Огни, что горят | The Lights That Burn

      XIII.14. Поэтому среди всего войска самые близкие отношения надо выстраивать со шпионами.                     Июнь 1999              — О Боже. О Боже, это просто отвратно.              Грейнджер издала звук рвотного позыва с таким видом, будто была готова выплюнуть настойку. Затем Драко стал свидетелем её внутренних вычислений, сколько денег пропадёт в таком случае, и она — явно нехотя — приняла решение проглотить алкоголь.              Гримаса на её лице вызвала у Драко смешок, и Грейнджер резко вскинула голову, словно удивлённая этим звуком.              Драко трансфигурировал стакан, из которого она пила в воду, в бокал, подходящий для каберне, и приманил бутылку из винного погреба.              Грейнджер немного зачарованно наблюдала за тем, как он откупоривает вино и наливает его в бокал. Драко протянул его ей, и, как только её пальцы обернулись вокруг ножки, захватившее её наваждение словно спало.              Грейнджер сделала глоток и кивнула, явно удовлетворившись вторым напитком куда больше. Драко догадывался, что ей не стоило знать, насколько дорогой была предложенная им замена, так что предусмотрительно придержал язык за зубами. Грейнджер, счастливая в своём неведении, подобрала полы униформы и забралась на высокую столешницу, где уселась, медленно попивая вино и периодически облизывая губы, на которых задерживались его капли.              Драко запустил руку в волосы, подумав, что, возможно, напиваться было ошибкой.              Когда он прибыл в мэнор, а дом оказался пустым, он позволил себе дать слабину. В последнее время это случалось довольно часто. В особенности рядом с Грейнджер. Ему начинало это надоедать.              Блейз был у себя, а на него всегда можно было положиться, если требовалось достать какие-то вещества, которые позволили бы убежать от собственных мыслей на какое-то время. И только когда Драко почти прикончил бутылку ценой в шестнадцать тысяч галлеонов, то осознал, что алкоголь возымел противоположный от желаемого эффект.              Он тратил значительное количество усилий, чтобы не чувствовать влечения к Грейнджер. Ему не нужны были лишние проблемы, а она потенциально представляла собой самую большую из них. Существовало целое множество причин, по которым он хотел бы избежать этих осложнений, но ему было достаточно и самой очевидной.              Но всё же… Где-то на периферии его сознания уже давно начала формироваться идея, и Драко, глядя, как Грейнджер с потемневшими от вина губами рассеянно отпивает из бокала, позволил этой идее принять чёткую форму.              Он не просто не может управлять фантазией, теперь она управляет им. Перед ним знакомая картина. Его руки вокруг её горла, он кусает её соски, ласкает языком её киску, пока она не кончает, прямо как тогда, на полу гостиной. Он проталкивает член между её губ, и она стонет вокруг него.              Возможно, если поддаться — хотя бы раз — то фантазия исчезнет. Всё остальное он уже перепробовал.              — В этот раз хотя бы всё по-честному, — заметила Грейнджер, прервав тишину. — В плане, мы оба пьём. Наверное, со стороны я выглядела смешно, когда напилась в одиночку.              — В целом ты казалась просто более сонной и воинственной. Ну, более воинственной, чем обычно, — пояснил Драко в ответ на вскинутую бровь Грейнджер.              — Как ты это пьёшь? — она проследила взглядом за тем, как он осушил до дна остатки отобранной у неё настойки. — Как вообще можно заплатить столько за одну бутылку? Это безумие.              — Можно и так сказать, — Драко пожал плечами. — Кому-то нравится. Всё дело в крови Рэ-ема: она вызывает привыкание.              — Не понимаю, зачем подсаживаться на что-то с таким вкусом.              Он вздохнул и сжал переносицу.              — Мир не чёрно-белый, Грейнджер. Можно одновременно хотеть чего-то и ненавидеть себя за это, — на последних словах он поднял на неё взгляд, и она непонимающе уставилась на него в ответ. Казалось, она готова была вступить с ним в спор, но в итоге лишь молча протёрла лоб рукавом униформы. Её щёки раскраснелись. На кухне было жарко, а вино лишь усугубляло ситуацию. Огонь в камине треснул, поднимая всполох искр.              Драко внезапно захотелось чего-то, что он не мог точно назвать.              — Распусти волосы.       

