Огни, что горят | The Lights That Burn

      VI.23. Вынудив противника раскрыть своё положение, узнают его слабые места.                     Апрель 1999              Гермиона развернулась обратно к камину и отхлебнула огневиски. Малфой мог бы аппарировать из сада. Если он вернулся с очередными оскорблениями и намёками на то, что она шлюха, то ему стоило засунуть свою палочку в не самое приятное место и катиться куда подальше.              До раздражения знакомый звук его осторожных, размеренных шагов стих, когда он зашёл в гостиную. Гермиона выжидала, когда он заговорит, но он лишь молчал и разглядывал валяющиеся кругом книги. В данный момент её проект находился на своей самой неряшливой стадии, поэтому они были разбросаны повсюду в ожидании, когда им наконец будет выделено место на полке.              Малфой всё продолжал осматривать комнату, словно ему совершенно некуда было спешить, что просто не могло быть правдой. Его присутствие ужасно действовало ей на нервы.              — Если что, ты можешь идти.              Малфой повернулся к ней, вопросительно вскинув бровь.              — Если ты переживаешь, что мой вечер ещё не до конца испорчен, то не стоит, можешь уходить. Я и без тебя прекрасно справлюсь с этой задачей.              По выражению его лица ясно читалось, что он ей верил, но почему-то так и не сдвинулся с места.              — Разве тебе не нужно спешить?              — Нужно.              Гермиона вздохнула. Их общение снова свелось к натянутому обмену ничего не значащими фразами.              — И куда именно ты спешишь?              Малфой смерил её красноречивым взглядом, будто бы говорящим «хорошая попытка», но её любопытство его, казалось, скорее позабавило, а это уже было что-то.              — Я не могу разглашать эту информацию. Но добираться туда долго. Я воспользуюсь камином, — сказал он так, словно это как-то объясняло его затянувшееся нахождение в доме. Он уже давно мог последовать своим словам.              — Тогда что ты здесь делаешь? Ты чего-то хотел?              Почему он всё никак не убирался?              Малфой оставил рассматривание книг и уставился на её лицо так, словно пытался разгадать какую-то загадку. Гермиона честно старалась не проиграть в эту игру в гляделки, но у неё не вышло. Слишком долго смотреть ему в глаза всё равно было плохой идеей. В них с лёгкостью можно было утонуть.              Её вопрос остался без ответа. И снова два шага назад, а она только решила, что наконец смогла его разговорить. Жаль, ведь в этот момент у неё лично было настроение пообщаться. Гермиона с улыбкой взглянула на бутылку в своих руках — для того, чтобы угадать причину, не требовалось и трёх попыток. Её вдруг осенила мысль, и даже не самая плохая (а может и самая, в данном состоянии ей было сложно судить): она подумала, что алкоголь мог бы поспособствовать в их ситуации.              — Не хочешь выпить? — спросила она, протягивая ему огневиски.              Расшифровать его взгляд было довольно сложно. Поначалу она решила, что он против из-за того, что ему придётся пить с ней из одной бутылки, ведь он был правда похож на человека, которого волновали такие глупости. Она уже собралась было едко извиниться, что не приготовила для него хрустальный бокал, но вдруг осознала, что на самом деле выражение его лица было скорее огорчённым.              — Нет, — Малфой потёр лицо рукой с неожиданно уставшим видом. — Я не пью. Особенно в Лондоне. И вообще в любой стране, где одновременно со мной находится мой отец.              Её так поразило добровольное упоминание его отца, что она чуть не прослушала его следующие слова.              — Алкоголь мешает моей ментальной магии. Мне хватило одного раза, чтобы больше не повторять эту ошибку.              