеть теперь ничего не получается за паутиной белых линий…              — Рарог, сделай качественную обработку фотографии Мефистофеля, — вздыхает Виктор. — Убери все изъяны фотографии, блики, отсветы, падающие тени, и проведи операцию заново, не учитывая фактуру камня, как отдельные цветовые пятна.              — Поняла, одну минуту, — отчитывается Рарог.              Уже меньше, чем через обещанную минуту выводит изображение с вполне читаемой обводкой всех цветовых пятен. Теперь обведены потоки Искр, силуэт Мефистофеля, граница между Бытием и Небытием и… Чей-то вытянутый силуэт прямо за спиной Мефистофеля. Можно было бы скинуть на то, что это якобы падающая тень от Мефа, но на тень совсем не похоже.              — Как ты это разглядел вообще? — хлопает глазами Асми, переводя взгляд к Дане. — Оно же буквально чёрное на чёрном, рыжик, вообще разницы не вижу, как ты?..              — А ты сколько ему колбочек в глаза добавил, когда выбирал цвет для стен в своё казино? — широко улыбается Арсений.              — Что?.. Твою мать, рыжик, ты до сих пор миллионы оттенков видишь??? — спохватывается Асми.              — Так вы не видите разницы? — потерянно хмурится Даня. — Как по мне, цвета совершенно разные, — бормочет себе под нос, указывая на совершенно одинаковые оттенки чёрного.              — Серьёзно, Асми? — прерывисто вздыхает Бельфегор, прикрывая ладонью лицо. — Ты захуярил ему в глаза миллион цветовых колбочек, что ли? Ты представляешь, какой перегруз у его нервной системы?              — Да я привык, давно привык уже, — отфыркивается Даня. — Нет у меня никакого перегруза.              — Давай я верну всё как было, — натянуто улыбается Асмодей, протягивая к Дане руку.              — Э, бля, нет! Опять в серый мир??? Я не хочу! Оставь меня с моей радугой, иди нахуй, Асми!              — Оставь, пригодилось же, — посмеивается Арсений, пряча Поперечного за собой. — Да и наверняка его мозг за такое время действительно привык, уже не перегружается. Собаки видят мир в чёрно-белой палитре, Асми, пожалей… Ладно, ладно, молчу я! — вскрикивает Арс, когда Даня с силой оттягивает ухо.              — Ты знаешь, кто это? — шёпотом спрашивает Бельфегор, подойдя к затихшему, разглядывающему обведённый силуэт Мефу.              — Я… не помню, — тоскливо сводя брови, шепчет Мефистофель. — Будто бы он что-то значил, а я забыл… Вот такое вот у меня чувство, — тяжело вздыхает Меф. — Это подтверждает теорию Молоха, Женя был в Небытие, его спрятал… он, — стуча пальцем по силуэту, бормочет Мефистофель.              — Человек в Небытии? — недоверчиво тянет Бельфегор.              — Что мы знаем об этом пространстве, чтобы судить о том, что там возможно, а что нет, — пожимает плечами Меф. — Ладно… Это тоже не поможет нам. Возможно, ириска прав, возможно, тот, кто обитает в этом пространстве, не принял суть троицы Хельхейма, отправил их через мой пищевод обратно. Не знаю… Сейчас это не так важно. Народ, — громче окликает Мефистофель, — короче, да, лекцию по Первейшим и их связью с душами я прочитал, там есть ещё прикол с тем, что каждый Первейший, кроме Сатуса, в итоге связан ещё и с небесными телами Солнечной системы, но это уж точно нам никак не поможет, это так, для семейных медиумных архивов ежевичек, — усмехается Мефистофель, смотря сначала на Виктора, потом на Женю. — У нас есть сердце Сатуса, мы знаем, что он такое, кто он такой. Разобрались в том, что он вкладывает в своё «вы ошибка».              — И в то, что значит быть исправленной ошибкой, — медленно кивает Левиафан. — А если мы все очистимся от грехов… Может, он просто свалит отсюда?              — Если розовые души горят его пламенем, если он такой же, как розовые, я бы на это не рассчитывал, — горько усмехается Адриан. — Он уже взял курс, и похер, что изменится в мире, он пойдёт до конца.              — Да, Лорд прекрасный пример, — морщит нос Дима. — А вот… Нет, мне интересно, в чём это он так разочаровался? Спроси у него, Адри, мне пиздец интересно.              — В тебе, — выплёвывает Позу в лицо вырвавшийся на свет Стейтфилд. — Это не я сказал, — тараторит взволнованно Адриан. — И это тоже не принимай за правду, Поз!              — Среди нас только одна розовая душа с глубоким пониманием того, как это ощущается изнутри. Мы с Виктором не в счёт, мы были розовыми слишком мало по времени, — кивает Брагину Даня.              — Но тем не менее были, — холодно усмехается Стейтфилд. — Так что моя диссертация на эту тему вам необязательна.              — Это разочарование вообще во всём, — тихо говорит Виктор. — Утрата надежды на что-то хорошее. Разочарование в близких, в любви, в мире, в союзниках и даже… даже во врагах. Во всём сразу, что ни назови.              — Если вам ЭТО кажется ключевым, то вы так ничего и не поняли, — пренебрежительно оглядывая Виктора с головы до ног, фыркает Лорд, которому Адриан по-джентльменски уступил место. — Видимо, вы на самом деле слишком мало времени провели с розовым огоньком в глазах.              — Может, тогда скажешь напрямую? — закипает Даня. — Или это, блять, так сложно?              — Да, невыносимо сложно, — глухо говорит Арсений, опуская взгляд. — Он никогда этого не скажет вслух, Дань, не пытайся… Розовым огнём зажигает душу в первую очередь разочарование… в самом себе.              Резко качнувшегося, едва не свалившегося с ног Адриана с двух сторон за руки подлавливают Дима и Колбрис. Спрашивают у него, нормально ли он себя чувствует — в порядке, просто Лорд слишком резко, драматично свалил. Фелиос прямо-таки почувствовал, как Стейтфилд хлопнул дверью.              — Значит, это был правильный ответ, — вздыхает Антон, хлопая Арса по плечу. — Сатус — это не просто разочарование, это в первую очередь разочарование Зодчего в самом себе.              — Как и подобает каждому художнику, смотрящему на свою работу годы спустя, — хмыкает горько Арсений. — Какими бы пророчествами ни прикрывались тёмные боги, какими бы «ошибками» и их решениями ни раскидывался Сатус, всё сводится к тому, что он просто очередной стыдливый творец, который хочет сжечь старую рукопись. Хочет внести столько правок, что фактически создать из имеющейся истории совершенно другую.              — Давай поменьше писательских метафор, — с улыбкой тянет Антон. — Я-то в восторге, но вот остальные немного теряются, — добавляет шёпотом Арсу на ухо.              — В общем он лицемерное чмо, — кивает Арсений, окидывая взглядом всех присутс… Твою мать. — Как давно ты здесь? — осипшим голосом спрашивает Арс, глядя испуганно в дальний угол, на стоящего в тени Гавриила.              — Минут, эм, семь? Десять? Я не засекал, — посмеивается Гаври. — А ты чего так напрягся? Так… Что за атмосфера? — бегая взволнованным взглядом по напряжённо застывшим фигурам, нервно усмехается Гавриил.              — Есть ли вообще шанс, что он действительно не знает? — осторожно спрашивает Антон шёпотом на ухо. Арсений качает головой, медленно пожимая плечами. Кто ж знает.              — Вернёмся к делу, — отмахивается Арс, стараясь увести подозрительное внимание от Гавриила, подозрительное для Гаври, разумеется. — Осталось только собрать группу для разведки. Я первым делом выдвигаю Колбриса и Олесю.              — И Муриэля, — напоминает Бельфегор, с трудом уводя взгляд от Гавриила. — Если его тики не станут проблемой.              — Этого будет достаточно, — кивает Михаил. — Их будет несложно замаскировать, да и не засветились для Сатуса.              — Остальное оставьте нам, — закидывая руки на шеи Арса и Виктора, тянет с улыбкой Даня. — Связь с нами мы вам пробьём, сделаем по красоте, никто не заметит, что вы с прослушкой через Сеть. Главное, сами не отсвечивайте.              — Будете держаться рядом со мной, — говорит Анаэль. — Я придумаю вам легенды и соображу что-то вроде… нормальной одежды, — кривясь при разглядывании Колбриса, тянет Анаэль. — Идёмте со мной.              — Джон, — взволнованно окликает Меф. Одновременно с тем, как Адриан хватается за руку Бурого.              — Да будет вам, ничего со мной не случится, — встряхивая Фелиоса за плечо и улыбаясь успокаивающе Мефистофелю, заверяет Джон. — Нужно подготовиться и, желательно, успеть отдохнуть перед этим маскарадом.              — Ты умеешь разговаривать не как деревенщина? — снова окидывая Бурого оценивающим взглядом, хмыкает Анаэль. Колбрис аж раздувается от возмущения. — На месте разберёмся, — усмехается Анаэль, забирая Бурого, Олесю и Муриэля в облако розового дыма в тень.              — Больше никаких тревожных предчувствий? — останавливая уже собравшегося уйти следом за Анаэлем Михаила, хмуро спрашивает Асмодей.              — Не знаю, уже не уверен, что не спутал то чувство с обычной тревогой на фоне всего происходящего, — качает головой Михаил. — В чём я уверен точно, так это в том, что мне стоит пойти за ними, помочь Анаэлю в их подготовке и… Нет, Меф, тебе лучше помочь нетраннерской группе, — ловя Мефа за ворот рубашки, как за шкирку, буркает Михаил.              — Считай, первейший программист, — с усмешкой тянет Даня. — Лишним не будешь, Меф, а они справятся. Колбрис и Олеся — за них уж точно можно не переживать, из такого говна выбирались, что это — реально просто банкет.              — У Муриэля проблемы с тиками и заиканием, но он умеет держаться твёрдо, когда этого требует ситуация, — заверяет Рафаил. — Он не подведёт.              — Осталось только нам их всех не подвести, — твёрдо кивает Арсений. — Бельфи, дай, пожалуйста, Аполлону допуск к системам лаборатории, он поможет в…              — Аполлону? — резко вытягивается Бельфегор. — Тому, что уже похерил мне все системы, «спасая» твоего Распа??? Что-то мне не очень хочется, даже не знаю, почему, — сучится Бельфи.              — Он больше не навредит системам, поверь, — обещает Арсений.              — Бельфи, — сжимая Бельфегорову ладонь, шёпотом окликает Виктор, а в интонации и взгляде — просьба. Бельфи не может отказать…              — Пусть не вздумает рыться по информации в моих архивах, — шикает предупреждающе Бельфегор.              Никто пока не знает, сколько часов займёт подготовка к этой вылазке, но времени на отдых у них должно остаться достаточно. Когда у задания стоит пометкой необходимость провернуть всё по-тихому, остаться незамеченными, провернуть, говоря игровым языком, по стеллсу, всё становится в разы тревожнее. Даже перед прямой, спланированной атакой на пристанище ИИ-богов в Сети Арсений так не волновался, сейчас же его трясёт так, будто бы на носу бесконечно важный экзамен, который повлияет на всю дальнейшую судьбу.              Провернуть всё незаметно, оставаться на связи с теми, кто будет отправлен в логово врага, который мало того, что сам по себе Первейший, так ещё обладает паранормальными союзниками, в числе которых одиннадцатый из Чёртовой дюжины, и оружием в виде бомб из Скверны, Пустых и Прокажённых. Как бы там дальше ни пошло, если вдруг их разоблачат, заметят, обнаружат, они должны продумать пути отхода для Олеси и Колбриса. Даже с Анаэлем и Муриэлем они будут там фактически беззащитны, если на них натравят всё тех же Прокажённых в том количестве, в котором их подослали в «Хромой койот».              Тревога разгоняет мозговую активность, заставляет продумать до мелочей каждое «а что, если вдруг...», но это сейчас только к лучшему. Чем меньше таких «а если вдруг» останутся непродуманными, чем меньше у них окажется внеплановой опасности, тем больше шансов на успешное выполнение целей вылазки. Как бы там дальше ни пошло… Ну что ж, за работу.              

✶ ✶ ✶

      На подземных этажах башни «Арасака», несмотря на количество нападений и терактов, которым она подверглась, всё так же, неизменно остаются лаборатории. Не важно, сколько раз их восстанавливали после нападений разного рода: взрыв команды «Атлантида» под кураторством Сильверхенда, налёт кочевников «Альдекальдо», другие покушения на главное здание корпорации — не важно, Сатус восстановит эти лаборатории столько раз, сколько история того потребует. До бесконечности.              Один из центральных залов, напоминающий большой, широкий коридор, внешне почти идентично списан с лаборатории Бельфегора: те же материалы в каркасе стен и их облицовке, то же шумоподавление и прочность, та же надёжность и стоящие вдоль стен, горящие малахитово-бирюзовым колбы с подопытными. Разве что в отличие от лаборатории Бельфегора, в этих колбах заточены не растущие с нуля, выведенные скрещиванием несопоставимых ДНК виды животных, — в этих колбах заточены погруженные в гибернационный сон люди и низшие демоны. Ну или… Вернее будет сказать, те, кто прежде был людьми или низшими демонами, сейчас же это Пустые и Прокажённые, с сутью которых экспериментирует, совершенствуя смертоносность, Бехемирон. Бех модифицирует это сырьё, а поставляет его Кали.              