      __________________________

      

      Малфой хотел, чтобы она распустила волосы. Зачем?              — Мои волосы в ужасном состоянии. Уверена, ты не хочешь на это смотреть.              — Уверен, ты понятия не имеешь, чего я хочу, — Малфой подобрался чуть ближе к тому месту, где она сидела, своими движениями снова смутно напоминая хищника.              — Малфой, они мокрые от пота. Тут жарко, как в печке, я не просто так их собрала, — Гермиона откинулась назад при его приближении, опершись ладонями на холодную столешницу.              Малфой подошел ещё ближе и окинул её почти что игривым взглядом, показавшимся на его лице уже не первый раз за вечер.              — Грейнджер, если распустишь волосы, я их высушу, — он махнул рукой в сторону палочки, которую опустил в свой карман после того, как снял кобуру с плеча.              Предложение было… заманчивым. Гермиона старалась не задумываться о том, как выглядит её причёска — обычно с ней ничего нельзя было поделать — но хорошие высушивающие чары справлялись с её волосами лучше, чем любые доступные ей альтернативы, не требующие магии, а она так давно к ним не прибегала. Кроме того, Малфой явно отлично справлялся с подобными заклинаниями: его собственная причёска была тому ежедневным свидетельством.              Гермиона вздохнула и сдалась. Её руки потянулись назад и принялись доставать заколки и расплетать волосы. Закончив, она нерешительно посмотрела на Малфоя.              Он следил за ней пристальным взглядом. Так продолжалось ещё несколько долгих секунд, и она уже начала чувствовать смущение, когда Малфой наконец нарушил тишину:              — Ты очень красивая.              Он сказал это так, что она засомневалась, было ли это комплиментом. Малфой словно злился на своё наблюдение.              Он достал палочку и придвинулся ближе, вторгаясь в её личное пространство. Гермиона в сотый раз поразилась тому, насколько он был крупнее неё. Даже сейчас, когда она сидела на высокой столешнице, её глаза находились на уровне его подбородка.              — Будь осторожнее с тем, куда её направляешь в пьяном состоянии, — взволнованно поддразнила она.              — Я не настолько пьян.              Ей сложно было об этом судить. Ни на речь, ни на движения Малфоя алкоголь не повлиял, но он выпил целую бутылку крепкого спиртного напитка, и сейчас она могла разглядеть в его глазах куда больше, чем прежде. Там, на поверхности серой воды, как обломки после кораблекрушения, плавали настоящие эмоции. Одна из них была похожа на одиночество.              Сосредоточившись на своём занятии, Малфой принял серьёзный вид, то наклоняясь ближе, то отстраняясь, чтобы справиться с её волосами.              Гермиона закрыла глаза. Её раздражало, что он так приятно пахнет.              Малфой закончил и положил палочку на столешницу возле неё.              Он приподнял её подбородок одной рукой и наклонил её голову в сторону, чтобы оценить свои труды. Вторая его рука легла ей на горло.              Гермиона затаила дыхание. Малфой тоже.              На кухне было темно — единственным источником света был огонь в камине, пустивший тени на стенах в безумный пляс — но Гермиона могла разглядеть бьющуюся жилку под его резко очерченным подбородком. Зрачки Малфоя были чёрными и расширенными, а волосы растрепались из-за того, что он неоднократно проводил по ним рукой.              Возможно, этого нельзя было избежать после первого глотка. Или после их первого настоящего разговора. А может, после того, как она в первый раз увидела его.              «Вода устанавливает своё течение в соответствии с местностью; солдат устанавливает свой путь к победе в соответствии с врагом, с которым ему предстоит столкнуться».              Она обхватила лицо Малфоя ладонями и поцеловала его.              