Огни, что горят | The Lights That Burn

      XIII.21. Так они могут стать обращёнными шпионами, готовыми служить нам.                     Декабрь 1999              Их ссора так ничего и не исправила. Они до сих пор ходили вокруг друг друга на цыпочках, но Малфой хотя бы перестал вести себя как злобная сволочь. Не то чтобы он поймал Гермиону в момент её прыжка веры, но она до сих пор не разбилась — так и зависла в свободном падении, с интересом ожидая, чем это для неё закончится.              В основном они старались не попадаться друг другу на глаза. Гермиона успела заметить, что если так не делать, то можно было ждать серьёзных последствий. Малфой больше не терроризировал её в попытках отдалиться, но даже сейчас во время вежливых бесед они сталкивались как нож и кремень — острый клинок и хрупкая твёрдость.              Клинком они были по очереди.              Всё это осторожное дистанцирование пришло к концу несколько недель спустя — в его спальне, из всех возможных мест.              Обычно Гермиона старательно избегала этой комнаты. Честно говоря, вид его смятых простыней и морозно-осенний запах, которым были пропитаны все его вещи, не могли привести ни к чему хорошему.              Особо тщательно она сторонилась гардеробной, куда вела дверь в дальнем углу комнаты. Она уже знала, что там внутри пахнет кедром, которым были отделаны стены, и ей не особо хотелось выяснять, на какие ещё воспоминания её навеет близкое нахождение рядом с его одеждой.              Но сегодня этого было не избежать. Мэри ушла по делам, так что уборка на верхнем этаже досталась Гермионе.              Она как раз закончила заправлять кровать — боже помоги ей, даже его использованное постельное белье пахло приятно — и собиралась с духом, чтобы убрать запасные постиранные комплекты в гардеробную, когда в спальню вдруг вошёл Малфой.              Гермиона чуть не выронила бельё. Малфой до сих пор перемещался по дому невероятно тихо (ну правда, почему такой крупный мужчина не издавал своими шагами ни звука?), и хотя Гермиона научилась лучше определять его присутствие, в этот раз он застал её врасплох.              Малфой, кажется, тоже не ожидал её здесь увидеть. Какое-то время они оба просто удивлённо глядели друг на друга, охваченные всё той же неловкостью, к которой Гермиона уже привыкла. Затем она двинулась к двери в гардеробную.              — Грейнджер…              Она открыла её прежде, чем Малфой успел её остановить, и в этот раз действительно выронила свою ношу.              Когда она заглядывала сюда в последний раз, Малфой ещё не вернулся в Лондон.              А теперь он снова жил здесь, и на противоположной от входа стене висело тому свидетельство.              Устрашающая чёрная военная форма с мантией и преторианская маска смерти.              Приглушённый свет волшебных сфер, зажигаемых магией от присутствия человека, бросал отблески на серебристые грани и изгибы маски. Из-за этого её можно было хорошо разглядеть.              Гермиона бессознательно шагнула назад, обратно в спальню, и с потрясением развернулась к Малфою. Её мысли понеслись галопом. Как она могла такое упустить? Она ничего не понимала, Малфоя же не было в Англии почти весь год…              — Но ты же не… — прошептала она.              — Нет. Я не из Претория.              Его слова стали якорем. Гермиона с облегчением уцепилась за их вес.              Малфой принялся закатывать левый рукав.              — На моей руке обычная метка смерти, — сказал он, когда татуировка была обнажена. — А их метки, мортморде — как заклинание — несут в себе тёмную магию, они могут шевелиться и жечь кожу, — Малфой поднёс руку ближе к свету, будто пытаясь её убедить.              Гермиона прочистила горло и вопросительно взглянула на него:              — Тогда что это здесь делает? — она кивнула в сторону гардеробной.              