Огни, что горят | The Lights That Burn

      XII.4. Подходящие дни — это когда луна находится в созвездиях Сита, Стены, Крыла или Телеги.              Декабрь 1998              В доме было невыносимо тихо. Так тихо, как и должно было быть поздней ночью, несмотря на появление определенно нежеланного и неожиданного нового жильца. С Мэри Драко был знаком в течение многих лет лишь поверхностно — они, наверное, и сотней слов не обменялись за все это время и в основном старались друг с другом не пересекаться. Драко знал, что она начала проводить больше времени в мэноре, поскольку его матери с ее ухудшающимся здоровьем требовалась помощь опытного человека, и поэтому он, как оказалось, ошибочно предполагал, что у него будет больше личного пространства в Монтфорте.              У него не получалось уснуть. Снова. Он глядел в пустоту напротив кровати и прислушивался к гулкому биению крови, эхом отдающим в уши.              Его бессонница никак не проходила. Он должен был воспользоваться перерывом, чтобы дать своему мозгу передохнуть, прежде чем возобновить свои не самые приятные дела за границей. Новый командир дал понять, что это был приказ, а не рекомендация. После смерти Регулуса Драко приходилось воевать на несколько фронтов. Он думал, что раз будет в Монтфорте, а не в мэноре, то сможет опустить ментальные стены и вернуться менее измотанным. Рядом с отцом он не мог находиться без окклюменции. Это даже не обсуждалось. Но и с особо секретными заданиями справляться без нее он не мог. Однако окклюменцию было невозможно поддерживать бесконечно. Он не знал, чем ему придется заниматься, если вдруг окажется, что он настолько повредил свое душевное состояние, что больше не мог спать.              Снизу донесся приглушенный звук: тихий шорох и щелчок открывания и закрывания двери заднего выхода, и Драко окончательно сдался. Он понятия не имел, какие могли быть причины выходить наружу в такой час у обитательниц нижнего этажа — кого он обманывал, скорее всего, это была новенькая — но все намеки на сон отступили настолько, что малейшее любопытство бы только росло, если его не удовлетворить. Драко захлестнуло крайнее раздражение.              Он провел здесь всего неделю и уже ненавидел присутствие Грейнджер, напоминавшее зуд между лопаток. Она вызывала в нем какую-то смутную тревогу, и ему совершенно не хотелось копаться в себе, чтобы выяснять причины. Она представляла собой соблазн окунуться в размышления о том, что он старательно заковал в лед и чего пытался избегать.              Когда он только прибыл сюда глубокой ночью, покинув шоу извращений в доме Блейза, и отправился на кухню, он надеялся найти там что-нибудь, что позволило бы ему достаточно расслабиться, чтобы провалиться на несколько часов в отключку. Перед тем как аппарировать, он опустил стены окклюменции и прибыл в паре кварталов от Монтфорт-стрит, чтобы пройтись и дать холодному воздуху унять головную боль. Отчасти он даже преуспел, а потом, подойдя к дому, заметил тусклый свет, льющийся наружу из окон цокольного этажа, к которому его почему-то поманило, как мотылька. При входе в темный дом у него возникло ощущение, что внизу было что-то, что было ему очень нужно.              Он не ожидал увидеть там девушку, стоящую на кухонной столешнице.              Она воплощала в себе все стереотипы о маглах. По крайней мере, в физическом плане: волосы цвета грязи, глаза цвета грязи, тощая — унылого цвета униформа, представляющая собой что-то среднее между магловским платьем и мантией волшебниц, висела на ней мешком. И хотя униформа была завязана на талии, она была слишком длинной и сползала с плеч. Девушка чуть не свалилась со столешницы и первое впечатление о себе оставила именно такое — как о маленьком испуганном зверьке с буйной копной волос, которые были слишком густыми, и настороженными глазами, которые были слишком большими.              А потом она его удивила. Внутри нее виднелся дым, искрило небольшое пламя, которому она, кажется, пыталась не дать при нем разгореться, что получилось лишь наполовину. Она метнула в него взгляд и бросила вызов, показав его фамилию на своих запястьях. И хотя она довольно быстро распознала в нем другого огнедышащего и поняла, что лучшей стратегией была осмотрительность, было уже слишком поздно, чтобы он не заметил.              