Гермиона не понимала, с чего это он вдруг начал делиться с ней личной информацией, будто бы между ними были доверительные отношения, а не бесконечные игры разума. При этом она отметила, что он назвал окклюменцию ментальной магией, возможно, чтобы ей было легче его понять. Неужели он считал, что она не знала, что такое окклюменция? Он наверняка был в курсе, что она уже была знакома с легилименцией. Он использовал её на Гермионе дважды, даже упомянул прочитанные им мысли только что в саду. Он же не мог предполагать, что она не имела представления об этой магии?              Но её воодушевляла его готовность разговаривать законченными предложениям, поэтому она решила испытать удачу и попыталась поддержать беседу.              — То есть ты пьёшь только за границей?              — Нет, я там обычно на заданиях. На них тоже нужна ментальная магия.              Боже правый. Становилось ясно, откуда росли ноги у его бессонницы и синдрома отмены.              — Что ж, а я продолжу пить.              Малфой кивнул, словно решил, что она спрашивала его разрешения, а не констатировала факт. Гермиона закатила глаза.              — Ладно, — сказала она, старательно пародируя его акцент — правда, его голос был слишком низким, чтобы у неё вышло похоже, — и приподняла бутылку, изображая его. — Твоё здоровье, Грейнджер, — она чокнулась с пустым воздухом.              Настал его черёд закатывать глаза.              — Знаешь, а я даже ни разу не напивалась до сегодняшнего дня. Решила, что пора попробовать.              Всё это время Малфой неспешно расхаживал по комнате, беря в руки то одну, то другую книгу, а затем клал их обратно, будто искал какую-то конкретную, но после этих слов он опустился в кресло (её кресло) с присущей ему небрежной грацией, которая была настолько привлекательной, что Гермионе захотелось его придушить. Его внешний вид явно говорил о том, что день у него был долгим — рукава закатаны до локтей, волосы растрёпаны, словно он запускал в них руку каждые двадцать минут, но при этом он всё ещё выглядел куда собраннее, чем Гермиона за всю свою жизнь. Её взгляд застрял на его руках, расположившихся на подлокотниках. Она внимательно проследила уверенные линии крепких мышц от запястий до локтя, её глаза скользнули выше и левее, где виднелись тёмные очертания метки смерти.              — И как тебе? — поинтересовался он, взглянув на неё.              Ей потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что речь шла о выпивке, а не о мучительном виде его оголённых предплечий.              — Если забыть последние полчаса, то очень здорово, — ответила она, мысленно похвалив себя за дерзость. — Думаю выпить ещё, чтобы поправить ситуацию. А так, алкоголь и Сириус — отличная компания. А что, завидуешь?              Она подразумевала в своём вопросе алкоголь и то, что она пила огневиски, а он явно хотел, но не мог. Она вовсе не собиралась делать отсылку к своему раннему обвинению в ревности, но он очевидно воспринял её слова именно так.              Его взгляд вдруг похолодел.              — Нет. Кажется, мы это уже прояснили.              — Боже, ты такой мудак, ты же в курсе? Я правда тебя ненавижу, — у неё развязался язык. Она бы ни за что не сказала ничего подобного, пока жила с ним Монтфорте. Его персона была слишком угрожающей. Но теперь-то почему нет? Она была пьяна, и они вряд ли ещё когда-нибудь увидятся.              Что было к лучшему.              К лучшему?              Считала ли она, что это было бы к лучшему? Ей казалось, что должна была. Жизнь на площади Гриммо подарила ей такое ощущение счастья и свободы, которого она не знала за последние шесть лет. Она не рассчитывала, что Малфой планирует регулярно сюда заглядывать. Вероятнее всего, если он появится вновь, то уже чтобы забрать её обратно в Монтфорт, и её комфортная жизнь здесь окончится.              Это был один из тысячи аспектов рабства, которые она ненавидела. Иногда она забывала о своём положении, но время от времени очередное напоминание подкрадывалось к ней со спины и наносило удар. Её жизнь была в руках других людей, и она могла лишь безропотно терпеть и задаваться вопросом, где же она окажется через месяц, чем будет заниматься? А через год? Через пять лет? У неё не было ни толики контроля. Но она всё равно не могла заставить себя надеяться, что больше никогда не увидит Малфоя, и за это она тоже себя ненавидела.              — Знаю, — раздавшийся голос Малфоя вернул её к настоящему.              — Знаешь?              — Знаю, что ты меня ненавидишь, — в его тоне сочилось ледяное презрение. — Ты считаешь, что я замкнутый. Что я манипулятивный. Что могу применить к тебе силу — что я уже применял к тебе силу. Ты ненавидишь меня за то, что я убийца и монстр.              Она не до конца понимала, чего он хотел добиться этими словами. Казалось, он ожидал, что она испугается, или расстроится, или поразится, или хоть как-то отреагирует на то, что он знал её самые сокровенные мысли. Он смотрел на неё так, будто считал, что сделал для неё какое-то поразительное открытие.              Но она сидела с каменным лицом, наслаждаясь тем, как он опешил.              — Вообще-то, маглы не настолько глупые, как ты думаешь, — сказала она, склонившись вперёд. — Меня ничуть не удивляет, что ты совершил очередной отвратительный поступок и прочёл мои мысли. Я и так знала, что ты что-то сделал своей палочкой в тот раз, когда лежал на мне на полу гостиной.              Она оставила мысленную пометку будущей трезвой себе, что если она когда-нибудь снова вернётся в Монтфорт, то им правда стоит перестать попадать в неудачные ситуации в той чёртовой гостиной.              — Я не считаю тебя глупой, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я просто не ожидал, что ты разбираешься в магии. Действие этого заклинания очень трудно распознать. Ты, кажется… неплохо образована.              Гермиона фыркнула.              — Неплохо для кого? Для женщины? Для преступницы?              — Для маглы.              — Ага, ну, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Если кто-то сказал тебе, что маглы глупые и ленивые, это ещё не значит, что это правда. Возможно, тебе стоит поработать над своими предрассудками.              На его лице проступило раздражение.              — Не понимаю, с чего ты решила, что я настолько ведомый придурок, что приму примитивную министерскую пропаганду за чистую монету, так что, по-моему, это тебе стоит поработать над своими предрассудками.              В ответ на его заявление Гермиона подперла подбородок кулаком, снисходительно улыбнулась и иронично закивала, подначивая его к дальнейшим попыткам опровержения того, что он придурок. Но Малфой проигнорировал это представление и спросил:              — Откуда это? Твоя фраза. Звучало похоже на цитату, — он задумчиво нахмурился, но явно не смог ничего вспомнить.              — Из «Гамлета», — она пожала плечами.              — Получается, Шекспир, — кивнул он, явно узнав название.              — Откуда ты знаешь Шекспира? — Гермиона с подозрением прищурилась.              Малфой закатил глаза.              — Я читал «Гамлета», просто это было давно.              Гермиона продолжила с сомнением изучать его взглядом.              — Да хватит тебе, Грейнджер, и у кого из нас проблемы с предрассудками?              — Ясно, значит, ты, скорее всего, один из тех идиотов, которые заявляют, что он был волшебником, — фыркнула она.              — Но он был волшебником, — заявил он. Идиот.              Гермиона распрямила спину, моментально сбросив с себя охватившую её ленивую алкогольную негу.              — Этому нет никаких доказательств! Чистокровные просто не могут смириться с тем, что в мире существовал кто-то настолько талантливый и… и… превосходящий их всех и был при этом грязной крови! Поэтому они сочинили удобные подтверждения и сфабриковали всякий бред, чтобы оправдать свою теорию. Шекспир-то уже не с нами и вряд ли сможет им что-то возразить, а вот какому-то случайному полукровке прямо в этот момент угрожает государственная казнь, если он не предоставит железные доказательства своего происхождения — в трёх копиях, между прочим! — и всё это ради того, чтобы их шаткий мирок не развалился!              