Огни, что горят | The Lights That Burn

      VI.1. Тот, кто оказывается на поле битвы первым и ждёт противника, полон сил. Тот, кто приходит вторым и сразу бросается в бой, утомлён.                     Ноябрь 1999              Пружина капкана, в который они угодили, была сжата до предела, готовая вот-вот выстрелить. Грейнджер вряд ли подозревала о причине возникшего между ними напряжения, но наверняка его ощущала. Весь воздух пропах этой eau de тревожного предчувствия.              Веретено вращалось, наматывая пряжу с двух направлений. Изнутри Драко и снаружи.              Поначалу он думал: наверное, мне просто не стоит это замечать. Затем: наверное, мне просто не стоит пристально это разглядывать. А теперь: всё точно будет как надо, если я не дам этому имени. И что тогда? Он просто проигнорирует, что «это» высасывает из него душу подобно дементору?              Хуже всего становилось от того, что, оглядываясь на последний год своей жизни, Драко даже не мог удивиться, во что всё это вылилось. Он самозабвенно прошёл мимо каждого знака «Осторожно, путник!», мимо каждого места, где замолкали даже птицы, мимо каждого тревожного сигнала, считая себя выше этого. Теперь он мог разглядывать «это». Он мог осмотреть «это» со всем сторон, изучить каждую трещинку и несовершенство, высмеять себя из-за «этого».              И то, что он до сих пор не называл «это» прямо, было не потому, что это давало ему какое-то преимущество. Просто он был законченным трусом.              Он хотел Грейнджер. Он хотел её слишком сильно. Он хотел целовать её, вылизывать, хотел вытрахать из неё информацию о её имени, и проблема была в том, что на этом его желания не оканчивались. Он хотел и того, что шло после — ту часть, где он сворачивался вокруг неё и засыпал вместе с ней.              У этого уравнения могло быть простое решение. Хотя трахаться с Грейнджер было плохой идеей, а чахнуть по ней и того хуже, Драко прекрасно понимал, что зашёл слишком далеко, чтобы его остановило понимание своей опрометчивости.              Но всё усложнялось огромным разрывом во власти между ними. Драко мог хотеть обладать Грейнджер в грязном метафорическом смысле. Хотеть взять её, пометить, прорычать ей на ухо, что она его, заявить, что она не будет принадлежать никому другому, пока насаживает её на свой член. Реальность же заключалась в том, что он действительно обладал ею в буквальном, легальном смысле. От этой сложности было никуда не скрыться.              Когда он всё же пытался, то вспоминал, как она молча утирала слёзы на кухонной столешнице. Драко сомневался, что Грейнджер хотела случившегося или захочет повторения. Вообще ей могло казаться, что это входит в список её обязанностей, а Драко не мог представить ничего более отвратительного, чем стать нежелательным бременем.              Чувство вины до сих пор не прошло.              Он не был слеп. Он был уверен, что она испытывала какую-то долю интереса к нему и тогда, и сейчас. В конце концов, она поцеловала его первой.              Нет, он точно замечал интерес. Но он замечал и другое. Он замечал слишком многое.              Драко не позволил себе забыть свою самонадеянную оплошность в гостиной, где он, как вор, украл слова из её мыслей.              «Все мои планы проникнуть через его защиты, чтобы его использовать… продать душу или даже тело за возможность выудить у него информацию…»              «Мне не нравится ни одна черта его характера… Замкнутый, манипулятивный… готовый в любой момент применить ко мне физическую силу… Его основное занятие — убивать моих… Он монстр… никогда не следует забывать об этом…»              За двадцать с лишним лет он не мог и вообразить существование такого отличного, наихитрейшего наказания за его безрассудное вторжение в чужой разум.              Грейнджер могла испытывать ответное желание, но оно переплеталось со сложными мотивами, часть из которых вообще не имела отношения к Драко. В её представлении всё было не так просто, как в его.              Драко простил Грейнджер за намерение им воспользоваться — если такой концепт как прощение вообще существовал. Драко в этом сомневался: ничто не сможет искупить его собственной вины. Но, говоря по делу, он решил, что готов смириться с двуличием Грейнджер. Он принял его как ещё одну её часть, и оно нисколько не умаляло его влечения.              Но это не означало, что он забыл. Возмущение этим двуличием назойливо преследовало его, куда бы он ни шёл.              Из-за этого любые попытки флирта со стороны Грейнджер окрашивались оттенком манипуляции. Любой застенчивый вопрос становился частью сбора информации. Каждый взгляд украдкой превращался в наблюдение.              Драко хотел, чтобы она просто напрямую спросила его о том, что её интересовало. У него ничего нельзя было выведать обманом, но на данный момент он почти наверняка предоставил бы ей ответы добровольно. И, Мерлин, от этого его ёбаная голова шла кругом. Результат по сути был одним и тем же, но если в первом случае она обирала его до нитки в результате своих хитрых интриг, то во втором ей стоило просто заявиться к нему с той самой улыбкой на лице, и он опустится на колени и собственноручно отдаст ей всё, что у него имеется.              Ей нужна была информация? Ладно — правда, ему хотелось бы знать, какая. И, что важнее, для чего. Он знал, что в городе до сих пор существовали неофициальные каналы связи. Возможно, у Грейнджер ещё остались контакты с магловским Подпольем с тех времён, когда она была свободна. Обмен сведениями был затеей рискованной, если не соблюдать осторожность, но довольно распространённой.              Что ещё ей могло быть нужно? Больше удобств? Да запросто.              Но он видел все её уловки насквозь, и они были ему ненавистны. Такое поведение слишком сильно напоминало Драко его самого.       