Выйдя в темный сад на заднем дворе, Драко сразу ее увидел, но было не ясно, знала ли она о его присутствии. Стояла полная луна, и Грейнджер сияла в ее бледном свечении, отражая отраженный свет солнца. Подняв лицо к небу, она сидела около дерева боярышника, росшего у окон комнаты, которая, видимо, была ее спальней. Судя по тихой, неразборчивой речи, она с кем-то говорила, хотя находилась в полном одиночестве. Ее глаза были закрыты, и Драко мог предположить, что ее собеседник находился по ту сторону завесы. Для него было полной неожиданностью увидеть на ее лице улыбку.              Наверху был выстроен целый полк звезд, каждая из которых мигала азбукой Морзе, передавая свое послание. Грейнджер посмотрела на небо так, словно могла их расшифровать. На горизонте виднелись тучи, обещавшие дождь, но дарившие надежду посеребренными краями, и Драко, глядя на Грейнджер, пришел к самой нелогичной мысли. Он вспомнил Хогвартс, где не был уже лет шесть, хотя замок и стал ему большим домом, чем мэнор, и ему захотелось взглянуть на ее лицо, когда она увидела бы на потолок Большого зала.              Но она его не увидит. Никогда. Магле бы не дали приблизиться и на сотню миль к замку, но в данный момент это было неважно. Он загадал желание — на девушку, а не на падающую звезду, а затем задул его, как свечку.              Он остался у заднего выхода, прислонившись к стене дома в ожидании, когда она закончит свои дела. Он не мог решить, стоило ли ему объявить о своем присутствии.              В конце концов, выбирать не пришлось, потому что Грейнджер сама с ним заговорила.              — Вы знаете, что такое зенитные звезды?              На него она даже не взглянула. Он продолжил стоять в тени, а ее глаза — смотреть на небо.              В нем снова вспыхнула неприязнь — как предсказуемо, что магле захотелось обсуждать магловскую чушь о звездах. У него за плечами было семь лет астрономии с отличными оценками, и раз он не слышал о зенитных звездах, значит, это была какая-то пустяковая, незначительная ерунда. Драко проигнорировал ее вопрос и продолжил равнодушно наблюдать, словно она и не открывала рта. Это было невежливо, но ему было все равно.              Он совершенно не знал Грейнджер, но его вовсе не удивило, что она продолжила говорить, не дождавшись ответа.              — Их применяются для астрономической навигации. Хотя волшебникам, наверное, и не приходилось пользоваться для этого звездами? По зенитным звездам можно определять широту. Если перемещаться по той же широте, на которой находится зенитная звезда, то она должна пройти прямо сверху. Вы знаете, какая зенитная звезда у Лондона?              Он снова не ответил.              — Элтанин.              Это название было ему знакомо. Драко медленно повернул голову в сторону Грейнджер. Ее лицо казалось маяком в безмолвной темноте, своеобразным астрономическим указателем, и теперь он видел, что она играла в гляделки с самой яркой звездой в созвездии Дракона. Кто из них побеждал, было не ясно.              — Говорят, через сто тысяч лет она станет Полярной звездой. А еще через миллион — самой яркой звездой на небе. Даже ярче, чем Сириус.              Драко не мог понять, к чему она клонит.              — Как жаль, что я буду давно мертв и не смогу насладиться подпиткой для эго.              Наступила ее очередь промолчать.              — Так это твоя привычка? Рассказывать незнакомым людям бесполезную ерунду? Твои родители считали тебя не по годам умной или просто невыносимой всезнайкой?              Он ждал услышать резкий вздох, и его ожидания оправдались. Но вот собственная реакция вышла не такой, как он думал: он ощутил внезапную пустоту, будто земля пропала из-под ног. Он смотрел, как Грейнджер медленно поднимается на ноги и идет в его сторону, и с запозданием осознал, что причина для этого было только в том, что он стоял у выхода. Она коротко взглянула на него своими огромными глазами с таким видом, словно она пыталась ему что-то дать, а он не понял. Словно он был дураком. Он простоял снаружи еще долгое время после ее ухода.       

