Огни, что горят | The Lights That Burn

      VI.23. Побуждая противника к реакции, узнают принципы его действия и бездействия.                     Май 1999              Монтфорт ничуть не изменился за пять месяцев её отсутствия. Каминная сеть выплюнула Гермиону на пол тихой тёмной гостиной, где её уже встречал привычно осуждающий взгляд Поллукса Блэка.              Ощущая внутри отчаяние и опустошённость, она неуклюже поднялась на ноги и отправилась в свою старую спальню.              Там тоже всё было как прежде.              Она всё ещё не могла осмыслить смерть Сириуса. Теперь сверху прибавилось ментальное нападение Люциуса Малфоя, травматичное двукратно, так что она находилась в настолько разбитом состоянии, что на восстановление понадобились бы недели.              Гермиона всё никак не могла перестать дрожать. Сколько бы усилий она ни прикладывала, дрожь лишь усиливалась. Сердце бешено колотилось в груди, а кожа так заледенела, что Гермиона поспешила улечься в кровать и закутаться в одеяло. Пальцы на руках немели, намекая на приближающуюся паническую атаку, но она всё никак не наступала — лишь маячила на горизонте.              Её разум и тело были настолько измучены количеством выработанного адреналина, что самочувствие колебалось около отметки «лёгкая истерика».              Казалось, будто пламя сожгло не только этаж дома на площади Гриммо — её мозг тоже превратился в кучку дымящегося пепла. Гермиона смирилась с тем, что это было неизбежно. Помимо обычной окклюменции она воспользовалась более традиционной техникой, а затем испытала на себе легилименцию и была вынуждена побороть подсунутое Люциусом видение. Ей повезло, что она вообще ещё могла соображать.              Больше размышлять об этом она не могла и поэтому переключилась на предметы, спрятанные в карманах. Список был небольшим, но ставил перед ней сложные задачи.              У неё был пузырёк и зеркало. Она понятия не имела, куда нужно отнести первое и как использовать второе.              Её вдруг посетила очень глупая мысль, и она выудила зеркальце из кармана, зажав через ткань формы — она всё ещё опасалась до него дотрагиваться. Посмотрев в отражение собственных глаз, она прошептала:              — Помогите.              Ничего не произошло. Впрочем, это было ожидаемо. Вряд ли всё было так просто. Гермиона вздохнула и убрала зеркало обратно, отмечая, что сердцебиение стало замедляться.              Проблема заключалась в том, что её нынешняя цель осталась такой же, как и поставленная прошлой осенью. Сейчас ей было известно название организации и у нёе было подтверждение, что эта организация до сих пор была активной, но эти сведения никак не могли ей помочь, ведь Гермиона не знала, к кому обратиться. Она до сих пор надеялась что каким-то образом сможет найти подсказки об их местоположении в этом огромном городе. Она задумалась, не они ли взорвали «Фонтан Феи Фортуны».              Во что, чёрт возьми, ввязался Сириус? Гермиона проклинала тот факт, что ей пришлось уничтожить груду незаменимой информации, где могли бы найтись ответы. Если бы она отнеслась к просьбам Сириуса с чуть меньшим уважением, то могла бы покопаться у него в спальне в одну из его вылазок и разузнать всё ещё несколько месяцев назад. Сейчас площадь Гриммо скорее всего кишела сотрудниками ОМП, которые фиксировали смерть Сириуса, якобы устроенный им поджог и, если Гермионе повезло, заключали, что других участников происшествия не было. Она надеялась, что Кикимер не доставит новых проблем. Хотя ни она, ни Сириус ему не нравились, сейчас, если верить гобелену, его хозяйкой должна была стать Нарцисса. Скорее всего, Кикимера не могли допросить без разрешения Малфоев, а Люциус был похож на того, кто счёл бы вопросы авроров ниже своего достоинства, и у него было достаточно политического веса, чтобы себе это позволить.              Мысли Гермионы так и продолжили ходить по замкнутому кругу, пока усталость наконец не одолела тело, и она отключилась.       