__________________________

             Сосуществование в одном доме с Малфоем ощущалось как блуждание по лабиринту. С завязанными глазами. Где каждый час её перемещали в новую точку, и ей приходилось заново пытаться сориентироваться.              Гермиона чувствовала его присутствие на физическом уровне. Каждый раз, когда она видела Малфоя, поворачивающего в библиотеку или идущего по коридору, ей мерещилось, как он склоняется над ней. Каждый раз, когда она слышала его шаги или его голос, в её голове звучало эхо их общего дыхания и своих стонов, которые она заглушала ладонью. В воздухе искрило от сексуального напряжения.              От этого ей было неспокойно.              Порой ей хотелось поцеловать его снова, но мотивы постоянно менялись.              Контроль. Желание. Капитуляция.              Ей был дан приказ разузнать у него информацию. Задача, без сомнений, была сложной, но её можно было упростить, если бы Гермиона сдалась ему сама. Положила себя на алтарь его дурных намерений. Ведь так?              Но иногда это совсем не казалось такой уж жертвой. Гермионе нравилась власть, которую она ощущала над Малфоем. Способность заставить его дыхание участиться. Стиснуть зубы. Возбудиться. На самом деле, эта власть приносила ей наслаждение.              Иногда дело было не во власти, а в желании.              Она ощущала небольшое… неудовлетворение. И оно лишь усугубляло ситуацию. Оказалось, что мастурбация больше не приносила нужных ощущений, после того как Гермиона познала прикосновения рта Малфоя. Она сдалась после первой попытки, поэтому теперь существовала в состоянии бесконечной фрустрации, стараясь не присматриваться к его рукам, так элегантно исполняющим заклинания. К его предплечьям, где виднелся чёрный край метки смерти, когда он закатывал рукава перед чтением газеты. К капле пота, ползущей по его виску, несмотря на прохладу, когда он практиковался в магии в саду за окном.              К поразительным серым глазам, взгляд которых то обжигал, то леденил.              Эти глаза замечали абсолютно всё. Она наблюдала за ним, а он наблюдал за ней в ответ. От его проницательности её кровь вскипала. Она ощущала себя обнажённой.              Малфой был чересчур силён в этом деле. Он замечал слишком многое и не только хорошее. Он умел безупречно нащупывать слабости и обладал неприятной способностью небрежной колкостью создавать новые с лёгкостью бывалого специалиста по уничтожению.              Гермионе было сложно нащупать под собой почву рядом с ним. Его поведение продолжало всё так же сбивать её с толку: то, что он посылал противоречивые сигналы, было ещё мягко сказано.              В прошлый раз она сама поцеловала его. Её разрывали сомнения насчёт того, стоит ли ей попытаться снова. Она не знала точно, где проходила граница разлома. С какого момента всё пошло не так? Она вовсе не была мазохисткой. Ей не хотелось во второй раз подставлять себя под удар без понимания подоплёки его смехотворных перемен настроения.              Иногда все её чувства кричали о его заинтересованности. Внезапное внимание к её физическому состоянию. Неожиданный и дорогой подарок, появление которого ничего не предвещало. Огонь в его взгляде, который она успевала разглядеть за секунду, прежде чем Малфой его прятал.              А иногда она ощущала лишь его бесконечную способность к жестокости.              Он смотрел на неё, и она ощущала его взгляд как касания ладоней. А потом монета вдруг переворачивалась, и он кривил губы, чем словно наносил ей пощечину.              Все её слова, в которых можно было найти даже слабый намёк на интерес к нему, приводили к тому, что Малфой нападал в ответ с издёвкой в голосе.              Расхаживая по коридору на нижнем этаже, она вдруг вспомнила о событиях предыдущего дня: она выходила в сад в тот момент, когда Малфой возвращался внутрь. Проходя мимо, он легко задел её плечом, но даже к этому контакту она оказалась не готова.              — Твоя привычка самостоятельно тренироваться в саду появилась недавно, или ты всегда этим занимался? — спросила она ему вслед: обычный вопрос, заданный из безобидного любопытства.              — Ты довольна разговорчивая для человека, который не может сказать ничего полезного, — последовал его ответ, прежде чем за ним захлопнулась дверь.              