__________________________

             Все прошло отвратительно. Гермиона в первый раз попыталась завести с ним разговор, и, разумеется, это случилось незапланированно — как можно было предугадать, что он заявится в саду в три часа ночи? Она вышла туда потому, что до сих пор плохо засыпала, и решила снова поговорить с папой. Как только она почувствовала присутствие Малфоя, как обычно холодное и давящее, то тут же остановилась, но, на самом деле, он мог появиться гораздо раньше, чем она это ощутила.              Гермиона сказала ему первое, что пришло в голову. Она была умным и единственным ребенком двух родителей, увлеченных наукой. В ее воображаемом учебнике под названием «Как строить отношения» везде между строк читалась инструкция «рассказывать людям бесполезную ерунду», как он язвительно это сформулировал. Она всю жизнь так делала — делилась фактами с простой детской радостью книжного червя, словно говоря этим: «Посмотри, что я нашла! Разве не здорово? Теперь ты тоже об этом знаешь, и у нас есть что-то общее!» Такие моменты всегда вели к укреплению связи или к обоюдной радости. А после смерти родителей у нее особо не было возможностей узнать, какими еще способами можно было сближаться с людьми. С ее стороны было бы наивно полагать, что ее попытка приведет к каким-то другим результатам, но ей все равно было обидно.              Малфой был вполне похож на человека, который огрызнется в ответ. Он был наблюдательным, он ожидал, что его слова ее заденут, и так оно и получилось. Либо ему нравилось вести себя жестоко, что было вполне вероятно, но хуже для самой Гермионы, либо он так защищался. А может, все сразу.              Если жестокость была ему не чужда, то он точно выбрал правильную карьеру, где его ждали бесконечные возможности отточить это мастерство. Но разве в таком случае он бы не попытался столкнуться с Гермионой раньше? Тогда оставался только второй вариант: он пытался уберечь себя от разговоров с ней, но смысл этого был непонятен.              Она перевернулась на спину, когда поняла, что сон все так же не шел к ней, как и до вылазки в сад. Значит, она могла заняться чем-то более полезным.              У Дитриха было шесть томов «Стандартной книги заклинаний», не хватало только учебника второго курса, но, к счастью, заклинания оттуда можно было довольно легко угадать из контекста более поздних книг.              Лежа в постели, Гермиона принялась лениво практиковать заклинания, чтобы дать выход накопившейся магии и не растерять свои навыки.              Она обычно шла по одному списку, но иногда вносила в него разнообразие из-за скуки. Начинала всегда с самого простого: согревающие и охлаждающие чары, затем Агуаменти, потом высушивающие заклинания, чтобы убрать оставшиеся лужицы, затем приманивала с помощью Акцио свою одежду или платок, который носила на голове, потом Алохомора и Коллопортус на двери в спальню. Иногда она зажигала Люмос на кончиках пальцев, но сейчас стояла ночь, и ей не хотелось, чтобы кто-то снаружи заметил льющийся из окон ее комнаты свет.              Потом она переходила к более сложному — к трансфигурации предметов или черт внешности. Затем к своему любимому Церула Фламмае, вызывающему синий огонь, который можно было оборачивать лентой вокруг рук, но обжигал он, только если этого захотеть.              К этому моменту ей обычно приходилось прерваться на несколько минут, чтобы исцелить запястья от нанесенного им урона, а потом она пыталась выбрать какое-нибудь заклинание, которым давно не пользовалась или к которому ее тянуло.              Сегодня ей хотелось чего-то агрессивного. Почти все волшебство, которому она научилась в подростковом возрасте, было почерпнуто из тех книг, найденных в лагере, которые можно было легко украсть, а потом незаметно вернуть. В свободное от сражений и других заданий время солдатам ничего не оставалось, кроме чтения, но выбирать литературу Гермионе не приходилось, поскольку почти все доступные книги о магии были связаны с боевыми искусствами. Она была не против: никакие знания не были лишними, а боевая магия уж тем более, но для большей части заклинаний требовалась точность, которую нельзя было достичь без палочки. Но с некоторыми из них она с переменным успехом все же могла справиться.              