Малфой вздохнул и потёр затылок, отводя глаза в сторону. Он молчал продолжительное время, подбирая слова. Гермиона даже удивилась, когда он наконец заговорил, причём вдаваясь в подробные пояснения:              — У преторианской гвардии есть определённая свобода действий, когда речь идёт о выполнении… скажем, задач, представляющих особый интерес для императора. Для этого иногда требуются навыки запугивания, умение соблюдать конфиденциальность и членство в Священных двадцати восьми. У каждого человека моего рода деятельности, который подходит под эти критерии, есть такая маска, — он указал ей за спину. — А ещё это усложняет попытки вычислить настоящих членов Претория. Анонимность в нём ставится превыше всего. Преторий — не лучший карьерный путь для тех из нас, кто предпочёл бы остаться в живых.              Об этом Гермиона уже знала. Ей были мало известны политические сплетни и домыслы, ходившие в высших кругах, но даже до неё доходили кое-какие слухи. Вряд ли можно было себе представить более лживую, склонную к предательствам и жестокости кучку психопатов, чем Преторий.              Вид Малфоя давал понять, что ему некомфортно от её нахождения рядом с маской. Он явно не хотел, чтобы она снова заходила в гардеробную, но её тянуло туда магнитом.              Там, на стене, с аурой, как у злокачественной опухоли, висел он — символ её угнетения. Маска, казалось, была пропитана тёмной магией, и в Гермионе росло чувство ужаса, но она всё равно подступила ближе. Малфой зашёл следом и нерешительно задержался у порога.              Маска была отвратительной, но что-то побудило Гермиону прикоснуться к ней. Почувствовать её незначительность. Лишить её власти. Провести пальцем по жутким глазным отверстиям, зловещей зарешечённой прорези для рта, небольшом сколе на…              Из комнаты словно выкачали весь кислород, и её голова пошла кругом.              — Каждая маска уникальна, ведь так? — слабым голосом спросила она. В ушах звенело.              Она повернулась к Малфою и вдруг почувствовала себя так, словно тонет. Как оказалось, ноги внезапно решили ей отказать, и навстречу уже летел пол, но Малфой возник рядом, помогая ей удержаться на ногах.              Его лицо оказалось прямо напротив её. Она могла различить каждую крупицу серого стекла в его радужках. Они разделили вдох на двоих.              — Да. — Это был ответ сразу на оба вопроса, из которых она озвучила лишь один.              — Ты был там тогда. Это был ты. — Солдат, который обыскал её дом. Который передал её легиону.              — Да.              — Почему?              — Почему я был там? Или почему я не стал об этом упоминать?              Солдат, который мог оставить её на верную смерть.              — Почему ты спас мне жизнь?              Малфой осторожно посадил её на пол и опустился сам в нескольких футах от неё, прислонившись спиной к двери.              Он молчал так долго, что в груди у неё завязался узел. Она знала: что бы он ни ответит, правдой это не будет.              — Пока не могу сказать, Грейнджер. Спроси меня когда-нибудь потом.              Гермиона посмотрела на него с изумлением. Он не ответил на вопрос, но и не соврал. В ней поселилось абсурдное чувство надежды. Такой вариант её устраивал. Она была больше не способна выносить его ложь, но могла смириться с неизвестностью.              — Когда ты узнал, что это была я?              Малфой провёл рукой по волосам.              — В ту первую ночь. Ты назвала своё имя. Я его помнил.              Гермиона мысленно вернулась в один из самых плохих дней в своей жизни, и между ними повисла тишина.              — Так почему ты был там? И почему ты ничего мне не сказал?              — Это, наверное, был один из худших дней в твоей жизни, — Малфой в точности озвучил её мысль. Это должно было её смутить, но в своём текущем состоянии она сочла это совпадение лишь ещё одной его странностью. — Сказать тебе, когда ты злобно махала перед моим лицом своими запястьями, что это из-за меня на них появились стигмы… Я решил, что не стоит давать тебе новых поводов меня ненавидеть.              — Малфой, — когда он снова поднял на неё глаза, Гермиона осторожно пододвинула свою ладонь к его руке, лежащей на полу, создав между ними одну-единственную точку контакта. — Я была юной, но не глупой. Я знала, каким был альтернативный вариант. Только благодаря тебе я до сих пор жива.              