__________________________

             Проснулась Гермиона в слезах. Ей приснился день, когда ёе родители погибли, чего не происходило уже несколько лет. В последующие ночи такое повторялось ещё несколько раз, пока её разум сортировал пережитые события на те, которые можно было отбросить, и те, которые требовали (довольно отложенной и уже не слишком-то полезной) реакции «бей или беги».              Вечером того же дня Мэри обнаружила её сидящей на последней ступеньке лестницы, ведущей на кухню, где Гермиона пыталась отдышаться и утереть лицо от слёз. Она даже не понимала, что именно их вызвало.              — Мне кажется, тебе стоит выпить чаю. И поговорить с кем-то.              Это был не вопрос, а скорее команда, и Гермиона, наверное, первый раз в жизни была рада, что ей сказали, что делать. Потому что она тонула и была на грани. Ей просто хотелось какое-то время не думать.              Мэри протянула ей руку и помогла встать на ноги. Пока та заваривала чай, Гермиона переместилась на стул.              Закончив с чаем, Мэри села напротив и приготовилась слушать. Её внешность никогда не казалась дружелюбной — Мэри скорее выглядела угрожающе. Но в ней были заметны искренность и строгость, из-за чего общаться с ней было довольно просто. Если Мэри просила что-то рассказать, то лишь потому, что ей действительно нужно было это узнать. И в таком случае лучшим решением для всех было поделиться с ней информацией. Мэри вовсе не была непредвзятой — она всегда высказывалась, если её что-то не устраивало — но при этом Гермиона ни разу не слышала от неё безосновательной критики.              Поэтому она начала свой рассказ:              — Ты знала, куда меня отправили?              — Нет, Тэтчер сообщил лишь то, что это какое-то другое жильё, — покачала головой Мэри. — Это меня смутило — почти все владения Малфоев находятся за границей.              — Вообще, это был дом кузена леди Малфой. Все эти месяцы я жила в десяти минутах ходьбы отсюда.              Гермиона попыталась собраться, стараясь придумать, как объяснить всю глубину своей потери. На неё неожиданно накатил небольшой прилив облегчения от мысли, что она могла это с кем-то обсудить. В какой-то момент она начала доверять Мэри, и сейчас ей была необходима дружеская поддержка.              Ей было одиноко, и образовавшаяся в её жизни пустота после смерти Сириуса лишь сильнее это подчеркнула.              — Этот кузен — его звали Сириус — был хорошим человеком. Он относился ко мне по-человечески с того самого момента, как я появилась на его пороге. Я была будто гостьей в его доме. А потом стала и другом. Мы были друзьями, — мягко повторила Гермиона. — Я ещё никогда не встречала таких чистокровных. У него не было от меня никаких ожиданий. Он ничего не просил. Он просто… относился ко мне по-доброму. Дом был битком набит книгами, так что я вдоволь начиталась. Я провела в рабстве шесть лет и давно успела забыть, как ощущается свобода. Но там я вспомнила.              Гермиона с трудом сглотнула: она знала, Мэри была рабыней ещё дольше. Немного поколебавшись, она продолжила:              — Там я узнала много нового. Про магию, — говорила она и без того тихо, но последнее слово произнесла почти одними лишь губами. — Сириус вёл себя так, словно этого и хотел. Словно понимал, что я пыталась обучить себя, разузнать больше про определённые области магии, и сам заводил разговоры, будто предлагая спросить у него. От этого мне показалось, что он знает… знает про тайну.              Под тайной, конечно, подразумевался их общий с Мэри секрет, и женщина взглянула на неё с неприкрытым испугом. Гермиона попыталась её успокоить:              — Знаю, знаю… Но он ни разу не пытался узнать правду. Он мог спросить меня напрямую или потребовать, чтобы я дала ответ, но ни разу даже не попытался. Он, кажется, понимал, насколько страшно мне было бы кому-то в этом признаться, — Гермиона смахнула слезу, скользнувшую по её щеке. — И я правда так и не призналась. Я ничего ему не сказала, хотя под конец он наверняка был в этом уверен, — она посмотрела Мэри в глаза, пытаясь донести до неё всю серьёзность своих следующих слов. — Мне кажется, он был предателем крови. Я думаю, что он был… в чём-то замешан.              