Отчасти этому поспособствовало то, что она так долго об этом размышляла. Она так устала анализировать, будет ли это верным действием. Будет ли это значить, что она его использует. Возможно, ей было плевать. Возможно, ей просто хотелось хотя бы на время отвлечься от своих мыслей. Раньше ей было некого целовать. Малфой был отличным претендентом для первого раза.              Спустя мгновение он перехватил контроль над поцелуем. Она приоткрыла эту дверь, но Малфой распахнул её настежь. Если раньше он ещё держал себя в руках, то теперь его хватка ослабла. Она чувствовала, как он отпускает себя всё больше и больше.              Его ладони начали свой путь по её телу, и она снова почувствовала себя маленькой. Ворот слишком большой униформы соскользнул с плеча, и рука Малфоя, прежде лежавшая на её горле, проследовала за движением ткани. На Гермионе не было лифчика. Раньше её никогда не беспокоило его отсутствие — она была худощавой, так что никаких форм у неё не было — но сейчас было иначе. Гермиона ощущала себя уязвимой в своей наготе, а Малфой, спустив ворот, уже почти оголил её грудь. Ткань остановил её сосок.              Она поёрзала на холодной столешнице, ощутив, как Малфой второй рукой мягко провел по её лодыжке, медленно забираясь всё выше и утягивая за собой подол. Он всё продолжал целовать её, словно пытаясь отвлечь от того, что делали его пальцы — это была древнейшая хитрость. Первобытный трюк. Он словно совершенно никуда не спешил. Он оставлял поцелуи вдоль линии её губ и в уголках рта, а затем прочертил языком линию вдоль шеи, где до этого находилась его ладонь. Рука на её плече вдруг переместилась в волосы, и Малфой крепко сжал их в кулак. Гермиона ощутила натяжение кожи на голове. На своей неприкрытой шее. Она запрокинула голову и открыла рот, чтобы что-то сказать, но Малфой уже целовал её губы, проводя кончиком своего языка по её собственному.              Она ощутила вкус настойки Ре-эма. А под ним осенние ноты, прямо как в его запахе: корица, дым и иней.              Ей так хотелось физического контакта — к ней уже много лет никто не прикасался из добрых побуждений. Она настолько закрылась ото всех, что сейчас ей хотелось этого до боли. Она заметила это, ещё когда Мэри положила руку ей на плечо несколько недель назад, а потом снова, когда Малфой помог ей подняться на ноги в саду. Из-за этого ей приходилось вести себя осторожно даже с Сириусом.              — Прикоснись ко мне, — голос Малфоя стал ниже почти что на октаву.              Значит, он разделял её чувство.              До этого момента Гермиона опиралась руками на столешницу, но теперь одной из них скользнула по его шее. Малфой был таким тёплым. Она не понимала, почему на вкус он был как холодный день, но в то же время обжигал её ладонь.              Если ей так сильно хотелось контакта, было неудивительно, что и Малфою тоже. Она ощущала в нём какую-то подобную искру. Ей сложно было описать, как именно это проявлялось, но Малфой незаметно пытался продлить её прикосновения, а её собственные пальцы кричали ей не отпускать. Когда её ладонь прошлась по его затылку, он будто подался навстречу, как кот, выгибающий спину, прежде чем успел спохватиться.              Гермиона провела рукой по его плечам, впервые физически ощущая его мускулы, его размеры.              Мысли сразу повернулись в определённом направлении.              Эта ситуация могла выглядеть совершенно иначе. Гермиона вовсе не заблуждалась на этот счёт. Она осознавала вероятность подобного каждый день, проведённый с Восемнадцатым, особенно после пропажи Джона. Она могла попасть в дом, где ей бы приходилось не только прислуживать, но и удовлетворять сексуальные потребности. Если бы Люциус Малфой чуть меньше переживал о контакте с её грязной кровью или его психопатичные наклонности имели немного другой профиль… Если бы его интересовало не исключительно ментальное насилие, а скорее физическое… Выбора бы у Гермионы не было.              