Одним из таких заклинаний было довольно универсальное Диффиндо. Если достаточно сосредоточиться, то она могла сделать контролируемый разрез, но использовать Диффиндо против оппонента с палочкой у нее никогда бы не вышло — заклинание получалось слишком медленным и сильно изматывало ее саму. Она несколько раз порезала и восстановила простыни, а потом ей пришлось остановиться. Затем она попыталась обездвижить Иммобилусом муху на окне и поставить щит с Протего, но результаты были довольно неутешительными, и она сдалась, ощущая себя совершенно выжатой.              Ее как будто избили: у нее болело и тело, и все внутри, и она чувствовала себя так, словно хотела показать другу красивый камешек, а ее за это опрокинули лицом в грязь. Еще ей было одиноко и ужасно не хватало физического контакта с другими людьми.              Гермиона наложила на себя Амплексус — это было сжимающее заклинание, обычно применяющееся в целях защиты, но если выполнять его в неполную силу, то оно напоминало объятия. Иногда это помогало, но сегодня этого было недостаточно.              Было еще кое-что, что она могла попробовать в такую ночь. Уже совсем скоро должен был начаться рассвет, а она ощущала усталость, обиду и полное одиночество, но, может, она заслужила испытать хоть какое-то удовольствие, пусть даже в течение нескольких минут.              Она лежала под одеялом совершенно голая — свою униформу она сняла, чтобы потренироваться в манящих чарах, и обратно не надевала. У нее впервые за всю ее взрослую жизнь появилось достаточного личного пространства, чтобы так сделать.              Когда-то она была нормальным подростком, росшим в самых ненормальных обстоятельствах, которые только можно было представить. В военном лагере не часто выдавалась возможность прикоснуться к себе и получить разрядку, но иногда все-таки получалось.              Она приступила к делу как обычно — тихо, украдкой, не растягивая удовольствия, перебирая в голове картинки знакомых лиц и тел других людей, которые она отметила в памяти, как полезные страницы в книге, к которым стоило вернуться. Какое-то время ее вдохновением служило воображаемое лицо владельца «Искусства войны» с его невероятным талантом к трансфигурации и потенциальным отсутствием всепоглощающей ненависти к маглам. Теперь же она представляла какую-то смесь привлекательных черт и притягательных качеств.              Кончила она тоже как обычно, молча извиваясь вокруг своих пальцев, а затем поняла, что думала в этот момент о серебристых волосах, солдатских руках и безжалостно остром взгляде глаз цвета пасмурного неба.              Возможно, это тоже было ошибкой.       

__________________________

             Поддавшись в момент слабости своему любопытству, Драко словно открыл врата бесконечной череде мучительных взаимодействий с Грейнджер.              Он сидел в гостиной, сбежав подальше от шахматной партии, разложенной на доске в библиотеке, и пытался читать самую скучную книгу, что смог найти. Он тщетно надеялся, что это поможет ему наконец заснуть, но особого успеха до сих пор не добился. Его внимание время от времени привлекало движение за открытой дверью.              Проведенная ранее инспекция содержимого лаборатории для зельеварения на нижнем этаже, которая раньше была кладовкой и, по всей видимости, до сих пор использовалась в этих же целях, не принесла особых результатов. Никаких зелий, на которые он рассчитывал, там не нашлось, но зато было обнаружено засилье чизпурфлов в нескольких котлах, которые ни разу не чистились и были оставлены стоять и ржаветь.              Грейнджер была снаружи гостиной на лестничной площадке, которая вела вниз на кухню, и последние двадцать минут пыталась вывести мелких вредителей из самых густонаселенных котлов. Судя по всему, дело шло не очень. Чизпурфлы подпитывались магической энергией, а в котлах, видимо, оставалось достаточно следовых количеств зелий, чтобы насекомые отказались покидать текущие убежища. Поскольку Грейнджер не могла воспользоваться магией и создать для них подходящую приманку, с выведением ей предстояло помучаться.              