Гермиона постаралась сохранять спокойствие, принявшись пересказывать ту версию произошедшего, которую уже озвучила Люциусу Малфою:              — Когда он аппарировал в гостиную, то уже находился на пороге смерти от какого-то проклятия, превращающего кровь в гниль. Под конец он выглядел так, будто из вен под его кожей разливалась чёрная краска. Ты когда-то с таким встречалась? — спросила Гермиона дрожащим голосом. Она так устала снова и снова вспоминать о случившемся.              — Да. Пару раз за эти годы. Насколько я знаю, контрзаклинания не существует, — мягко, но прямолинейно ответила Мэри.              Гермионе стоило бы почувствовать облегчение, услышав, что она ничем не смогла бы ему помочь.              Этого не произошло.              — Он сказал кое-что… такое, что дало мне понять, что он делал что-то незаконное, и его за этим поймали. Перед смертью он спалил половину дома в попытке спрятать улики.              Её первая попытка убедить Мэри помочь разыскать других маглорождённых в Лондоне окончилась неудачей. Гермиона собралась с духом, чтобы попробовать снова.              — Он попросил меня разыскать организацию под названием Орден Феникса, — сказала Гермиона, внимательно следя за выражением лица Мэри. Её слова явно возымели какой-то эффект. Мэри куда лучше держала маску, чем она сама, но всё же не смогла до конца скрыть тот факт, что узнала это название. — Ты их знаешь? Это они помогли тебе научиться окклюменции?              Мэри прочистила горло и солгала Гермионе в лицо:              — Нет. Нет, я про них не слышала.              Мэри отвела глаза в сторону. Гермиона её понимала: Мэри была напугана. Она не могла заставить Мэри раскрыть правду, а даже если бы могла, её информация всё равно устарела на десяток лет. Но попытаться стоило. Ей могла бы помочь малейшая зацепка.              Мэри кашлянула и добавила:              — Думаю, тебе, должно быть, сложно снова вернуться сюда после пребывания в таком месте. Где ты ощущала себя свободной.              — Лучше быть здесь, чем в тюрьме или комнате для допросов, — Гермионе не хотелось обсуждать, почему она была здесь, а не в перечисленных локациях. Она не стала рассказывать о произошедшем в Малфой-мэноре с Люциусом, а Мэри не стала спрашивать и лишь кивнула на её слова.              — Я ещё долго переживала после того, как ты пропала, — помолчав, сказала Мэри. — Тэтчер сообщил только о том, что тебя отправили в другое место и что это было по приказу леди Малфой. Когда здесь объявился Малфой-младший и стал расспрашивать, где ты, я уже решила, что с тобой приключилось нечто похуже.              — Видимо, примерно после этого он и отправился на площадь Гриммо, чтобы меня увидеть. Я до сих пор не понимаю, зачем. Это было… — Гермиона замялась, подбирая нужное слово, — странно. Мы с ним долго говорили, но он так и не объяснил, зачем пришёл. Он как будто хотел лично проверить, где я, или что-то такое, — Гермиона пожала плечами, но взгляд Мэри тут же стал более цепким. — Я помню, ты говорила, что любые взаимоотношения с ним — плохая идея, но мне кажется, он не такой плохой человек, как я считала раньше. Ну, или по крайней мере не бездушная машина для убийств.              Мэри посмотрела на неё таким взглядом, словно пришла к выводу, что Гермиона пропустила мимо ушей все предупреждения не ввязываться ни во что с Малфоем. Словно собиралась напомнить ещё раз, что пытаться манипулировать хроническим манипулятором было полнейшим безумием, что решение воспользоваться человеком, основной работой которого было убийство маглов, могло окончиться очень плохо. Словно Гермиона была наивной дурочкой или, что хуже, наивной дурочкой, которая оказалась настолько глупой, что повелась на подтянутую фигуру и красивое личико.              