И мужчина, который стоял перед ней — и которого она добровольно сейчас целовала — тоже не был обязан предоставлять ей этот выбор. Он это сделал, но если бы он вдруг передумал, не в её силах было бы этому препятствовать. Между ними существовал гигантский дисбаланс власти, и каждый грамм находился на его чаше весов. Закон был на его стороне: чистокровные могли насиловать, калечить и убивать своих рабов совершенно безнаказанно. Даже если бы дело обстояло иначе, у Малфоев было достаточно социального статуса и средств, чтобы добиться любого желаемого ими результата. И, разумеется, присутствовал ещё один фактор, имеющий сейчас наибольшее значение: Малфой обладал такой физической силой, что мог сделать с ней всё, что пожелает. Он мог растереть её в порошок голыми руками, не моргнув и глазом. Гермиона была такой маленькой, а он — вовсе нет.              Она вспомнила, как его руки сжали её шею в саду на заднем дворе. Она вспомнила, как кончила, надавливая на синяки пальцами. Она, наверное, предпочла бы об этом не вспоминать.              Гермиона не понаслышке знала, каково это, когда тебе не предоставляют выбора. Это знание было тщательно спрятано в глубинах её памяти, и если бы она могла полностью вырезать эти страницы из своей жизни, то уже бы так сделала. Но сейчас было совершенно по-другому.              Малфой правда дал ей выбор. Он не произнёс ни слова вслух, но не предпринимал никаких действий, пока она сама его не поцеловала. Это был её выбор. Он никогда не вёл себя так, будто готов воспользоваться ей, ничуть не заботясь о том, чего хочет она. Проблема скорее была в том, что по его поведению нельзя было сказать, что он вообще её хочет. Гермиона не понимала, когда и почему всё изменилось, но у неё создавалось впечатление, что она играет в игру, не зная всех правил.              Руки Малфоя возобновили свои исследования. Его губы прекратили целовать её рот и отправились в путешествие по её телу в неизвестном направлении.              Ворот униформы был неожиданно дёрнут вниз и объявил поражение, оставив свои попытки хоть немного прикрыть её наготу.              Гермиона вздрогнула. Она чувствовала себя оголённой не только в физическом плане и попыталась прочитать эмоции на лице Малфоя. Касавшийся её сосков воздух, до сих пор казавшийся таким тёплым, теперь ощущался прохладным, ведь её тело охватило пламя.              Гермиона наблюдала за Малфоем, но он не смотрел ей в глаза — его взгляд был прикован к пути, совершаемому его рукой, медленно ведущей линию от ключицы до вершины одной из грудей. От его прикосновения сосок сжался, и Гермиона увидела, как Малфой ещё сильнее отпустил контроль.              Он был как будто зачарован.              Он провёл большим пальцем по нижней линии её груди и, услышав, как Гермиона тихо ахнула, повторил это движение ещё несколько раз. Она задышала чаще, резче — в её ушах стоял только этот звук, изредка нарушаемый потрескиванием в камине. Ритмичное ускорение, вторящее её колотящемуся сердцу.              Малфой царапнул её затвердевший сосок ногтем и принялся чередовать грубые касания с более нежными. Её рука на его спине сжалась в кулак — Малфой это почувствовал. Он словно ждал этого.              Он неожиданно сжал её грудь и склонился к шее, прослеживая линию пульса своими поцелуями.              Теперь Геримона слышала и его дыхание. Как оно становилось глубже, чуть быстрее.              Когда она снова подвинулась, её колено оказалось прижато к твёрдым очертаниям за его ширинкой. Он был возбуждён. И — ну конечно он был возбуждён, её грудь была выставлена напоказ. Он целовал её в шею — почему бы ему не возбудиться? Но Гермиона всё равно почему-то удивилась.              