Кажется, она пришла к тому же выводу. Она переместилась на несколько футов, и теперь Драко было отлично ее видно в дверной проем. Он пронаблюдал, как она раздраженно потерла лоб и провела рукой по волосам, которые уже успели частично выбиться из косы небольшим цунами кудряшек.              А потом у нее в глазах будто зажегся Люмос. Драко впервые видел, чтобы кого-то так явно посетило вдохновение. Вид у Грейнджер стал немного безумный. Она сняла ботинки и принялась быстро-быстро елозить ногами по ковру. Он прищурился и вытянул шею, пытаясь разглядеть получше, что она там делает, а потом достаточно жестко напомнил себе, что ему было все равно. Грейнджер понятия не имела, что за ней наблюдают, а иначе бы не вела себя как сумасшедшая.              Она вдруг так же неожиданно остановилась, стянула с себя носки и, скомкав их, сунула в котел. Она задумчиво закусила губу, а потом уголки ее рта дрогнули, а на лице появилось победоносное выражение, и она повторила всю ту же процедуру еще три раза, после чего сочла дело сделанным.              Драко отчаянно боролся с восхищением, но проиграл. Грейнджер откуда-то знала, что чизпурфлов можно было привлечь статическим электричеством. И знания эти были не самыми распространенными: он сам был в курсе только потому, что Тео считал этих насекомых до смешного отвратительными, из-за чего они стали регулярным предметом локальных шуток.              И теперь Грейнджер оставалось только вынести носки наружу, куда-то подальше от дома и других источников магии, где без подпитки чизпурфлам останется только убраться прочь.              Грейнджер одела ботинки на босу ногу и ушла, а Драко занялся тем, чего делать вовсе не стоило. Игнорируя все доводы разума, он начал о ней размышлять.              Маглы должны были быть глупыми. И грязными. И ленивыми. И преступниками. Драко был не настолько идиотом, чтобы верить имперской повестке на слово — у него были собственные глаза и уши. Но даже если бы верил, ему бы пришлось очень потрудиться, чтобы найти хоть какие-то подтверждения подобному мнению в своем доме.              Грейнджер была непоколебима. Драко знал, что она ненавидела и это место, и его самого, и свои жизненные обстоятельства. Ну разумеется, а как могло быть иначе? Он до сих пор отлично помнил ее взгляд, когда она спросила у него, что она делала в его доме.              Но при этом он не мог не заметить, с каким упорством она подходила к любому делу. Снова и снова, раз за разом. Создавалось ощущение, что она была физически не способна выполнить хоть что-то посредственно.              В выражении ее лица для него ясно читалось, когда она думала, что делает что-то скучное или что-то ниже своего достоинства, но лишь потому, что он уже видел ее, когда она занималась чем-то для нее интересным. Например, говорила о звездах. И все же, что бы ей не поручали, она справлялась с заданиями хорошо и с какой-то особой грацией, вкладывая в работу не только физический труд, но и душу.              Он наблюдал за ней, пока она терла полы, или выкапывала сорняки, или делала какие-то другие рутинные задачи, и в каждом движении ее рук сквозила какая-то бережливость. Никаких лишних действий, лишь суровая компетентность человека, для которого фраза «знать что-либо как свои пять пальцев» была не просто красивым выражением.              Грейнджер явно не была глупой. И грязной, очевидно, тоже. И Драко как никто другой знал, в каких преступлениях можно было легко обвинить маглов, чтобы принудить их к невольному труду. На долю секунды перед его глазами возникло воспоминание — лицо, так похожее на ее, только моложе, с пустыми глазами человека с необратимо разрушенным разумом — а затем он резко захлопнул перед ним дверь.              Проблема была не в том, что он раньше обо всем этом не знал. Прекрасно знал. Но ему нужно было старательно охранять определенные вещи, ходя при этом по очень скользкому льду, и успех этого мероприятия зависел в основном от его способности игнорировать существование этих вещей. В данный момент от отрицания, которое однажды являлось отличным механизмом выживания, зависела не только здравость его рассудка.       