Гермиона не стала продолжать эту тему. Она сомневалась, что смогла бы переубедить Мэри, даже если бы пересказала всё, чем поделился Малфой тем вечером, да и цели такой перед собой не ставила.              Переубеждать ей нужно было только себя. А это стало куда сложнее, чем было раньше. Она признавала, что её мнение о Малфое изменилось за эти два месяца. Он перестал быть объектом для отстранённого изучения.              Он вызывал у неё интерес.              И у него правда была красивая внешность. Раздражающее влечение, которое она заметила за собой ещё давно, никуда не делось, и теперь, когда Гермиона была вынуждена признать, что Малфой тоже был человеком, игнорировать это влечение стало лишь труднее. Он тоже чувствовал вину, и горе, и боль.              Дальнейшие попытки с ним сблизиться сулили лишь сомнительную выгоду, если он всё же решит раскрыть ей какие-то секреты. Куда более вероятным было то, что она останется с разбитым сердцем, если он станет ей действительно небезразличен. Гермиона хорошо себя знала. Она была в курсе, что не умеет оставаться равнодушной к людям. Сейчас бы ей очень этого хотелось — может, тогда бы ей не пришлось собирать себя сейчас по кускам.              Гермиона помахала руками, словно пытаясь отогнать от себя эти мысли, как дым, и сказала:              — Думаю, это всё неважно, Малфой всё равно вернулся на свой пост. Скорее всего, мы вряд ли его здесь увидим в ближайшее время.              Эта мысль её утешала. Хоть что-то хорошее среди миллионов причин для тревоги, поселившихся в её голове. Раз Малфой в обозримом будущем планировал находиться за пределами страны, то у неё становилось на одну проблему меньше.              — Вообще, он скоро должен вернуться.              Гермиона резко перевела взгляд на Мэри.              — В июне ежегодно отмечают победу империализации. Ты прожила в Лондоне не так долго, чтобы об этом знать. Большинство офицеров возвращается на празднование. Малфой приезжает каждый год.              Что ж. Блядство.       

__________________________

             Июнь 1999              Драко вернулся в Лондон за два дня до своего дня рождения.              Он зашёл в Монтфорт с главного входа — в этот раз он аппарировал из международной военной порт-станции.              У него не было особого желания снова появляться здесь, в этом доме. Празднование было дешёвым фарсом, а на свой день рождения ему было наплевать, но так у него появлялся ежегодный повод повидаться с матерью. Они каждый год отмечали праздник по всем традициям, и даже если Нарцисса не смотрела на него, не могла ему ответить, даже если ему приходилось терпеть взаимодействия с отцом, у него, по крайней мере, была возможность её увидеть. А значит, он возвращался. Желания тут роли не играли.              Он так же быстро ощутил присутствие Грейнджер в доме, как и в апреле понял, что её нет. Она привносила с собой что-то почти что осязаемое. И это было странно. Если бы Драко сосредоточился на своих ощущениях чуть сильнее, то ему бы показалось, будто родовая магия реагировала на Грейнджер.              К сожалению или к счастью, у него не было ни малейшего намерения размышлять о чём-либо, связанном с Грейнджер. Он совершил ошибку, встретившись с ней два месяца назад, а продолжительный разговор был ещё большей ошибкой. Какая-то часть его надеялась, что после долгого времени вдали от неё он сможет списать своё влечение на чувство новизны и на то, что он давно не был с женщиной.              Попытки подавить секретное желание трахнуть Грейнджер путём концентрации исключительно на худших её качествах (по каким-то загадочным причинам) ничуть не уменьшили его тягу к ней. Что было пиздец как некстати. А потом он с чего-то решил самостоятельно усугубить и без того плачевную ситуацию.              Грейнджер оказалась умной — Драко и раньше догадывался, но предпочитал об этом не думать. И не просто умной: вылакав почти целую бутылку огденского, она все равно была способна отстаивать собственную точку зрения в философских дебатах. И она заметила оба раза, когда Драко нарочно или случайно побывал в её голове, что удавалась маглам крайне редко.              