Прямо сейчас она занята созданием нового «сырья», наблюдение за этим процессом давно перестало волновать ту часть, которая тревожилась прежде из-за оков этики. Стоя вне лабораторного кабинета, где работает Кали, сложив за мелькающей голубыми лампочками спиной железные руки, Бехемирон наблюдает за процессом извлечения душ через стекло. Это выглядит бесконечно могущественно, чарующе и так… так жалко со стороны природы паранормального. Столько речей о связи сознания человека, его мозга и тела с собственной душой, но нет, это просто маленький огонёк, который можно с лёгкостью у них забрать.              Из прикованных к койкам железными кольцами и стяжками отловленных среди бездомных и третьесортных банд людей Кали высасывает души одна за другой. Увидеть бы в ней ту самую, искомую совершенную форму жизни, но Бехемирон понимает, что она такая же, как все остальные медиумы, разве что не ограничена больше правилами, кодексами семьи, законами паранормального, как больше не ограничивает себя этикой Бех. Она просто готова зайти дальше, но если с другой стороны найдётся медиум, который не побрезгует использовать запрещённые методы, кто-то вроде Барского… Кали такой же обычный потомственный медиум.              Сатус говорит, что видит в ней совершенство, но Бехемирону кажется, что это комплимент исключительно внешности. Кали действительно неприлично красива: острые черты лица, такой же острый взгляд зелёных глаз, загорелая кожа, тёмные волосы, фигуристая и, как любят говорить мужланы охранники при лаборатории, «породистая» — настоящая Эсмеральда, эталон женственности и женской воинственности, но всё же… Совершенство? Бехемирон привык видеть его в другом, в техническом, в том, что не обременено ни одной из природных проблем, а всё, что может скосить простая простуда? Как это может быть совершенством?              — Всё трудится, — с довольной улыбкой тянет Сатус, останавливаясь рядом с Бехом у стекла.              Бехемирон смотрит на него коротко, здоровается кивком и тут же возвращает свой взгляд к продолжающей вытягивать души Кали. Дело в беспринципности? Без лишней жестокости, что было бы абсолютно неуместно, но при этом безжалостно — милосердно забирает то, что делает людей людьми, быстро, безболезненно, но не обращая никакого внимания на рвущие их горло просьбы отпустить.              Вырванные из переставших бороться за себя, ставших безвольными животными людей души Кали перемещает способностями медиума в отведённые для этого ёмкости. Души… маленькие искорки с силой десяти атомных реакторов, с силой нескольких атомных взрывов. При правильном направлении их мощи Землю можно было бы разорвать в щебень. Хотя, скорее, при неправильном направлении, потому что разнести Землю в камушки — это, мягко говоря, не в их интересах.              Часть света от забранных душ Кали забирает себе, чтобы восстановить моментально затраченный свет собственной души. При виде того, как распахиваются широко загоревшиеся розовым глаза Кали, как её тело пробивает крупной дрожью, Сатус переминается суетливо с ноги на ногу, вздыхает прерывисто — Бехемирон, видимо, никогда не поймёт этого странного восхищения, что испытывает Сатус, глядя на эту картину.              Души распределяются по отдельным ёмкостям, закрытым магическими печатями. Уже через минуту в эти же ёмкости, смешивая, Кали погружает выуженную из Прокажённых Скверну, заражая свет. Пару минут, немного жертв — и вот, оружие массового поражения готово в лабораторной колбе. Сами по себе души, их энергия, отравление Скверной, вычленненой из демонической Проказы, подпитка для медиума, ставшие Пустыми люди, которые становятся сырьём для опытов Бехемирона, легко управляемые Сатусом Прокажённые — безотходное производство.              — Натравливать на них просто Пустых имеет столько же смысла, сколько забрасывать в террариум змее мышей, — тянет Сатус, не смотря на Бехемирона. — Надеюсь, мутированные образцы будут иметь большую пользу.              — Разумеется, — с вспыхнувшим возмущением выпаливает Бехемирон.              — Не принимай на свой счёт, я просто на нервах, — посмеивается Сатус. — Меня эта компания начинает раздражать. Не думал, что они будут путаться под ногами НАСТОЛЬКО.              — Будто бы я не предупреждал, — тяжело дыша, фыркает сзади охриплый голос.              Бехемирон оглядывается на застывшего позади них Сириля, спешит придержать за пояс, видя, как его шатает от потери крови, но Сириль отталкивает железные руки от себя, неприязненно морщась. Ну и ладно… Бех никогда не ладил с пророками, ничего не изменилось.              Взлохмаченные поседевшие волосы Сириля слиплись из-за пота, ему, вроде как, едва ли за тридцать, а пророческая жизнь, видимо, никого не щадит, потому что седина — не модная покраска, а натуральная. Такие мешки под глазами, глубокие морщины у носогубного треугольника и между бровями от того, как вечно хмурится и морщится, Бехемирон у людей молодого возраста видел разве что во времена страшных войн. Едва ли за тридцать, а уже седой, морщинистый, сухой и костлявый как старик — вот что делает с людьми дар Михаила, да?              — Как у нас дела? — глядя на стекающую водопадом по рукам кровь от порезов, нанесённых крыльями ангелов, спрашивает спокойно Сатус.              — Лучше всех, — фыркает Сириль, уходя шаркающей, шатающейся походкой вдаль по залу. — Розовая пташка притащит с собой завтра красного волка, чёрную волчицу и белого журавля.              — И что мне делать с этой информацией? — потерянно хмурясь, разводит руками Сатус, провожая взглядом качающуюся из стороны в сторону спину.              — Не знаю, ты у нас злой гений, вруби мозги, — фыркает Сириль. — Мне надо замотать раны и поспать, — бурчит себе под нос.              — Не будь он пророком, давно бы свернул ему шею, — шепчет Сатус, кривясь.              — Что делать с кучкой животных… Хах, позови охотника, наше Злодейшество, я знаю, у тебя есть прекрасный экземпляр в запасе, — оглядываясь через плечо, косо усмехается Сириль.              — Я и так выдернул его домой, — закатывает глаза Сатус. — Понятное дело, что он понадобится здесь завтра. Может, что-то более конкретное скажешь???              — Это не в моих интересах, — продолжая свой путь до медкабинета, фырчит Сириль. — Если скажу, что случится, это может не случиться… Да и бесит, задрало уже, ты как ребёнок, который забил на собственное решение задачи, потому что узнал, что в конце учебника можно подсмотреть ответ. Включи свой мозг, бесит.              — Ты уже переходишь черту, Сириль, следи за своим тоном!              — О, разумеется, как только, так сразу, — заходится холодным смехом Сириль, оборачиваясь к Сатусу. — Как только отрастишь член побольше, чем у ангелов, которые ебут меня за знания, которые тебе нужны, так сразу. Сразу! — тыча в сторону Сатуса двумя средними пальцами, выкрикивает Сириль, тут же разворачиваясь на месте и продолжая ковылять к медкабинету.              — Всё лучше изоляции, всё лучше изоляции... Однажды, когда всё закончится, — с натянутой улыбкой шепчет Сатус, — я сверну ему шею своими руками. С особенным удовольствием.              — Ты правда выдернул его в Америку? В Найт-сити? — осторожно спрашивает Бехемирон, пропустил всю грызню между Сатусом и Сирилем после новости о том, что… он возвращается.              — Разумеется, — складывая руки за спиной, улыбается Сатус. — Взятые мной под контроль, модифицированные тобой Пустые, Кали, амбалы из охраны — это, конечно, всё чудесно, но завтра слишком важный день. И я буду чувствовать себя уверенным за нашу безопасность и сохранность разработок только. Если. Он. Будет. Здесь.              — В тебе говорит привязанность, Сатус, — возмущается Бехемирон. — Не делай из него всемогущего, он всего лишь человек, он и рядом не стоит в качестве обеспечиваемой защиты даже с троицей модифицированных Пустых. Не говоря о том, что действует он… варварски, — с неприязнью заканчивает Бех.              «Господин Яхве, — слышит в наушнике голос секретаря Сатус, — господин Нергал прибыл. Мне направить его к вам или?..».              — Да, направляй его сюда, — расплываясь в улыбке, быстро отвечает Сатус и тут же отключается от связи с секретарём. — Не стоит и трёх твоих модифицированных Пустых, Бехемирон? — с усмешкой тянет Сатус. — Выпускай шестерых.              — Что?..              — Что такое, Бехемирон? Ты сомневаешься в том, что твои Пустые справятся с одним всего лишь человеком? — тянет жалостливо Сатус.              — Я беспокоюсь не о Пустых, — фыркает Бехемирон. — Хочешь оставить себя без главного телохранителя?              — Он не заслуживает быть главным, если не справится с всего-то шестью Пустыми.              Качая негодующе головой, Бехемирон подключается через систему к шести капсулам с погружёнными в гибернацию, модифицированными Пустыми. С шипяще-бурлящим звуком капсулы сливают формалиновый раствор, высушивают тела Пустых и открываются, выпуская их наружу. Выпавшие из колб Пустые, в которых металла, киберимплантов теперь больше, чем живой плоти рычат сквозь загнанное дыхание, царапают вольфрамовыми когтями пол, дрожа от злости.              В конце зала раскрываются плавно дверцы лифта, из которого выходит он, главное оружие Сатуса, его меч, его щит. Главное — Бехемирон убеждён в этом — не из-за собственной силы, потому что он всего лишь человек. Главное из-за эмоционального фактора, в конце концов Сатус страдает тем же пороком, как те, с кем приходится сражаться: ставит в первую очередь на тех, к кому привязан сердцем. Что ж… Может, будет к лучшему убрать его сейчас, разбить наконец эти розовые очки, потому что отношение к Нергалу — никто уже и не вспомнит его настоящее имя — со стороны Сатуса Бехемирона раздражает. Бех натравливает шесть модифицированных Пустых на идущего к ним Нергала.              Как реагируют нормальные люди, если по возвращении домой, к тому, кто называет себя твоей семьёй, на тебя натравливают бешеных псин? Пытаются узнать, что происходит, кричат что-то вроде «Это же я! Что вы делаете?!». Ну, так реагируют нормальные люди, а норма — понятие скучное…              Идущий к ним тяжёлыми, гремящими шагами Нергал не говорит ничего, не выкрикивает шокированные вопросы, когда на него бросаются все шестеро Пустых сразу. Всё тело покрыто тяжёлой солдатской бронёй, чёрная ткань с непробиваемыми ни клинками, ни пулями прослойками, лицо спрятано за маской из чёрного обсидианового стекла, на котором подчёркивают форму ненастоящего лица серебряные линии. Впрочем, Нергал носит эту броню будто бы из вежливости, может, даже из какого-то злого кокетства, насмешки над противником — зачем тебе такая броня, если к тебе даже приблизиться никто не успеет, как окажется мёртвым?              Бехемирон не собирается играть в поддавки, не хочет растягивать это представление и упрощать задачу: он не будет натравливать Пустых на приближающегося к ним Нергала по одному. Чтобы что? Чтобы он перебил их по одиночке вообще без труда? Вот уж вряд ли. Пусть срываются в атаку сразу все. Как бы ни верил в этого человека Сатус, но десяти рук и глаз на спине у него нет. Пустые окружают застывшего Нергала и атакуют одновременно, сразу со всех сторон.              Сверкает из-за маски красным огоньком модуль на оптике — из-за спины Нергала вылетают три маленькие самонаводящиеся ракеты, одна из которых всё-таки успешно достаёт свою цель, врезается в грудь Пустого с мононитью, разнося рёбра и то, что за ними в кровавое месиво. Первый Пустой падает замертво, ляпая всё вокруг ошмётками мяса и разлетевшихся органов вперемешку с костями, две другие ракеты, от которых Пустым удалось увернуться, взрывают пустые колбы. Ну да, ну да, конечно, разноси лабораторию, папочка же всё оплатит. Тц.              