Знать, что она в теории могла обладать подобной властью над кем-то — а помимо её ума и спрятанной магии в данный момент ей был доступен только данный тип власти — было одним делом, а по-настоящему это испытать — совсем другим. Когда применение этой власти было её собственным решением, оно переставало быть приставленным к её горлу ножом и становилось ножом в её руке.              Но, скорее, нож был в руках у них обоих, потому что Гермиона тоже оказалась под чужим воздействием. Внутри неё уже давно росло то самое тянущее чувство, и, когда Малфой снова сжал её грудь и прокатил сосок между пальцами, она не удержалась от вздоха.              Он воспринял его как сигнал продолжать и послушался. Его поцелуи спустились от шеи ко второй груди, до сих пор оставленной без внимания. А теперь он сомкнул губы вокруг соска и втянул его.              Ещё никогда прежде Гермиона не ощущала ничего подобного. Из неё вырвался звук, который она и не подозревала, что способна издать. Его щетина царапала кожу, но ей было всё равно. Она не могла думать ни о чём, кроме ощущений, как Малфой то покусывает, то дразнит языком сосок. Она была готова прожить всю оставшуюся жизнь, зависнув в этом моменте.              Она скользнула рукой вверх по его шее и зарылась пальцами в его волосы, прижимая его голову ближе к себе. Другую руку она прижала ко рту, инстинктивно пытаясь заглушить любые звуки. Потребность испытывать удовольствие в тишине была для Гермионы такой же естественной, как дыхание. Настолько же усвоенной, как и потребность хранить секреты. Она кожей почувствовала, как Малфой ухмыльнулся. Он снова пососал её грудь, удваивая свои старания, а второй груди подарил те же ощущения своими пальцами. Сминая, перекатывая, сжимая.              Гермиона сжала бёдра и почувствовала жар и влажность, которые тут же вдруг напомнили ей о кошмарном происшествии в канун Нового года. Она засунула это воспоминание обратно и переместила руку, закрывающую рот, на очертания члена Малфоя. Она решила, что если сфокусируется на чём-то совершенно другом… на его возбуждении, а не на своём…              Малфой глухо простонал, и Гермиона целенаправленно огладила его через ткань штанов.              Он вдруг отстранился, и Гермиона, подняв глаза, встретилась с его строгим взглядом. Он лишь молча покачал головой. Она не успела задаться вопросомом, как он уже запустил руку в её волосы и крепко их схватил. Вторая ладонь сжала за бок, и Малфой уложил ее на столешницу, склонившись сверху. Холод камня просочился через её спину. Гермиона встретила его с радостью — её кожа горела.              Она взглянула на его лицо, полное решимости, задумавшись, не было ли странным, что помимо его просьбы прикоснуться они не обменялись почти ни одним словом с самого начала, но почти сразу сбилась с мысли, осознав, насколько близко к ней находится Малфой. Он был как будто повсюду. Его руки создали вокруг неё клетку, а его твёрдый член прижимался к её ногам, свешивающимся с края столешницы.              По комнате до сих пор танцевали мерцающие оранжевые и чёрные пятна. Скользили по его лицу. Прядь белоснежных волос упала Малфою на лоб, и он сузил глаза, внимательно рассматривая Гермиону.              Взяв её руки в свои, он прижал их к столешнице у её головы и снова принялся целовать её губы. Гермиона погрузилась в зачарованный ступор. Малфой отпустил её запястья, и она запустила пальцы в его волосы, заставляя его выдохнуть, словно она тонула, а он пытался её спасти. Она даже не замечала, чем заняты его руки, пока не ощутила дуновение воздуха на оголённой коже ног, и поняла, что он задрал полы униформы наверх. Её сердце принялось отбивать стаккато. На ней не было трусов. У Гермионы не было никакого нижнего белья уже несколько лет — ещё один из тысячи унизительных уколов. Если Малфой вдруг перестанет целовать её и отстранится, то и сам это заметит. Ему будет видно всё. Гермиона обхватила ногами его талию, чтобы предотвратить это, будто могла как-то запретить ему делать что он хочет.              