Малфой открыл было рот, чтобы её прервать, но она ещё не закончила.              — И такая участь постигает каждого хоть сколько-то известного человека. Подобное мышление обманчиво, — на последних слов её язык начал заплетаться, что, по её мнению, несколько убавило эффектности её доходчивым аргументам. — Знаешь, это как… как говорить «ни один истинный шотландец» или что-то такое.              Чем дольше она говорила, тем сильнее Малфой склонялся вперёд — по его выражению было заметно, что он изголодался по научным дебатам. Но на последней фразе его взгляд вдруг изменился, и он посмотрел на неё с подозрением, как на умалишённую.              — О чём ты, Грейнджер? Шекспир был не из Шотландии, а из Мидлендса. Тебе, наверное, стоит закругляться с огневиски, — он потянулся за бутылкой, но Гермиона прижала её к себе, готовая расстаться с алкоголем ещё меньше, чем гоблин со своим серебром. Это действие явно вызвало у Малфоя лёгкое раздражение, и Гермиона поспешила объясниться и показать, что ещё не упилась до отупения.              — Да нет же, это термин, так называется одна из логических ошибок. Это всё равно что сказать «ни один истинный магл так писать не способен, а значит, он не был маглом», — Гермиона озабоченно потёрла переносицу, думая, что объяснять свою позицию у неё выходило ужасно, а когда снова посмотрела на Малфоя, столкнулась с цепким взглядом его серых глаз, которые неотрывно следили за её жестом. Малфой тут же отвёл их в сторону, словно она застала его за чем-то неуместным.              — Кажется, ты имела в виду ошибку «ни один истинный нумеролог», но, честно говоря, этот аргумент всё равно выглядит притянутым за уши. — Его брови снова скептически нахмурились.              — Ой, отстань, — пробубнила она, устраиваясь на диване поудобнее. — Можем вернуться к этому спору снова, когда я буду трезвой. — Она не стала задумываться о том, что не знала, когда это случится. Что она могла больше никогда с ним не встретиться. Малфой тоже не стал заострять на этом внимания — кажется, он задумался о чём-то другом.              Он долго молчал, а она наблюдала за пламенем в камине. Как только она решила прикрыть глаза, он вдруг спросил:              — Как ты столько всего узнала? Откуда?              Гермиона сердито уставилась на него, не слишком-то стараясь скрыть своё отвращение.              — Мы правда вернулись к тому, с чего всё началось? «Откуда эта глупая магла знает такие сложные слова»?              Раздражение Малфоя стало почти осязаемым, его серебристые глаза загорелись яростью. Гермиона заметила, как дёрнулась его ладонь.              — Я не считаю тебя глупой. Я никогда этого не говорил, хватит за меня додумывать. Ты серьёзно хочешь меня убедить, что любой среднестатистический магл может цитировать «Гамлета» и обсуждать логические ошибки?              Теперь разозлилась уже Гермиона.              — Ну я же не могу знать что-то о среднестатистических маглах, мне мало с кем приходилось общаться. Ты же в курсе, что есть законы, запрещающие собрания? — язвительно спросила она. — В последний раз, когда Императору показалось, что мы слишком распоясались, он начал пятилетнюю гражданскую войну. Ты, наверное, и сам в ней участвовал.              Пристыдить Малфоя, кажется, не удалось, но она всё же сбавила тон и продолжила чуть мягче:              — За свою жизнь я встречала много образованных людей, и да, большинство из них было маглами, но, отвечая на твой вопрос, у меня был учитель. Он как раз был одним из таких образованных людей. В магловских школах уже тогда давали не слишком хорошие и полезные знания.              На самом деле её «дядя» появился в её жизни потому, что кто-то должен был в тайне обучить её магии, но про школы она не соврала.              — Его звали Дитрих. В молодости он работал учителем литературы. До всего этого. — Уточнять, какие именно события она имела в виду, не требовалось. Малфой и так её понимал. — Он был гениальным.              — Что с ним случилось? — Малфой всё продолжал задавать вопросы, будто действительно был заинтересован в разговоре. Это настолько противоречило всему, что Гермиона о нём знала, что она никак не могла свыкнуться с этой мыслью. Она не понимала, что изменилось. В его вопросах часто скрывалась издёвка — он всегда говорил таким тоном, что почти все его слова казались жестокими, — но в этот раз она её не слышала.              — Не знаю. Он исчез незадолго до того, как мне исполнилось тринадцать, — она сделала ещё один глоток огневиски, отмечая, что оно уже давно перестало обжигать горло. Мимолётно она задумалась, не было ли это плохим знаком.              — Этот человек обучил тебя всему, что ты знаешь, а тебе ещё не было и тринадцати, — теперь он уже не спрашивал, он говорил утвердительно, но голос его был пропитан недоверием.              Гермиона фыркнула, и упавшую на лицо прядь волос отнесло в сторону потоком воздуха.              — Нет, конечно, просто потом меня поймал Легион, и мои возможности хоть чему-то научиться стали куда сильнее зависеть от обстоятельств.              — И что это значит? — на его лице появилось то ли угрожающее, то ли заинтересованное выражение. Может, всё сразу.              Прежде чем ответить, Гермиона вздохнула. Она надеялась, что это всё же была заинтересованность. Ей очень не хотелось, чтобы её дальнейшие слова привели к тому, что он опять взорвётся.              — Мне приходилось подворовывать. В основном книги. Обычно у солдат.              Она сейчас сознавалась в преступлении, за которое в те времена её могли покалечить или изуродовать. Она сомневалась, что он начнёт возмущаться — он не был похож на моралиста (она фыркнула собственной шутке: убийцы редко были моралистами). Но будет жаль, если она ошиблась.              — В общем, ты, наверное, и сам представляешь, сколько солдаты читают в лагере, чтобы убить время. Там не всегда попадалось что-то умное. Скорее, даже редко. С Шекспиром я почти не встречалась, — она поглядела на него, тоже вскинув бровь. — Но так я продолжила своё самостоятельное обучение. Я была не слишком-то избирательной. Узнала многое про боевую магию, которую не могу использовать. — Эту деталь Гермиона опустила бы, будь она чуть трезвее. — И разные не волшебные полезности, — она улыбнулась, вспомнив своё победоносное использование статического электричества несколько месяцев назад. — И ещё много всякого разного… — она оборвалась, внезапно заметив выражение его лица.              На губах Малфоя играла небольшая игривая улыбка (если можно было так расщедриться, что назвать слабо поднятые уголки губ улыбкой), и Гермиона чуть не свалилась с дивана.              — Грейнджер, как криминально с твоей стороны, — в его шелковистом голосе проступила нотка юмора. — Мне всегда казалось, что ты слишком заносчива, чтобы опускаться до мелких краж.              — Ты ничего обо мне не знаешь. Удивлена, что ты вообще задумывался обо мне настолько, что успел сформировать какое-то мнение.              Его полуулыбка тут же растворилась.              — Если бы ты знала, какое именно мнение я сформировал, ты бы себе так не льстила.              Гермиона прищурила один глаз, оценивая оставшееся в бутылке количество огневиски. Она подобралась ко дну куда ближе, чем ожидала.              — Нет-нет, не переживай, я бы ни за что не дерзнула предположить, что ты думаешь обо мне что-то лестное.              Но она не могла не прокомментировать его предыдущую фразу.              — Знаешь, вообще-то, я не заносчивая. Во мне просто есть вера. Вера во что-то важное. Что-то значимое. Но я не лицемерка. Я не боюсь сама замарать руки.              Она ожидала услышать неизбежную шутку про свою кровь. Она была научена своим опытом — делать паузу после любого упоминания грязи стало для неё совершенно естественно.              — И что, ничего? Дала тебе такую замечательную возможность. Бери не хочу, — пробубнила она.              