__________________________

             Драко стоял у входа в лабораторию, когда это случилось. После проведенной там уборки он обнаружил, что запасы зелий, которые было бы полезно иметь под рукой, давно не пополнялись, и вызвал Тэтчера. Эльф явно не посещал Монтфорт уже несколько недель, и Драко мимолетно задумался, откуда же тут появлялась еда.              Прошла почти целая минута, прежде чем Тэтчер наконец появился — домовик правда стал уже староват.              Драко было нужно зелье сна без сновидений. Он знал, что не сможет принимать его чаще раза в неделю, иначе могла развиться зависимость, но надеялся, что перестанет жалеть, что не может воспользоваться снотворным, если оно будет рядом. Теперь эта мысль казалась до глупого наивной.              Грейнджер вернулась за несколько секунд до того, как раздался громкий хлопок аппарации Тэтчера, и если бы Драко не смотрел на нее в этот момент, то ничего бы не заметил. У ее реакции не было почти никаких резких внешних проявлений, просто все ее лицо вдруг побледнело, кулаки сжались, а потом она покраснела.              Драко не имел привычки влезать в головы к людям в свободное от работы время — ему хватало своих собственных проблем, но на секунду он машинально проскользнул в ее мысли, и увиденное там было настолько для него неожиданным, что он тут же вынырнул наружу. Но хуже всего было то, что Грейнджер, кажется, поняла, что он сделал.              Она заново переживала старое воспоминание, которое, видимо, произошло несколько лет назад. Там у нее была короткая стрижка, и она подвергалась какому-то публичному наказанию. Звук, сопровождавший появление Тэтчера, был поразительно похож на тот, с которым ее ударили по щеке.              Грейнджер посмотрела на Драко, и в ее огромных глазах отразилось осознание того, что он все видел. Румянец на ее щеках проступил еще сильнее, выделяясь красными пятнами на белом фоне. Ее руки вздрогнули, а на лице отразился испуг вперемешку с унижением.              Драко понятия не имел, что ему на это сказать, а потому промолчал и развернулся к Тэтчеру, попросив принести несколько бутыльков зелья сна без сновидений. Грейнджер успела уйти до того, как резкий трескучий хлопок прозвучал во второй раз.       

__________________________

             Гермиона до этого ни разу не слышала с каким звуком аппарировали эльфы-домовики, а у волшебников он был другой. В произошедшем у кладовки инциденте она в основном винила собственную трусость. Если бы она встретилась со своими страхами, а не откладывала это на потом без существенных на то причин, ничего этого бы не случилось. Боязнь душевной и эмоциональной боли была совершенно логична и оправдана, но она бы никуда не ушла от оттягивания неизбежного, верно? Если бы Гермиона просто со всем этим покончила, то громкие звуки не могли бы вывести ее из состояния равновесия настолько, чтобы подобные воспоминания всплывали на поверхность.              Это воспоминание ей не нравилось. Разумеется, никому бы не понравилось вспоминать о том, как ему причиняли боль, тем более в присутствии других людей, да еще к тому же тех, кто всецело поддерживал происходящее. Но больше всего она ненавидела вспоминать о том, какие мучения тогда испытывала от понимания, что в любой момент могла все остановить с помощью своей магии или избавить себя от боли после, но ей пришлось терпеть и то, и другое, чтобы сохранить свою тайну.              Это случилось через год после того, как она попала в рабство. Она тогда не сильно пострадала, лицо просто опухло и было разбито до крови, и все это за какой-то воображаемый проступок — ей не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте. Но наказание все же было до отвратительного унизительным и только сильнее помогло ей осознать свою беспомощность.              А теперь она вновь переживала унижение из-за собственной реакции сегодня. Из-за своей неосмотрительности и испуга она чуть не использовала магию для атаки, что было бы полнейшим безрассудством. С ней уже давно не происходило подобного, поэтому она одновременно испытывала стыд за свою импульсивность и тревогу насчет того, как она будет реагировать на подобные неожиданности в будущем. Все могло закончиться катастрофически, и ей следовало куда тщательнее себя контролировать. Она знала, что Малфой заметил ее сжатые кулаки. Он был слишком наблюдательным.              