Её словно водой окатило. Возвращаться от подарков на день рождения к неожиданным проявлениям грубости было обидно, но кроме того она не понимала причины этому поведению. Луто Лапсус, к примеру, было тщательно продуманным шагом в шахматной партии. А теперь же Малфой будто снова пытался запихнуть её в коробку, которая теперь была ей не по размеру.              Каждое их взаимодействие было пропитано той же сбивающей с толка энергией.              Гермионе было сложно сформулировать свои чувства — даже в своих мыслях. Она не могла определиться, потому что не распознавала свои эмоции. У неё был лишь набор фактов, но каждый раз, когда она пыталась собрать пазл, картинка вдруг менялась и перед ней оставалось непонятное нечто.              То, что у неё никогда не будет такой власти над ним, какой обладал он над ней, оставалось незыблемой истиной. Гермиона всё равно пыталась удержать те крохи, что у неё были, даже если половина из них была воображаемой: между ними вряд ли вновь возникнет близость с учётом того, в каком состоянии сейчас находились их взаимоотношения.              Они с Малфоем зашли в тупик. Они балансировали на тонкой грани всё сильнее ощутимого напряжения, и оба отказывались сказать другому хоть что-то, что близко приближалось к их истинным мыслям.              Настоящее взаимно гарантированное уничтожение.              Этого-то она и боялась.              Гермиона уже зашла слишком далеко. Она испытывала к Малфою желание, и ей приказали достать у него сведения. Никто из членов Ордена не давал инструкций о том, как именно ей нужно достичь этой цели, но то, что Карадок осторожно обошёл эту тему, говорило само за себя.              При этом сыграть свою роль она не могла, так что её ожидал полный крах. Она будет разорвана на кусочки колючей проволокой на стенах, которые Малфой возвёл вокруг своих реальных чувств.              У неё не было ни одного безопасного варианта.       

__________________________

             Однажды утром, читая в гостиной «Пророк», Малфой объявил, что с этого момента Гермионе нужно будет утюжить газету, чтобы его руки не пачкались краской.              Приказ был идиотским — с помощью палочки можно было за пару секунд убрать краску откуда угодно, но Гермиона была не против его выполнить. Так у неё появлялся шанс прочесть газету самой.              — Не знала, что в мои обязанности входит утюжить газеты, — слова были сказаны легко. Слегка поддразнивая. Если слушать внимательно, то можно было даже увидеть скрытую нотку заигрывания.              — Ты фамула. Твоими обязанностями будет всё, что я скажу.              Ответ был высокомерным. Жестоким. Равнодушным. Окрашенным долей злобы, нацеленной на то, чтобы поставить упомянутую фамулу на место. Место, с которого нельзя было говорить ничего похожего на флирт. Подтекст был следующим: ты зарвалась, Грейнджер, угомонись.              Гермиона смерила взглядом портрет за спиной Малфоя. О, она бы с радостью показала ему, как может зарваться, но только не здесь, так что ей пришлось раздражённо придержать язык за зубами.              Нет, к чёрту это всё. Не в этот раз. Она отпустила язык на свободу.              Она с отвращением фыркнула, чем привлекла его внимание, и Малфой оторвался от «Пророка».              — Ну конечно же, ты будешь использовать именно имперские словечки! — в её голосе проступило недовольство, но она и не пыталась его скрыть. — Фамула то, доминус сё. Это не татуировки, это стигмы, — протянула она с издёвкой. — Он не дикта… — она осеклась, бросив взгляд на портрет. Некоторые слова было опасно произносить вслух. — …сам знаешь, он император, — произнесла она со всем уважением, которое у неё вызывал этот титул. — Ни один человек в этой стране не может называть вещи своими именами.              — Вполне ожидаемо, что ты этого не знаешь, — произнёс Малфой так, словно общался с особо назойливой мухой, — но в наше время довольно нетактично говорить «раб» или «диктатор». По крайней мере, в тех кругах, где ценят тактичность.              Намёк очевидно был на её низкий статус. Что ж, Гермиона и без Малфоя была в курсе. Для этого тоже придумали специальное название. Класс Сервус.              — Никого не впечатлит то, что вы создали систему по подобию Древнего Рима. Вы ничего не добьётесь подменой понятия. Это жалко. И безнадёжно клишированно. Вы напрочь лишены воображения.              — Хорошо, в следующий раз постараемся быть более изобретательными. Хотя, согласись, и так неплохо вышло. Вас, в конце концов, победили, — Малфой снова вернулся к газете.              Гермиона с холодом взглянула на него.              — В этом нет ничего особенного и удивительного. В нём. В этом режиме. Облачение происходящего в тактичную помпезность — просто попытка нажиться на чужом успехе. Когда мир очнётся, то все прозреют, и всё как обычно закончится. Люди забывают о том, как неприглядно кончаются подобные истории, — Гермиона вздохнула и добавила себе под нос: — Что было сделано, то будет сделано вновь; нет ничего нового под солнцем.              — Снова Шекспир? — спросил Малфой, внезапно снова поглядев на неё. Словно не смог удержаться.              — Постарше, — Гермиона дерзко вскинула бровь, подначивая его что-нибудь ответить.              Малфой лишь угрюмо нахмурился, и она развернулась к выходу. Ситуация была патовая. Из-за того, что Малфой продолжал вести себя по-мудачески, её прежний запал утих, а сам он, судя по всему, не намеревался продолжать спор.              Она предполагала, что это ненадолго. Она сумела проделать трещину в плотном сгустке напряжения между ними, но они оба понимали, что это не конец.       

__________________________

             Ночь предвиделась нелёгкая, в этом Гермиона была уверена. Предчувствие чего-то нехорошего за последние дни лишь усилилось. Воздух чуть ли не искрил от статического заряда, пропитавшего беспокойную атмосферу.              Они с Малфоем угодили в дьявольские силки, которые сжимались всё сильнее и сильнее. Их постепенно притягивало ближе друг к другу, и ловушка вот-вот должна была захлопнуться, но пока продолжала душить их по отдельности.              Гермиона предвидела развязку. Она ощущала её наступление с момента возвращения Малфоя. С тех пор встречались небольшие оазисы спокойствия, когда казалось, что этого можно будет избежать, но, оглядываясь назад, Гермиона понимала, что это была лишь иллюзия.              На горизонте уже маячил грядущий шторм. Обещанный взрыв. Гермиона разрывалась между желанием сбежать и спрятаться, как добыча от хищника, и l’appel du vide — зовом пустоты, подталкивающим шагнуть в бездну. Поджечь фитиль. Покончить с невыносимо давящим напряжением.              Поймать дракона на приманку.              Малфой вполне мог считаться драконом. Он был назван в честь дракона. Воспитан как дракон. Создание свирепой ярости и ненасытных аппетитов.              Ну и пусть — в её глотке тоже жило пламя. Внутри неё горел синий огонь. Она тоже испытывала голод.              Малфоем что-то управляло. В нём скрывался волевой характер, вспыхивающий леденящей злостью, когда его выводили из себя. За его плечом стоял демон.              Но у Гермионы был свой. Однажды она уже спустила его с поводка, а сделать это второй раз будет куда проще.              Страх перестал быть убедительной причиной сохранять молчание.              «Тот, кто оказывается на поле битвы первым и ждёт противника, полон сил. Тот, кто приходит вторым и сразу бросается в бой, утомлён».              Нужный момент наступил, когда Гермиона была в саду. Она уже несколько дней проигрывала в голове тот разговор, где Малфой назвал ее фамулой. Их худшие столкновения почти всегда случались в гостиной. Но вот для взрывных схваток, накал которых нельзя было выдержать в закрытом пространстве, лучше подходил сад.              Она лежала на траве, смотря на пасмурное небо, и думала о том, что провела у Малфоев уже больше года. Она скучала по согревающему драконьему дереву. Она скучала по Сириусу. Здешняя же холодная земля будто высасывала тепло из её тела.              Как она и думала — ночь будет нелёгкой.              Она почувствовала, что Малфой вышел наружу. Скорее всего, он не предполагал, что она его услышит, значит, это начинало у неё получаться лучше. Какая пустая трата её талантов.              Гермиона тут же вскочила на ноги.              Она понеслась к нему, как метеорит, сгорая от праведного гнева, какой можно было испытывать только после многодневных мысленных препирательств с противником, который ничего не мог ответить.              — Ты прячешься от правды. Ты же в курсе, что ты трус? — на долю секунды Гермиона испытала стыд: её слова отдавали тем самым «я не договорила!», которое с десятиминутным запозданием вопила проигравшая в споре сторона. Но затем она заметила выражение лица Малфоя.              У него был такой вид, словно его застали врасплох. Это было приятно — ей почти никогда не выдавалось шанса сбить с него спесь. Но ещё казалось, будто Малфоя в чем-то уличили, будто её фраза обвиняла его в большем, чем она могла себе представить. Через мгновение все эти эмоции исчезли, скрывшись за непроницаемым фасадом, который всегда сопровождал Малфоя.              Малфой, разумеется, был не в курсе своего участия в воображаемой дискуссии, так что ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, о чём она, но, к его чести, сделал он это довольно быстро.              Он скривил губы в тонкой, угрожающей ухмылке, дарованной всем чистокровным при рождении:              — Мне кажется, ты проецируешь, милая.              Может, так оно и было. Но, может, Малфой всегда так точно угадывал, чем её можно уколоть, потому что они были похожи.              У них обоих был острый, как лезвие ножа, ум, но если Гермиона своим защищалась, то Малфой предпочитал загонять свой промеж рёбер. Он отлично управлялся с холодным оружием — обычно она замечала открытую рану, когда он уже покидал поле боя.              Но сейчас её нельзя было так просто отпугнуть.              — Ты прикрываешься идиомами. Дипломатичность тут ни при чём. Ты говоришь эвфемизмами, потому что не хочешь называть вещи своими именами.              — Грейнджер, я понятия не имею, о чём ты, но не могу представить себе менее интересную тему для обсуждений, — произнёс Малфой скучающим тоном — тем самым, который подразумевал, что она докучает ему своими мещанскими проблемами, так что ей стоит обратиться с ними к кому-то другому. Он развернулся к дому, и Гермиона не выдержала.              — Ты никогда не произносишь это блядское слово! — прорычала она. — Кажется, ты сказал его всего раз, и то мне пришлось тебя на это спровоцировать! Ты словно боишься признать, кто я есть на самом деле, — она действовала на чистом адреналине, но её тело дрожало от холода. Малфой это заметил.              Он невзначай достал из кармана носовой платок, трансфигурировал его в мантию и протянул ей.              — Я не смотрю на тебя под этим углом… — начал он.              Нет, она ему не позволит. Она выбила мантию из его рук, и та упала в грязь. Гермиона подчёркнуто втоптала её в землю.              — Да?! А под каким же углом ты меня видишь? Может, под тем, где я полуголая? На кухонной столешнице? Может, это и мешает тебе увидеть правду? — Гермиона ощущала, что в её взгляд просочился гнев вперемешку с издёвкой.              — Грейнджер… — попытался ответить он.              — Нет! — всё накопленное хлынуло из неё. — Так значит, если ты отдашь мне прямой приказ, а я его не выполню, тебе ничуть не захочется заставить меня поплатиться? Мне действительно можно просто тебе отказать? — вопрос был скорее риторическим, ведь ей был уже известен ответ. — Или, быть может, тебя беспокоит эстетичность вот этих вот штук, да? — она резко взмахнула перед ним своими запястьями. — Наверное, они тоже мешают тебе видеть меня под верным углом. Наверное, мне стоит начать бродить по дому и целыми днями только и делать, что читать твои тупые проклятые книги. Посмотрим, как на это отреагируют ваши портреты. А! — её голос звучал подобно царапанию острого предмета по доске, отчего температура вокруг будто опустилась ещё на несколько градусов. — Или тебе стоит начать платить мне зарплату! Твой отец наверняка это одобрит. Если что, можешь просто сказать ему: всё в порядке, я смотрю на неё под другим углом! — её грудь тяжело вздымалась, а в ушах стояло биение сердца. — Может, поделишься со мной, что именно ты видишь, Малфой?              И не это ли было главным вопросом? Что он на самом деле видел, когда смотрел на неё?              Его взгляд был способен обжечь. Ртуть вскипела, но голос его леденил сильнее, чем девятый круг ада:              — Есть вещи, которые ты никогда не поймёшь.              Слова прозвучали так, словно эта мысль постоянно преследовала его, и он хотел бы заставить её понести за это наказание.              — Так просвети меня.       