Малфою, кажется, понравилось её действие, если судить по тому, как он прижался к ней своими бёдрами, но оно тем не менее не помешало ему оставить её губы и начать прокладывать дорожку ниже по телу. На какой-то — удручающе короткий — миг он отвлёкся на её грудь, принявшись покусывать соски. Ему потребовалось около пары секунд на выяснение, что это доводило Гермиону чуть ли не до исступления, и ещё секунды три на то, чтобы, по всей видимости, отложить это в памяти.              Его язык прошёлся по нижним рёбрам, а затем Малфой внезапно пересёк большое пространство, покрытое тканью, и оказался лицом к лицу с её промежностью.              Это вызвало невыносимое смущение.              Гермиона приподнялась на локтях, но его большая ладонь на её груди тут же толкнула её назад. Она попыталась сомкнуть ноги, но Малфой второй рукой поставил её стопу на край столешницы. Так Гермиона раскрылась на его обозрение ещё больше. Малфой осторожно убрал руку с её груди, и Гермиона вдохнула, чтобы что-то сказать. Но прежде чем она успела, его большой палец прошёлся от её входа к клитору, собирая липкую влажность, свидетельствующую о её возбуждении, и слова превратились в удивлённый возглас, а протесты канули в небытие. Малфой с восхищением растёр смазку между пальцами и перевёл взгляд на Гермиону.              — Для меня, Грейнджер? — протянул он невыносимо покровительственным тоном.              Голос у этого мудака был таким самодовольным, что ей захотелось пнуть его в лицо. Малфой явно прочитал это желание в её глазах и, спеша ей помешать, наклонился и повторил языком тот же путь, что только что проделал его большой палец.              Гермиону словно ударили током, и её спина непроизвольно выгнулась.              Малфой вернул её в прежнее положение, надавив рукой на живот, и произнёс лишь:              — Скажи мне остановиться, если захочешь, — а затем повторил своё действие.              Гермиона не смогла бы ничего сказать, даже если бы от этого зависела её жизнь. Все мысли улетучились из головы.              Малфой прижался к ней губами, вобрал в рот её клитор и внезапно пососал его, одновременно лаская языком. Гермиона попыталась податься ему навстречу бёдрами, помогая себе ногами, и Малфой крепче обхватил её лодыжку, продолжая надавливать второй ладонью на живот. Руки Гермионы до сих пор так и лежали по бокам от её головы, где он молча приказал им остаться, и она снова прижала одну из них ко рту, а второй попыталась за что-то уцепиться, но рядом не было ничего, кроме неподатливой поверхности столешницы. Она не могла нащупать даже края, за который можно было бы держаться.              Она чувствовала себя невероятно уязвимо. Она ощущала горячее дыхание Малфоя на своей чувствительной коже и напрягала бёдра, пока его язык продолжал кружить, скользить, ласкать. Она попыталась подавить стон, который грозил вырваться из-под её ладони.              Рот Малфоя переместился к её входу, и он прошёлся по нему широким мазком языка. Он услышал её стон. Теперь он пытался выудить из неё ещё больше. Он провёл языком вокруг и дразняще скользнул кончиком внутрь. Когда он проник глубже, Гермиона издала ещё один сдавленный звук, и Малфой сделал так ещё раз. И ещё раз. Она уже тёрлась бёдрами о его подбородок (против каких-либо доводов рассудка) и прижала обе ладони к лицу, закрыв глаза, а затем обхватила одной рукой свою шею. Малфой снова вернулся к её клитору, продолжая целовать и посасывать.              