Как только она вернула себе самообладание, то тут же поспешила убраться оттуда, взбежав вверх по лестнице и выскочив в задний выход. Появление Малфоя в ее сознании ощущалось странно. Он словно опустил руку в поток реки, под поверхностью которой плыла она. Больно ей не было, но вторжение казалось навязчивым. Она сомневалась, что у нее получилось скрыть свое осознание, и надеялась, что маглы были способны замечать подобное.              Реакция Малфоя тоже была очень странной. Он пробыл в ее голове меньше секунды, и хотя его, как обычно, было дьявольски сложно раскусить, она считала, что он это сделал ненамеренно. Эта информация была для нее полезной. Ей было нельзя больше терять свою бдительность, и ей правда нужно было к черту взять себя в руки и разобраться с откладываемым шагом. Она прекрасно знала, как избавиться от непроизвольных мыслей. Согласно обещаниям Мэри, как только все ее ужасные воспоминания будут перенесены в свое новое убежище, на поля книг, проблема Гермионы исчезнет. Но понимание того, что Малфой может быть не заинтересован в будничном чтении ее мыслей, все равно приносило облегчение.              Пока солнце садилось, а мягкая золотая дымка медленно уступала темно-синим оттенкам, Гермиона сидела под деревом боярышника и анализировала Малфоя. Снова. Это постепенно начало входить у нее в привычку. Хотя она и понимала, что в этом была необходимость, какая-то мелочная ее часть считала абсолютно нечестным, что Малфой стал краеугольным камнем всех ее размышлений, пока она сама совершенно точно не фигурировала в его мыслях. А больше всего ее злила несправедливость того, что она почти каждую секунду раздумывала над выражениями его лица, жестами и загадочными комментариями, а он, в свою очередь, видел в ней исключительно презренный «говорящий совок».              Она постоянно чувствовала, когда Малфой был поблизости, словно он был источником воды, а она — волшебной лозой, или он — Северным полюсом, а она — компасом. Он магнитом притягивал к себе ее внимание и мысли, даже находясь в соседних комнатах.              Она запомнила его очертания, ощущение его присутствия, темп шага, форму тени и странную пустоту, образующуюся там, где его не было. Она беспрестанно замечала его, и это так утомляло.              Ей хотелось взломать его, как код, но для этого ей нужен был алгоритм дешифровки, но сколько бы они не ломала голову, ближе к разгадке не становилась. Каждое малейшее его движение, все эти мимические жесты: подергивание бровей или губ, легкий прищур, едва заметный наклон головы, все они несли в себе очередные запутанные, непостижимые послания. В нем было столько всего, чего она не понимала. Почему каждое мимолетное выражение лица и редкое слово сочились язвительной неприязнью? Почему создавалось впечатление, что он искренне мечтал о полном уединении? Казалось, он был категорически против присутствия Гермионы. Мэри он никогда ни о чем не просил и явно хотел, чтобы его никто не трогал. Зачем тогда нужно было держать их в своем доме? Зачем покупать ненужных рабов?              Она иногда замечала, как он за ней наблюдал, и видела, как часто он хмурился, когда она выполняла совершенно обычную работу вроде пропалывания грядок или собирания волос в пучок.              Его собственное лицо было непроницаемой маской, но время от времени, если следить за ним периферийным зрением, Гермиона видела то, что скрывалось за фасадом. Там пряталось что-то, напоминающее глубоководных монстров в океане, и ей легко верилось, что в нем таилась тьма.              Она наблюдала, как он тренируется снаружи ранним утром почти каждый день, воздвигая в морозном воздухе волшебную стену, от которой заклинания отражались, как от зеркала. Он обладал скоростью, холодной точностью и необычайным талантом.              Даже если бы она не знала, что он был солдатом, она бы прекрасно поверила, что он уже видел и уже дарил смерть.              А еще, как бы хорошо он это ни скрывал, она была готова поклясться, что внутри у него залегла целая Марианская впадина злости. Холодной, напоминающей ей синий огонь, потому что эта злость тоже могла подчиняться и принимать разные формы, но сжигала, если того требовалось. Если Малфоем двигала именно она, то Гермионе было необходимо понять почему. А если нет, если его мотивировали какие-то другие сложности — наличие которых она ощущала, но явно различить не могла — то ей тоже стоило об этом знать.              