__________________________

             Драко мог бы привести разумные обоснования, опираясь на свои знания о прошлом Грейнджер. Мог бы терпеливо объяснить, как всё было устроено. Мог бы признать, что вообще-то мысли о ней разрывали его изнутри, и причин этому было куда больше, чем она могла себе представить. Но это открыло бы ей слишком многое. К несчастью для Грейнджер, она была чересчур умна.              Поэтому он решил вести себя как высокомерная свинья, прекрасно зная, насколько Грейнджер не терпит снисхождения.              — Меня удивляет, что до тебя всё никак не доходит. Мне жаль, что твои родители оказались слишком бедными, слишком мёртвыми и слишком маглами, чтобы суметь объяснить тебе, как устроен мир, но, вообще-то, это не моя обязанность — делать за других чужую работу, а твоя, — блять, он ненавидел свои слова, немного ненавидел Грейнджер, но больше всего ненавидел себя.              — Я прекрасно знаю, как устроен мир, Малфой…              — Как устроен мой мир, ты не знаешь.              — Что ж, тогда тебе лучше не приглашать меня на светские мероприятия, не дай бог я покажу там свою нетактичность! — последнее слово она практически прошипела.              Драко сохранял на лице ледяную маску, но внутри он сморщился от того, как она бросила в него его же слова. Если бы он поднял между ними лист пергамента, он бы уже снова смотрел в разъярённые глаза Грейнджер через прожжённые её взглядом дырки.              — Мы правда будем сейчас это обсуждать? Я никогда не смогу объяснить настолько сложные вещи кому-то вроде тебя.              — Ты говоришь так, будто я идиотка. Или обуза. Но я человек.              — Но это ещё не всё. Ты же хотела, чтобы я это сказал, так? Ладно. Ты чёртова рабыня. Ты моя рабыня. Ты моя собственность, — Драко попытался вложить ненависть в свои слова, надеясь, что вызовет в Грейнджер такое же отвращение к себе, какое испытывал сам. У него не вышло. Даже он слышал в своём голосе только отчаяние, приводящее к внутреннему опустошению. Он плевался ядом, только в итоге сам проглатывал большую его часть, и скрывать правду у него выходило ужасно. Грейнджер заметила. Он знал, что она заметила, и лихорадочно попытался придумать что-то, что предотвратило бы грядущую катастрофу. Что-то, что оттолкнуло бы её.              Драко знал все её комплексы. Она жила в мире, который не понимала до конца и никогда не сможет понять, ведь у неё не было магии. Всё вокруг неё оплачивалось валютой, которой у неё не было.              — Я заглядывал тебе в голову. И ты никогда не будешь достаточно умной, достаточно привлекательной или достаточно интересной, чтобы вызвать во мне искушение дать то, что тебе нужно, — он лгал, но его негодование было настоящим. — Ты бесполезная, грязная рабыня без магии.              Год назад Драко мог бы сказать ей то же самое и испытать лишь слабый укол совести. А теперь же, произнося эти слова, он наблюдал за собой со стороны, как человек под Империусом мог бы наблюдать за тем, как совершает суицид. Ему мучительно хотелось предотвратить это. Но он не стал.              Каждая буква вонзалась в неё лезвием бритвы, и Драко видел порезы. Он видел, как округлились её прекрасные глаза и распахнулись миловидные губы. В его сознании прочно отпечаталось воспоминание о том, каково было вызвать у неё улыбку, и он знал, что воспоминание об этом моменте точно так же врежется в память. Как мрачный антипод первого.              Грейнджер осела на землю. Драко подумал, не задел ли он её настолько, что ей стало сложно стоять, но она вдруг снова выпрямилась, и в следующую секунду он ощутил на своей щеке жалящий удар испачканной в грязи ладони.              Он заслуживал куда худшего. В этот раз он не стал смотреть ей вслед.       