А ещё она, да простят его боги, его завораживала. Драко понимал, что ему стоило убраться с Гриммо, как только он убедился, что за его смутными подозрениями ничего не стояло. Он собирался аппарировать из сада. Но вместо этого прошёл в дом, словно тело перестало его слушаться. Потом он хотел воспользоваться каминной сетью, но и здесь остался, ведомый к Грейнджер, как нюхлер к блестящей побрякушке. Он слушал её рассказы про Шекспира и кражу книг. А когда она уснула, поделился с ней тем, что не решался озвучить ни одному живому существу.              Он почти что совершил несусветную глупость, чуть не поцеловав её.              Фантазия стала неуправляемой. Он сжимает её задницу, прижимает к стене и кусает в плечо, с которого соскальзывает эта ужасно-прекрасная униформа. Та самая, в которой Грейнджер кажется более обнажённой, чем если бы была голой. Он решительно подаётся вперёд. Грейнджер дрожит, вздыхает и извивается, пригвождённая к месту.              В этом и была суть проблемы. Желать её — это одно дело. С желанием можно было справиться множеством способов, и некоторые из них были довольно очевидны. Но вот увлечённость… Это было уже неприемлемо. Это было опасно. Причём для них обоих. И тот факт, что он вообще задумывался (пусть и на малую долю) о том, что представляло для Грейнджер опасность, было страшнее всего.              Маглы постоянно погибали самыми ужасными смертями. Драко повидал достаточно, чтобы это понимать.              …безжизненные, пустые глаза на трагически маленьком личике — моргают, но больше ничего не видят…              Воспоминание всплыло в голове, и он грубо запихнул его обратно, в чёрную яму своего подсознания, возвращаясь к текущей проблеме.              Это было желание и ничего больше, и таким оно и останется, пока Драко с этим не разберётся. Это пройдёт, и он продолжит жить дальше. Иных вариантов он и рассмотреть не мог, и было совершенно неподобающе, что мысль о других вариантах — в любом их смысле — вообще его посетила.              Драко ещё ни разу не сталкивался с проблемой, которую не смог бы проигнорировать или оставить позади. Он был по своей природе упрямым. Он мог быть довольно целеустремлённым, если ему того хотелось.              И всё же…              Его целеустремлённость продолжала куда-то пропадать в самое неподходящее время. Как, например, сейчас. Ему стоило бы подняться в свою спальню, но вместо этого он повернул в строго противоположном направлении. И было неважно, что у него не было никаких причин возвращаться в сад. Его ногам было всё равно.              Он удивился, не заметив Грейнджер на её привычном месте под деревом. Стоял чудесный летний вечер. Воздух был тёплым. Драко был так уверен в своём предчувствии, что Грейнджер вернулась, что она будет в саду.              Он обернулся на звук шагов и увидел Грейнджер, беспокойно расхаживающую туда-сюда у стены. Только в этот момент к нему вдруг пришло любопытство насчёт того, почему она снова вернулась.              — Грейнджер, неужели Сириусу наконец надоело, что ты таскаешь его выпивку и книги…              Она развернулась, услышав его голос, и на её лице так явно проступило отчаяние, словно росчерк мучительного опустошения, что он понял — случилось что-то непоправимое.              — Что произошло? — вопрос прозвучал резко и требовательно, как приказ.              — Сириус мёртв, — произнесла она тихо и бесстрастно, словно повторяла эту фразу так часто, что она перестала её задевать. — Он… Мне кажется, он занимался чем-то… — Грейнджер замолчала, взвешивая слова, — …что может считаться изменой. Пару недель назад в него попали проклятьем, он попытался спалить дом на площади Гриммо и умер, — и хоть выразилась Грейнджер достаточно сухо, закончив, она вытерла щеку ладонью.              Казалось, будто она что-то недоговаривала. Возможно, большую часть. Но прибавила лишь:              — Сомневаюсь, что твой отец тебе об этом рассказал.              