И дело было не только в стремлении к самосохранению, хотя, конечно, понимание человека, обладавшего над ней бесконечной властью, было безусловно важным. Гермиона просто не могла продолжать жить, продолжать надеяться и верить в мир, который будет лучше настоящего, если сама не попытается что-то для этого сделать. Она считала, что была обязана разыскать других маглорожденных в этом городе. И должна была предложить им что-то полезное, когда наконец найдет их.              Ей нужно было заставить Малфоя говорить с ней. Довериться ей. У него точно была информация, полезная информация, о чистокровных у власти, о перемещениях армии и, может, о каких-то аспектах магии, которым ее никто никогда не учил, но они могли бы ей пригодиться. Скорее всего, он ни за что не стал бы изливать ей душу, но были и другие способы. Она представила себя сорняком, пробивающимся через микроскопические трещины в асфальте, чтобы добраться до солнечного света. Если бы он открыл ей хоть малейшую лазейку, она была достаточно умна, чтобы разглядеть скрытые смыслы даже там, где он бы не хотел.              У нее были бы преимущества, если бы она заставила Малфоя поверить, что была глупой — может, тогда он бы меньше осторожничал со своими словами в ее присутствии, но тут ей снова мешало ее неумение обманывать. Она вспомнила ту ночь, когда спросила его о звездах. На его лице иногда была заметна какая-то волчья проницательность, и он явно чувствовал, что нужно было говорить, чтобы задеть ее, хотя не знал о ней так же мало, как и она о нем. С ним не получится играть роль идиотки. Если у нее не получилось с первого раза наладить с ним контакт, ей нужно было просто продолжать и пробовать другие способы его разговорить. И не важно, о чем будет этот разговор — что угодно могло в итоге помочь ей подобраться ближе к нему.              И она не могла беспокоиться о том, что сама становилась от этого сорняком. Или манипулятором. Или еще одним монстром. Она отказывалась переживать об этом.              Гермиона сделала глубокий вздохнула, пытаясь сфокусировать мысли на чем-то менее загадочном. Солнце скрылось еще не до конца, но золото расплавилось окончательно и утекло за край горизонта, оставляя на земле лишь длинные тени. По ту сторону забора снова кто-то копошился. Она надеялась, что это был тот самый магл, о котором говорила Мэри, — Фрэнк. Гермиона давно собиралась с ним пообщаться.              «Поэтому тот, кто не знает замыслов своих соседей, не может наперед заключать с ними союзы».              Гермиона до сих пор не знала в Лондоне никаких маглов и маглорожденных, кроме Мэри. В этом плане ее путешествие на Косую аллею стало полным провалом. Даже если этот Фрэнк не сможет помочь ей отыскать тех, кого она искала (но если взглянуть правде в глаза, это было маловероятно в целом), ей все равно было бы приятно познакомиться с кем-то новым. Она до сих пор каждый день скучала по родителям, когда какие-то мелочи ей о них напоминали. Ей хотелось поговорить с кем-то, кто был хоть немного похож на них.              Вдоль ограждающей стены тянулась шпалера, которая на вид была достаточно прочной, чтобы выдержать вес Гермионы. Она заставила себя откинуть сомнения. Вскарабкавшись по шпалере достаточно быстро, чтобы отсутствие физической подготовки не дало о себе знать, Гермиона забралась на верхушку кирпичного забора и заглянула в соседний сад, надеясь, что не доведет своим появлением Фрэнка (если шумел действительно он) до инфаркта.              В нескольких футах от стены на корточках сидел мужчина, старательно собиравший позднецветущие многолетние растения. Он немного напомнил Гермионе ее дедушку, которого уже не было в живых, — высокий, широкоплечий, но при этом довольно худой и седовласый. На вид мужчине было лет восемьдесят, если не больше, и, если судить по его бледности и усталым глазам, он чем-то болел, но на Гермиону взглянул с открытым, любопытным выражением лица. Она дружелюбно помахала ему рукой и постаралась вспомнить, как нужно улыбаться, чтобы не выглядеть при этом сумасшедшей. Спрыгнула вниз со стены, она отправилась заводить новых друзей.