__________________________

             Напряжение спало. Как будто шарик резко проткнули иголкой.              Сидя в своей спальне, Гермиона наблюдала за Малфоем из окна. Прошёл уже час с их стычки, но он до сих пор находился в саду. Какое-то время он просто стоял, а вокруг него клубился пар от его дыхания. Затем он принялся расхаживать из стороны в сторону, а вот теперь практиковался в магии, пуская агрессивные боевые заклинания в пустоту.              Грязь со щеки он так и не стёр.              Гермиона злилась на своё эмоциональное лицо, которое снова предало ёе. Она бы многое отдала за возможность холодно опустить Малфоя парой слов, но в её распоряжении была лишь правда и слишком честные глаза.              Он явно ожидал, что её сильнее всего заденут слова о том, что она бесполезна, ведь у неё нет магии. Конечно, её это задело, но, скорее, из-за всех тех маглов, которых она любила, и даже тех, которых не знала, ведь они никогда и ни за что не будут бесполезными. Для неё точно.              Малфой и не подозревал, насколько нелепо было обвинять её в отсутствии магии.              Быть может, если бы Гермиона не провела последний год за размышлением о недостатках Малфоя и о его действиях, то его стратегия бы сработала. Его коронным ходом было убегать. То же самое он делал и сейчас. По всей видимости, он вернулся насовсем, так что теперь не мог сбежать в физическом смысле, и ему пришлось придумать новый способ побега.              Что ж, Гермиона напрочь отказывалась дать ему утащить себя вместе с ним.              Она прождала ещё сорок пять минут, и тогда Малфой наконец направился в сторону дома. Она поспешила наверх, чтобы встретить его у двери на задний двор.              Заметив её, Малфой тут же натянул на лицо непроницаемую маску. Он, видимо, ожидал, что она снова бросит в него какое-то обвинение или упрёк. Или, может, что даст ему ещё одну пощечину. Гермиона испытала мрачное удовлетворение от его недоумения, когда вместо всего этого она мягко произнесла:              — Я знаю, что ты на самом деле не веришь во всю эту предвзятую чушь, которую сказал про маглов.              «И ты мудила, раз решил прикрыться этой ложью», — злобно прибавила она у себя в голове, намеренно подкладывая эту мысль поверх всех остальных.              Малфой вздрогнул, но спорить не стал.              Гермиона продолжила говорить, не давая ему времени что-то ответить: не было никакой нужды повторять предыдущий разговор, но Малфой был достаточно туп в эмоциональном плане, чтобы попробовать это сделать:              — Тебе уже слишком поздно притворяться. Этот поезд ушёл в тот вечер, когда ты сказал мне, что не ведёшься на пропаганду. Так что если хочешь выместить на мне свою злость или зачем-то меня оттолкнуть, тебе стоит найти другой способ.              У Малфоя был такой вид, словно он готовился услышать что-то неприятное.              — А теперь я кое-что тебе расскажу. И мне бы хотелось, чтобы ты выслушал молча, потому что я тебе не доверяю.              Ответом ей послужил один кивок с его стороны.              — Я открою тебе нечто правдивое. Когда Сириус умер на моих глазах, внутри меня открылись старые раны, которые так и не зажили после первого своего появления. Где-то там внутри я всего лишь поломанная, кровоточащая масса. Но… — Гермиона не знала, как лучше выразить свою мысль. — Но я рада, что ты вернулся в Лондон. Я не хочу, чтобы ты погиб. Особенно в этой бесконечной войне. Особенно во имя цели, которую ты ненавидишь.              Малфой явно был в замешательстве — прежде она не подавала виду, что через свой пьяный ступор услышала его слова. И что запомнила их. Но он продолжал молчать, как она и просила.              — Не надо… — она зажмурилась, с усилием выдавливая из себя слова, — …не надо пытаться причинить мне боль ложью. Если придётся, лучше задень меня правдой.              Снова открыв глаза, она встретилась с ним взглядом и ощутила себя так, будто летит по направлению к серым гранитным скалам. Она надеялась, что он её поймает.