Малфой быстро отвёл взгляд, и Гермиона поняла, что он вряд согласен с её мнением. Но руку свою он не отодвинул.              — Я должен был достать информацию о магловских повстанцах. Императору было крайне важно быстро подавить мятеж. Преторий привлёк к этому делу всех, кого можно было. Даже восемнадцатилетних новобранцев.              Она очень сомневалась, что Малфой действительно принимал участие лишь по стечению обстоятельств, но он явно пытался скрыть, что занимается шпионажем, а она не хотела отпугнуть его от дальнейшего рассказа.              — Какой-то особой причины, по которой я проверял именно твой дом, не было. Нас распределили случайно. Было приказано вычислить убежища и возможные пути отхода. Число казнённых не соответствовало имеющимся у нас сведениям разведки.              Гермиона испытала прилив восторга: ей впервые удалось разговорить Малфоя на тему войны, пусть даже речь шла о событиях далёкого прошлого. Она отняла ладонь от его руки и затараторила:              — Ты что-нибудь нашёл? Вы искали конкретных людей или информацию в целом? И чем всё закончилось после твоего ухода? Ты знаешь какие-нибудь подробности?              Гермиона знала, что на её лице явно читался жадный интерес.              Малфой взглянул на неё, и на какое-то мгновение в его глазах промелькнуло что-то угрюмое.              Затем он вернул себе холодное самообладание.              Он взглянул на её ладонь, которая теперь лежала так далеко от его, и его рот горько скривился.              — Подробности.              И хоть вопросом это не было, Гермиона уже открыла рот, чтобы пояснить.              Малфой приподнял руку, останавливая её.              — Всё нормально, Грейнджер. Я дам тебе твои подробности, — в его голосе звучала непривычная усталость. — А что ты дашь мне взамен?              Гермиона отстранилась от него, чуть съёжившись, и попыталась это скрыть.              — А что ты хочешь?              Малфой всё равно заметил и презрительно поджал губы.              — Я хочу посмотреть, как ты кончишь. Я думаю об этом уже одиннадцать месяцев.       

__________________________

             — Чего? — красноречивость совсем покинула Гермиону, когда её поставили в такое невыгодное положение.              Секс за информацию. Этот расклад всегда был на столе. Она сморщилась от фразы «на столе» и вызванных ею ассоциаций. Чудовищно наблюдательные глаза Малфоя сузились.              Какая-то мудрая её часть видела в этой ситуации маковое поле красных флагов. Но вот другая её часть громко умоляла согласиться. Гермиона облизнула губы. Она готова на это пойти.              — Мне кажется…              — Обещаю, что не буду тебя трогать, — выпалил Малфой, словно пытаясь предотвратить отказ, которого, вообще-то, не предвиделось. Гермионе было интересно, что такого он мог увидеть на её лице, отчего решил, будто она не хочет, чтобы он к ней прикасался.              — Что? — Гермионе хотелось бы, чтобы её обширный словарный запас наконец вернулся на сцену. Она всё не могла взять себя в руки, и это начинало смущать. — Я… Ты хочешь посмотреть, как я кончу, но не хочешь ко мне прикасаться, — медленно повторила она, потому что это до сих пор не увязывалось в её голове.              Малфой надавил на виски с таким видом, будто она вызывала у него мигрень.              — Я не говорил, что не хочу. Я пообещал, что не буду.              — Ладно.              Взгляд его округлившихся глаз встретился с её. Малфой не ожидал, что она согласится.              Гермиона попыталась принять более удобную позу, но он её остановил:              — Не здесь. Там, — он указал на дверь в спальню.              — Но я только заправила тебе постель… Простыни снова испачкаются.              — Я на это и рассчитываю.              Гермиона понятия не имела, что ей на это ответить, так что просто поднялась на до сих пор дрожащие ноги. Малфой потянулся было ей помочь, но затем одумался, видимо, вспомнив, как только что заверил её, что будет держать дистанцию.              Вернувшись в спальню, Гермиона забралась на огромную кровать и разместилась в центре.              Малфой прошёл за ней следом и сел в кресло в нескольких футах, развернув его так, чтобы быть к ней лицом.              — Отсядь подальше, — приказал он ей. — К изголовью. Прислонись к нему спиной.              Гермиона опасливо послушалась.              — Приподними подол… да, вот так. А руку… да, сюда.              Малфой находился на расстоянии от неё, но это было неважно. Она всё равно повиновалась его желаниям.              Гермиона стянула с себя трусы, и Малфой одобрительно склонил голову.              Ей вдруг пришла в голову одна мысль, и она подогнула ногу. Вид у Малфоя тут же стал недовольным.              — Нет. Сделай, как было до этого.              Она слабо кивнула, не сводя с него взгляда. Её дыхание сбилось от того, что её догадка подтвердилась.              Малфой пытался усадить её в ту самую позу, в которой он застал её на полу гостиной. Это, кажется, имело для него какую-то значимость.              Гермиона задрала подол чуть сильнее, но ткань до сих пор скрывала от него то, что происходило у неё между ног, как и в сценарии, который он пытался воплотить в этот момент.              Она осторожно провела пальцем вдоль своего центра. К своему стыду, она уже была достаточно готова. Такая реакция в последнее время стала предсказуемой. Достаточно всего несколько минут послушать его голос. Понаблюдать за движениями. Ощутить тяжесть взгляда глаз цвета ртути.              Чтобы стать мокрой.              Малфой сжал рукой подлокотник.              Ладно. Всё в порядке. Она сможет. Его язык уже побывал в её киске, ничто из этого для него не ново. Но уязвимость всё равно просачивалась через браваду.              Первое касание кончиком пальца. Второе. Лёгкие покруживания, затем с нажимом. Гермиона выдохнула. Она так же пристально наблюдала за Малфоем, как и он за ней. Он неотрывно смотрел на неё в течение нескольких минут.              А потом:              — Я хочу посмотреть.              Он хотел видеть то, что заставило её начать подаваться бёдрами. Лицо Гермионы вспыхнуло. Отходим от сценария? Но тем не менее она послушалась, и его глаза принялись играть с ней в игру. Танцевать между её лицом и её рукой. Она проигрывала. Потому что сама не могла оторвать взгляда от его глаз.              Он почти не моргал. Его глаза казались бездонными чёрными озёрами — она едва могла разглядеть серый вокруг зрачков. Осталась лишь тонкая серебристая каёмка, напоминающая месяц после новолуния.              Гермиона переживала, что столкнётся с той же проблемой, которая возникла в последний раз — что одних её пальцев будет недостаточно, чтобы довести себя до разрядки — но, как оказалось, опасение было идиотским.              Это с ней делал Малфой. Её пальцы были лишь посредником.              Он сказал, что не прикоснётся к ней, и он сдержал обещание, но с тем, как его глаза следили за её движениями, как его команды управляли ею, физический контакт становился не нужен. Было неважно, находится ли он в дюймах от неё или в нескольких футах. Он оглаживал её взглядом. Он трахал её низким тембром своего голоса.              Она начала приближаться к финалу, и её уже озарил свет, маячивший по ту сторону грани. Она прижала ладонь ко рту. От этого побуждения было невозможно избавиться.              — Нет, — хрипло произнёс Малфой. — Прикуси губу.              Ох.              Она ощущала себя контролируемым взрывом. Её фундамент целенаправленно разбирали по кирпичику. Где-то внизу разливалась лава, и её внутренности постепенно расплавлялись. Её живот уже обратился в жидкость. Дальше шли рёбра. Ещё чуть-чуть, и весь каркас развалится. Она закусила нижнюю губу, и разрушительный взгляд Малфоя тут же оказался прикован к этому действию.              — Покажи мне свою свободную руку, Грейнджер, — его голос звучал как будто за сотню миль от неё.              Она подняла руку, но пальцы второй не прекращали своих движений ни на миг, кружа, надавливая, проникая внутрь, как могли бы и его.              — Положи её себе на шею.              Ох. Блять.              — Сожми горло.              Она послушалась.              По её телу прошла судорога, пятки проехались по простыням, ноги напряглись, а бёдра принялись совершенно бесстыдно подмахивать. Она запрокинула голову и зажмурилась, наконец подарив глазам блаженство спасительной темноты.              