Малфой лишь продолжал внимательно изучать её взглядом, так, как делал это постоянно. Эта тактика была ей знакома. Молчание выступало полезным стратегическим действием в разговоре, потому что в нём всегда было некомфортно, и второй человек спешил заполнить тишину. Чем угодно. Она заверила себя, что на это не купится. Малфой мог молча пялиться на неё хоть всю ночь, если ему так было угодно.              Но затем она сделала ещё один глоток и забыла об этом.              — Ты не похож на скучного человека. У тебя должно быть воображение. И ты, очевидно, провёл много времени в военных лагерях. Уверена, если ты попытаешься, то сможешь себе представить, каково там было четырнадцатилетней девочке, попавшей в рабство и не способной пользоваться магией, — в её голос проникла горечь, и она вдруг вспомнила, что Малфой однажды уже взглянул на этот мир её глазами. — Я знаю, что тот случай в гостиной был не единственным, когда ты проник в мою голову, — сказала она, напоминая и ему тоже.              Казалось, Малфой был не особо этому рад, и ей стало любопытно, в чём именно заключалась причина — ему не нравилось обсуждать его пошатнувшийся контроль над ментальной магией или просто не хотелось видеть, как её бьют по лицу?              — Раньше я стригла волосы коротко, как у мальчишек. Так я становилась менее заметной.              Малфой насмешливо взглянул на её нынешнюю прическу и, кажется, молча с ней согласился.              — В лагере был один человек, он был старше меня. Ему удавалось большую часть времени держать меня вдали от глаз. Большинство волшебников и не знало, что я живу с ними. Что было… очень кстати, — она шумно выдохнула. — Он исчез почти два года назад. Все, кого я знаю, в конце концов исчезают, — в её голосе прозвучал надрыв, который ей самой было больно слышать. — Так что нет, не вижу ничего плохого в том, чтобы украсть пару книг у тех, кто посодействовал худшим моментам моей жизни.              Она продолжила куда мягче:              — Возможно, тебе сложно это представить? Тебе, наверное, нравится быть солдатом. Богатенький мальчик-волшебник, перед которым открыты все двери… Уверена, ты мог заняться всем, чем захочешь…              На неё вдруг напали дремота и головокружение, она съехала чуть ниже по дивану и прикрыла глаза.              Малфой молчал очень долгое время.              Возможно, его следующие слова были сказаны только потому, что он решил, что она больше не слушает. Гермиона понимала, что создавала такой вид, будто едва-едва не проваливалась в сон. Но то, что озвучил Малфой, заставило её тут же внутренне собраться и запоминать, хотя ей хватило сообразительности и дальше держать глаза закрытыми и никак не реагировать.              — На самом деле я это ненавижу, — его голос был таким низким, словно он вытаскивал наружу что-то из самых своих затаённых глубин. — Мне и представлять не нужно. Что бы с тобой ни происходило, я сам это видел. Возможно, я сам это делал, — он говорил тихо, будто бы даже не с ней.              Её голова была запрокинута, словно она правда спала, но она его слушала, она понимала, что он сказал и продолжал говорить что-то важное. Настолько важное, что будет плохо, если она проснётся завтра и ничего не вспомнит. У неё было готовое решение, но она не завидовала будущей себе, которой придётся расшифровывать эти каракули. Крошечное, едва заметное подрагивание руки — и она оказалась в своей мысленной библиотеке, схватила с полки пустую книгу и принялась записывать за Малфоем каждое слово. Почерк её почти наверняка был ужасен, но идея была рабочей.              А Малфой всё продолжал, понятия не имея о том, что происходило за её закрытыми веками.              — Мне хотелось убраться за тысячу миль от Уилтшира. Я думал, что где угодно будет лучше, чем там. Но оказалось, что лучше было лишь в некоторых моментах, а в сотнях остальных — куда хуже, — он говорил размеренно, медленно вытягивая из груди всё новые подробности.              — Никто тебя не предупреждает о том, как оно будет. И Регулус меня не предупредил. Я до сих пор этого не понимаю. Потому что, оглядываясь назад, мне кажется, он ненавидел это так же, как я.              Гермиона не до конца понимала, при чём тут был Регулус. Услышанный ей разговор между ним и Сириусом намекал, что Регулус был значимой фигурой для Малфоя. А ещё она знала, что он тоже служил в армии. У неё было несколько догадок.              — Никто не рассказывает, что на самом деле происходит, когда ты врываешься в чужие умы. Что это причиняет им боль и что потом, если заниматься этим часто, отдачей заденет и тебя. Никто не говорит, каково это — завоёвывать доверие. Добиваться этого неделями, ведь у другого есть что-то, что нужно тебе, и отключать ту часть себя, которая знает, что если этому другому повезёт, то он расплатится лишь быстрой смертью от твоих рук.              Его голос звучал так, будто внутри него что-то рушилось, и вместе с тем обращались в прах десятки фактов о нём, которые она успела составить. Кто-то словно запустил Бомбарду в основы её восприятия Малфоя. Он перешёл на шёпот:              — А если этот кто-то молод или магл, или ты сам допустил ошибку… то можешь просто их убить. И что большую часть времени придётся лгать, тоже никто не говорит. Что спустя годы вранья, манипуляций, использования других будет тяжело помнить, в чём правда.              Гермиона жалела, что не может взглянуть на него. Что не может увидеть его лицо, пока он стирал все её тщательные умозаключения.              — Про окклюменцию тоже никто не предупреждает. Что через какое-то время без неё нельзя будет мыслить ясно. Что если пользоваться ей для отделения чувств и эмоций, чтобы делать, что должен — ведь единственный выход — это продолжать, — то ты можешь настолько разрушить собственную психику, что функционировать без окклюменции больше не получится. Было бы куда проще стать зависимым от зелий и с тем же успехом страдать от бессонницы.              В его словах было столько едкой горечи, что ею можно было подавиться.              — Никто не говорит, насколько ты устанешь. Устанешь не спать, устанешь убивать, устанешь вскрывать чужие умы, чтобы кому-то другому было проще разрушить всё, что человеку дорого. — Казалось, он был загнан в угол, и Гермионе хотелось понять, что его удерживало в том месте. — Никто не говорит, что тебе будут давать задания, которые ты не захочешь выполнять, но выбора у тебя не будет. И что однажды на тебя посмотрят как на монстра, а ты не сможешь возразить. И что жизни других людей — тех, кого ты знаешь — будут зависеть от их веры в тебя. Или, наоборот, от недоверия, — в тихом выдохе прозвучала бесконечная агония. — Сейчас мне кажется, что Регулус мне всё же не доверял.              — Что с ним случилось? — невнятно прошептала она, делая вид, что ненадолго очнулась ото сна, вторя его вопросу о её наставнике.              — Мне кажется… мне кажется, из-за меня его убили.              Гермиона рефлекторно сжала кулаки, чувствуя, как почти пустая бутылка выскальзывает из пальцев. На следующем вдохе запах вокруг неё изменился — зазвучали те резкие, холодные, осенние ноты, и она распахнула глаза, встречая целый мир в глазах напротив. Малфой склонился над ней, оперевшись руками на диван по обе стороны от её тела. Несколько белых прядей упало ему на лицо, но никому из них до этого не было дела. Его защиты спали. В океане серого можно было разглядеть всё то, о чём он говорил, и ещё что-то, чего она не понимала. Их пальцы соприкоснулись, когда он взял у неё бутылку. Он поставил её на пол, и Гермиона поняла, что он подошёл лишь за тем, чтобы огневиски не пролилось.              Малфой смахнул с её лица волосы, и она уже собралась что-то сказать, но, прежде чем успела придумать слова, он развернулся и отступил к камину.              На неё внезапно накатила приятная, но неодолимая усталость, и она провалилась в сон под звук всполоха в камине.