На кухне было слишком тихо, ужасно тихо, и баланс выравнивали лишь звуки дыхания, сердцебиения и потрескивающей древесины. Ничто не могло заглушить стоны, которые рвались наружу, но она не могла позволить себе их издать.              А потом к её входу прижался палец Малфоя, и она прикусила ладонь, распахивая глаза, и уставилась на едва различимые очертания потолка кухни над собой. Малфой ввёл палец внутрь, продолжая посасывать клитор.              Гермиона надавила пальцами на своё горло. Малфой следил за ней взглядом. Она видела, как до него доходит смысл её действия, и его серые глаза потемнели.              Ей оставалось совсем немного. Она отчаянно, неумолимо приближалась к оргазму, который до этого достигала только наедине с собой.              Гермионе сложно было уложить у себя в голове, насколько приятно это ощущалось. Было нечестно, что в мире существовало что-то подобное, а она прежде никогда этого не испытывала. И скорее всего никогда больше не…              Её мозг выбирал самые неподходящие моменты для умозаключений. Она едва могла удерживать в голове мысли, но вдруг среди нарастающей волны удовольствия возникла одна, довольно чёткая. О сказанном Малфоем ранее.              Мир не чёрно-белый, Грейнджер. Можно одновременно хотеть что-то и ненавидеть себя за это.              В тот момент его слова казались странными, особенно из-за того, как он на неё посмотрел. Но теперь у Гермионы не осталось ни малейших сомнений, что он говорил про неё. Про то, что сейчас происходило.              Он хотел её. И не хотел хотеть.              Ей хотелось узнать почему. Из-за того, что она магла? Малфой заявлял, что не особо ведётся на пропаганду, но вдруг он на самом деле думал, что она грязная? Думал, что немного поваляется в грязи, а потом вытеснит из своей головы воспоминания об этом?              И почему именно сегодня? Что такого произошло, что сподвигло его на это? Почему она лежала полуголая на столешнице с его языком между ног?              Гермиона попыталась вернуться к приближавшейся разрядке, но волна уже прошла мимо. Она была не способна заткнуть свои мысли даже ради того, чтобы насладиться единственным блядским моментом простого удовольствия.              Ей вдруг пришла в голову другая ужасная мысль. Возможно, Малфой хотел вовсе не её, возможно, ему просто хотелось секса. Или, что хуже, секса с кем-то другим. Он был пьян. Он был одинок. Сегодня был день его рождения. Она вспомнила унылое настроение, в котором пребывал Сириус во время своего дня рождения в марте. То, что происходило сейчас, вполне вписывалось в шаблон.              Малфою даже не дали повидаться с его больной матерью. Возможно, ему просто стало грустно и одиноко этим вечером, и вообще он бы скорее поцеловал дементора, но на его кухне весьма кстати оказалась магла, готовая ему отдаться.              Гермиона хотела его ровно так же, как он хотел её. И не хотелось ей этого так же сильно, как и ему. Это было так жалко — двое одиноких людей, которых объединяло их общее желание и нежелание.              Малфой всё продолжал пытаться доставить ей удовольствие, понятия не имея о том, что происходит в её голове.              Гермиона попыталась вернуться к наслаждению, но на его месте обнаружила огромный ком вины, который постоянно носила с собой. Посреди него были ноты раскаяния за неясные планы воспользоваться Малфоем, как солдатом и потенциальным шпионом, через ложь и манипуляции. Гермиона знала, что могла придумать множество высокопарных отговорок о том, что они находились по разные стороны баррикад. Что она была его рабыней и просто пыталась как-то восполнить дисбаланс власти. И в этом не было никаких проблем, пока ей не пришлось бы взглянуть в его глаза цвета жидкого металла и использовать его. И тогда вдруг становилось совершенно неважно, сколько оправданий она себе находила. Она не умела использовать людей.              