У Драко на языке вертелось несколько десятков вопросов, но, услышав последнюю фразу, он тут же прищурился и отбросил их все, в первую очередь желая выяснить, как в этом всём был замешан его отец.              — И что он знает?              — То же самое, что я рассказала тебе, — по тому, как Грейнджер закусила губу, стало ясно, что это ещё не всё. А по взгляду Драко ей должно было быть ясно, что он это понимал. — Я… не знала, что делать. С Сириусом. Он вёл себя так, словно авроры прибудут с минуты на минуту. Можно понять, почему мне не хотелось задерживаться рядом с трупом чистокровного, которому я должна была прислуживать, — Грейнджер избегала встречаться с ним глазами. — Я отправилась в мэнор.              Она подошла к своему дереву, подогнула одну ногу и элегантно опустилась на землю с такой экономичностью движений, что была одновременно и привлекательной, и чёткой. Драко никогда прежде не замечал этого — что в ней жила какая-то природная грация. Ему вдруг пришло в голову, что он бы с интересом посмотрел, как она взмахивает палочкой, но он тут же удивился, как мог подумать о чём-то настолько бессмысленном.              — Я сказала твоему отцу что-то в духе: «Мне не нужны проблемы».              Он подошёл ближе к Грейнджер, остановившись в нескольких футах от места, где она сидела. Когда он прислонился к стене дома, она напряглась.              — Он сказал… Он спросил, насколько сильно я хочу избежать проблем, — её голос звучал натянуто, и на Драко резко накатила тошнота. — Он толкнул меня на колени и…              — Грейнджер…              — Нет, всё нормально… Точнее, это было ненормально, он подсунул в мою голову отвратительное видение…              Никакие деньги мира не заставили бы Драко поинтересоваться о деталях этого видения. Он перебил её:              — Я в курсе. В плане, знаком с техникой. Он любил ею пользоваться в моём детстве. Ты поразишься, узнав, каких эффектов можно добиться, когда кто-то может просмотреть все твои ночные кошмары, а затем преподнести их тебе под видом реальности. Этим талантом владеют обе стороны моей семьи — моя тётя Беллатриса тоже с удовольствием это применяла.              Драко не знал, зачем поделился последней частью, разве только чтобы точно не дать Грейнджер продолжить рассказывать о том, что его отец с ней делал или не делал.              — Когда мне было тринадцать, отец попросил тётю потренировать меня в окклюменции в наказание за мою «излишнюю эмоциональность». Беллатриса была легатой, пока не погибла во Франции — единственная женщина-генерал за всю историю легиона. Она была жуткой и очень талантливой. С помощью этой техники она и мотивировала меня учиться. Теперь ты понимаешь, почему я предпочитаю не расслабляться рядом с отцом, — добавил Драко и как пояснение, и как предупреждение.              Грейнджер мрачно взглянула на него.              — А почему ты вёл себя «излишне эмоционально»?              — Он убил моего пса, — это больше не вызывало у него никаких чувств. Он мог произнести это вслух, мог даже подумать об этом наедине с собой, испытывая не больше эмоций, чем могла бы машина.              Грейнджер медленно и с пониманием кивнула своим мыслям, и на её лице не показалось ни капли удивления.              — Твой отец — сущий кошмар.              Драко тоже кивнул в немом согласии и отвёл взгляд от её лица.              Когда Грейнджер сдвинулась с места, чтобы подняться на ноги, Драко протянул ей руку, и она с удивлением посмотрела на неё. Она приняла помощь, и Драко попытался скрыть раздражение на самого себя. Ему не нужны были лишние поводы вспоминать, как ощущалось прикосновение к её коже. А ей не нужны были лишние поводы думать, что Драко был не против укрепления их взаимоотношений. В каждом их взаимодействии слышалось шепчущее предупреждение.              Это ошибка. Ты ещё об этом пожалеешь.              Глядя, как она возвращается в дом, Драко сжал пальцы вокруг фантомного ощущения её ладони. Очередное сожаление.       