Бехемирону начинает казаться, что одновременное нападение всех Пустых сразу только играет Нергалу на руку. Двое Пустых были вынуждены уклоняться от самонаводящихся снарядов, трое других нападают и одного хлёсткого уклонения в последнюю секунду хватает Нергалу, чтобы два Пустых вписались друг в друга клинками богомола, а третьего Нергал, обхватывая за пояс, отталкивает подальше, а потом с силой валит в пол, ударяя затылком. Секунда — рука в перчатке выдирает из поваленного Пустого гортань. На живую. Выдернутые кости гортани Нергал всаживает этому же Пустому, задыхающемуся от собственной крови, в глаз. Моментальная смерть…              От нападения другого Пустого уклоняется уворотом, совмещая уклонение со сбросом нагрудника. Передёргивая плечами, будто бы это была только разминка, Нергал машет ладонью, подзывая Пустого к себе. Он не смотрит на тех, кто остался сзади, это хороший шанс!.. Натравленных со спины Пустых Нергал отбивает одним размашистым ударом ноги с разворота. Один ловит удар и валит собой второго — голову одного Нергал давит ударом ноги, кроша череп, второму голову пробить не успевает, приходится вернуться к другому Пустому. У этого Пустого модификация на сверхбыстрое перемещение, но это никак не помогает ему, когда заблокировавший атаку Нергал подхватывает его под руки, вздёргивает на себя, резко ударяет об пол, ломая позвоночник.              Когда Нергал остаётся один на один с последним Пустым, Бехемирон уже не смотрит на бой. Бессмысленно, бесполезно, уже всё ясно… На прикатившуюся к железным стопам оторванную голову с замершими в предсмертном ужасе глазами Пустого Бехемирон смотрит с раздражённой обидой.              — Жаркое приветствие, отец, — басит глухо из-за маски голос присевшего перед Сатусом на колено Нергала.              — Видимо, недостаточно жаркое, — усмехается довольно Сатус. — С возвращением.              Не вставая с колена, Нергал поднимает к Сатусу лицо, снимает маску, чтобы смотреть глаза в глаза без препятствий. Улыбка с лица Сатуса сползает довольно быстро… На смуглом лице от уха, спрятанного за курчавыми каштановыми волосами, до внутреннего уголка одного из карих глаз по скуле идёт шрам. Новый. Первый. Свежий.              — Откуда? — хмурясь, тычет прямо в шрам ногтем Сатус.              Нергал морщится от боли ещё не сросшейся до конца раны, но не отстраняется.              — Шрамы… показатель силы воина, награда охотника, — шепчет Нергал, опуская взгляд.              — Шрамы — показатель проявленной слабости, — фыркает Сатус, резко царапая ногтем по шраму, тут же убирая руку от чужого лица. — У тех, кого не достать, шрамы не появляются.              — Враг… был не один, — бормочет Нергал, вжимая голову в плечи.              — Это оправдание?              — Нет, отец, — вздыхает Нергал, поджимая губы.              — Надеюсь, этот шрам последний, — хмыкает Сатус, уходя обратно к стеклу кабинета, в котором работает Кали. — Будем считать, что это просто для имиджа. Вот посмотри на Кали, она не раз вступала в открытый бой, ты видел у неё шрамы?              — Нет…              — О чём это говорит? — холодно спрашивает Сатус.              — О том, что она всё время сидит в лаборатории, — едва слышным шёпотом, морщась, шипит Нергал.              — Что?              — О том, что она воин получше меня.              — Тебе стоит у неё поучиться, — удовлетворённо кивает Сатус. — Завтра нельзя облажаться, Нергал. Сколько бы ни было врагов, кем бы они ни были, цель есть цель. Охотник есть охотник.              — Понял, я не подведу, — склоняя голову обратно в пол, заверяет Нергал.              — Ступай, вымойся, поешь, отдохни, — машет ладонью от себя Сатус, больше не поворачиваясь к Нергалу. — Завтра будет тяжёлый день. Я рассчитываю на тебя, Нергал, — хмуро говорит Сатус, давя интонацией.              Все органы скручиваются холодом от тревоги, в бою спокойнее, чем, когда появляется мысль, что он рассчитывает на Нергала. Вдох, выдох, новое «я не подведу» и холодное «можешь быть свободен» от Сатуса.              Поднимаясь с колен, откланявшись перед смотрящим на него с неприязнью Бехемироном, Нергал, перешагивая остатки тел, бредёт обратно к лифту. Ничего не объяснили нормально, выдернули с другого конца планеты, натравили на него кучку бешеных людей Бехемирона, как всегда сравнили с Кали… О да, милый дом, милый дом, как же Нергал скучал.              Останавливаясь у стеклянной стены медкабинета, Нергал смотрит на заматывающего плотно бинтом руки Сириля. Тот, замечая глаза на себе, поднимает взгляд и, стоит Нергалу поднять приветственно ладонь, как в него уже тычут средним пальцем. Ну да, точно… Милый, милый дом.