Даже если это ни к чему не приведёт. Даже если Малфой не раскроет ей ничего полезного. Даже если она никогда не отыщет Орден феникса. Даже если она никогда не раскроет этой таинственной организации, сражающейся в секретной войне, что она спала с мужчиной, чьей собственностью была, и обсуждала с ним государственные тайны, лёжа на его простынях с плотностью ткани в тысячи нитей. Даже в этом случае она всё равно была виновата, потому что пыталась использовать его для того, чтобы отвлечься.              Гермиона ощущала себя такой потерянной. Такой разбитой душевно из-за смерти Сириуса и своего жестокого, иррационального самобичевания за то, что допустила это. Из-за ментального напряжения, пережитого в ту ночь, и насилия от Люциуса Малфоя, которое до сих пор не прожила как следует. Она почувствовала знакомый прилив горя и мысленно простонала, проклиная совершенно неудачный для этого момент. Её веки, закрытые ранее от наслаждения, остались сомкнутыми, чтобы спрятать слёзы. Но те всё шли и просачивались наружу, незаметно стекая между ресниц. Она украдкой стёрла их с лица.       

      __________________________

             Что-то изменилось. Драко почувствовал это ещё какое-то время назад, но теперь он был в этом убеждён.              Он взглянул на лицо Грейнджер, наблюдая, как она пытается скрыть то, что нельзя было спрятать.              Она часто его удивляла, и он привык, что её реакции не всегда соответствуют его ожиданиям, но был уверен, что в этот момент она не должна была плакать.              Возможно, ему стоило бы оскорбиться, но он лишь слабо ужаснулся. Существовала всего одна причина, по которой она могла бы сейчас находиться в слезах: она не хотела участвовать в том, что происходило. Несмотря на его легкомысленно брошенные слова, что она может попросить его остановиться, Грейнджер, видимо, ему не поверила.              Он выпрямился и окинул её взглядом, останавливаясь на порванной униформе, на руке, которой она прикрывала истерзанную грудь, на глазах, быстро смаргивающих слёзы, которые она тут же утирала тыльной стороной ладони, и возненавидел себя. У Грейнджер был такой вид, словно она даже не понимала, почему он остановился.              Он позволил себе забыться. Она была его собственностью. На её руке было его имя. Она оказалась полуголой на столе не потому, что хотела здесь находиться.              Грейнджер посмотрела на него с неуверенным выражением лица. Она указала рукой в направлении его до сих пор возбуждённого члена.              — Хочешь, чтобы я?..              Хотя она не закончила вопрос, было и так понятно, о чём она спрашивает, и он отшагнул от столешницы.              Его руки вокруг её горла, он кусает её соски, ласкает языком её киску. Она не кончает. Она молчит. Он проталкивает член между её губ. Она не стонет. Она плачет.              — Нет. Это было ошибкой, — в его голос просочилась жесткость, но ему было всё равно. Ему не стоило так поступать с ней. Или с собой.              Драко был рад, что она не кончила. Мысль о том, как он увидит это снова, кружила в его голове месяцами. Но довести её до оргазма, а потом обнаружить, что она плачет, было таким уровнем мазохизма, что даже он был не готов на это подписаться.              Он аккуратно спрятал случившееся в своей памяти, подписав это как провалившийся эксперимент. Воспоминания о её губах, потемневших от вина, веснушках на бёдрах и о том, какой она была на вкус, он убрал тоже, чтобы вернуться к ним позже. Он больше не пытался убедить себя, что сможет выгнать идеи о Грейнджер из своей головы. Но он также не мог оставаться тут и мучать себя дальше.              Он ещё раз посмотрел на Грейнджер, старательно держа взгляд непроницаемым, поднял пиджак и палочку. На её платье он направил Репаро, на столешницу под ней — Тергео и покинул дом точно так же, как в него пришёл.