__________________________

             Весь следующий день Малфой был на праздновании, проводимом на Мэлл. Маглов туда никто не приглашал, но Гермиона и представить не могла, чтобы кто-то из них захотел бы наблюдать за триумфом над собственным порабощением.              Даже если Малфой вернулся переночевать в Монтфорт, она это пропустила. Большую часть вечера она провела за рутиной последних месяцев. Базовые заклинания, исцеляющие заклинания, защитные заклинания.              К заклинаниям добавились попытки изнурить себя физически: скручивания, отжимания и прыжки. Если вечером никого не было поблизости, она бегала небольшими кругами по саду или вверх-вниз по лестнице до тех пор, пока лёгкие не начинали гореть, а мышцы — молить о пощаде. Она убеждала саму себя, что это была просто часть защитных тренировок, такая же, как практика Диффиндо или Протего, — способ стать немного быстрее, капельку сильнее, но реальная причина была куда более трусливой. Гермиона боялась, что бессонница, мучившая её осенью, снова вернётся, поэтому каждый вечер доводила себя до усталости в надежде, что это гарантирует приход сна. Пока что метод работал, но она с ужасом ожидала той ночи, когда он даст сбой.              Кроме того, она как одержимая читала книги из небольшого арсенала, захваченного с площади Гриммо. Несколько из них касались целительства и контрзаклинаний. Хоть Мэри и считала, что Гермиона ничем не могла бы помочь Сириусу, ей самой было сложно с этим смириться. Ей хотелось верить, что, будь у неё больше знаний, она бы решила проблему. Если она могла переложить ответственность за его смерть на свои плечи, то пустая скорбь оказывалась под её контролем. Так скорбь ранила сильнее, но зато приносила облегчение той части её души, которая чувствовала себя брошенной на произвол судьбы и совершенно бесполезной. Магия не была силой. А вот знания — да. Если на свете ещё существовали знания, а Гермиона могла их получить, то её стойкость увеличивалась.              Малфой не объявился и на следующий день — судя по всему, его день рождения, и, если верить Мэри, он скорее всего проводил его в мэноре с матерью.              День Гермионы прошёл как обычно, правда, вечером она тренировалось с особым упорством. Она бегала по лестничным пролётам и остановилась лишь тогда, когда в ногах появилась дрожь, и принялась жадно глотать воздух. Подол униформы был подвязан, чтобы не дать ей споткнуться. В последнее время она в основном носила чёрную форму, ведь она лучше подходила по размеру, но сейчас на ней была надета старая, потому что её не жалко было перепачкать потом.              Решение было верным: Гермиона чувствовала, как капли катятся по спине, а затылок весь взмок.              Она добрела до последнего лестничного пролёта, ведущего на кухню, отдельно ощущая каждую ноющую мышцу. Она была готова выпить целый кувшин воды, а затем пойти испытывать удачу в кровати.              К сожалению, стояла тёплая летняя ночь, так что в кухне, где был разожжён огонь, было ещё жарче. Вода была холодной, но не настолько, чтобы предотвратить движение очередной капли пота по шее.              Гермиона подошла к большой рабочей столешнице посреди кухни и прислонилась влажным лбом к поверхности из прохладного камня.              Взревел огонь в камине, и она с недоумением приподняла голову. В дом почти никто не приходил через кухню.              Это оказался Малфой. Кажется, вернулся он по ошибке, потому что, выйдя из камина, он оглянулся по сторонам с таким видом, будто ожидал увидеть вовсе не эту комнату.              Он выглядел как-то иначе. Будто портрет, где поменяли небольшую деталь. Оттенок его глаз был темнее, чем обычно. Он не прятался за окклюменцией и изучал её странным взглядом. А ещё он казался немного растрепанным. Это вряд ли заметил бы кто-то, кому не был близко знаком его повседневный облик, но сейчас на Малфое не было его офицерской мантии, а пиджак формы был расстёгнут. Он стал выглядеть ещё менее собранным, когда вовсе сбросил его, и в этот момент Гермиона заметила бутылку в его руках.              — Жарковато здесь.              — Ты пьян, — Гермиона с удивлением уставилась на Малфоя.              Это не особо бросалось в глаза. Он говорил чётко. Он не запинался. Она могла бы ничего не заметить, вот только его голос и выражение лица были чуть более открытыми. Словно он ослабил постоянно присутствующее в нём напряжение.              — А ты наблюдательная, — с сарказмом ответил Малфой.              — Ты говорил, что не пьёшь, — в её голосе не было обвинения, только лишь любопытство.              — Я говорил, что не пью, когда мой отец находится в одной стране со мной, — дальше он пояснять не стал, а лишь сопроводил свою непонятную фразу большим глотком чего-то, явно отличающегося от огденского виски.              Затем он вдруг продолжил говорить, чем удивил Гермиону:              — Сегодня, когда я попал в мэнор, чтобы повидаться с матерью, мне сообщили, что отец отправился с ней во Францию. Дата их возвращения неизвестна, но я подозреваю, что она будет через день после моего отъезда из Лондона.              Гермиона помолчала, не зная, как ответить.              — Как-то мелочно с его стороны.              Честно говоря, по горькому тону Малфоя было ясно, что этот поступок был для него сокрушительным, но Гермиона знала, что на реакцию, воспринятую им как жалость, он отреагирует точно так же, как на палочку врага, приставленную к его виску.              — Можно и так сказать, — в его голосе снова начали проступать отрывистые нотки, свойственные ему в трезвом состоянии, так что Гермиона сменила тему.              — Что пьёшь? — она взглянула на почти пустую бутылку с незнакомым содержимым.              Малфой подошёл ближе, к рабочей столешнице в центре сводчатой комнаты, оттягивая свой ответ.              — У меня есть… ну, можно сказать, что друг… Мы знакомы с детства. Его вкусы несколько абсурдны и смехотворно дороги. Это настойка из Ре-эма.              — С кровью Ре-эма? Она же вроде должна давать нечеловеческую силу?              — Если пить реальную кровь, так и будет. Но она бы стоила больше, чем международный портключ, она очень редкая. А это просто зерновой спирт, в который добавили пару капель. Единственное, что она усиливает, это алкоголь. Но стоит всё равно пиздецки дорого. Блейз говорил, что цена одной бутылки почти шестнадцать тысяч галлеонов, — Малфой принялся изучать этикетку с таким видом, будто последний факт был слегка любопытным.              Гермиона чуть не выронила стакан. Это было вдвое больше той суммы, которую заплатили за неё на торгах.              — И ты просто… захватил бутылку с собой?              — У него их целый ящик, — Малфой пожал плечами. — Хочешь попробовать? — он протянул бутылку с деланной небрежностью, подражая её собственному вопросу, прозвучавшему несколько месяцев назад. Ей показалось, что за этим предложением стояло что-то ещё.              — Нет, — возмущённо ответила она, пытаясь наскоро прикинуть в уме. В такой бутылке было сорок, может, пятьдесят глотков… — Да тут один глоток стоит как оплата за три недели на приличной работе!              — Ты так много работаешь, Грейнджер. Ты думаешь, ты этого не заслужила? — поддразнил Малфой и впихнул ей бутылку в руки.              Обычно он говорил с ней так, будто ненавидел каждое слово, которое выдавливал из себя. В последнее время это стало менее заметно, но сейчас этого не было вообще. Малфой постоянно держал себя под строгим контролем. Он накладывал на самого себя неизвестные ей ограничения, но алкоголь спустил его с поводка. Поведение Малфоя граничило с игривостью и, как ни странно, флиртом.              Казалось, это была ловушка. Обманный приём. Казалось, это могло стать очень плохой идеей.              Гермиона пронаблюдала, как Малфой закатывает рукава рубашки, словно он был готов задержаться на этой кухне подольше.              Или очень хорошей.              Она сделала первый глоток.