Жадно глотая воздух, она попыталась загнать его обратно в грудь, где временно образовался вакуум. На какой-то миг в комнате стало так тихо, что она задумалась, живы ли они ещё, и снова посмотрела на Малфоя.              Он молча смотрел на неё в ответ. Сердце колотилось внутри, как загнанная в клетку птичка. Оно давило на рёбра — обугленный деревянный остов её дома, недавно уничтоженного самым умелым поджигателем, которого она когда-либо встречала. Тяжёлое дыхание Малфоя вместе с едва заметным ритмичным вздыманием его груди отмеряло время. Его вставший член было отлично видно даже с кровати, но он не пошевелился, чтобы что-то с этим сделать.              Когда он наконец заговорил, голос его звучал таким же далёким и холодным, как звёзды:              — Нам было приказано найти сведения о паролях и кодовых словах, которые помогли бы просочиться к врагу. Я, как ты наверное знаешь, в твоём доме ничего не нашёл, но другим повезло больше, — речь его звучала так монотонно, словно он отчитывался перед начальством. Возможно, он действительно повторял те же самые слова, что уже озвучивал руководству. — В результате было проведено несколько рейдов, арестов и казней. Как следствие, большая часть убежищ была заброшена, а пароли — выведены из употребления. Существовало довольно распространённое мнение, что некая ячейка маглорождённых предоставляла маглам ресурсы и помощь, но подозреваемые так и не были обнаружены.              Маглорождённых так и не поймали.              Такая резкая смена в его настроении вылилась на её дымящиеся останки ушатом ледяной воды. Она с трудом удержалась от вопросов о конкретных людях: у неё не должно было быть причин интересоваться маглорождёнными, которым удалось избежать зачистки. Стараться ей не стоило. Малфой заметил выражение её лица и всё равно понял, что ей хотелось узнать.              — Тебе знакомы имена Уилл Бейли и Дирк Крессвелл? — спросил он.              Гермиона с трудом помотала головой, силясь унять дыхание. Она надеялась, что Малфой спишет это на её недавний оргазм.              Он не должен был понять, что внутри она ликовала от возможностей, о существовании которых раньше и не подозревала. Если Дитрих был жив… Нет. Гермиона тщательно спрятала эту мысль подальше, отложив её на потом. Ей не стоило думать об этом рядом с Малфоем.              В порыве алкогольного отупения она как-то упомянула ему своего наставника. Всё указывало на то, что Малфоя обучали сбору информации, и его мозг работал как ловушка. Он точно помнил её слова. Единственным утешением было то, что имя Дирк было не таким уже популярным сокращением от Дитриха — Малфой мог не заметить связи.              Она взглянула на Малфоя и осознала, что теперь он смотрел не на её лицо, а на (до сих пор!) выставленную напоказ киску, и стремительно свела ноги.              Это вырвало Малфоя из ступора, он скованно поднялся на ноги и резко вышел из спальни. Вид у него был разъярённый.              Гермиона откинулась на подушку и попыталась распутать клубок эмоций, вызвавших у неё потрясение.              Она ещё никогда не чувствовала себя такой шлюхой.              В этот момент она ощущала огромную неприязнь и к себе, и к Малфою. Её вдруг начало подташнивать, и она прижала кулак к животу. Информация того стоила.              Но.              Она сверилась со счётом только что прошедшей игры власти: между ними была ничья.              Ей бы не хотелось повторять этот опыт. Они с Малфоем продолжали кружить вокруг друг друга — как звёзды двойной системы, неизменно связанные между собой. Обречённые соприкоснуться только в результате вспышки сверхновой, когда одна из них поглотит другую.              Что же такого требовалось, чтобы физический контакт с кем-то — с ним — был простым? Безболезненным?              Гермиона подумала, что ценой этому могла быть правда.              Ни один из них не мог себе этого позволить.       

__________________________

             Гермионе пришлось прождать пару недель, прежде чем ей предоставился шанс посетить «Припасы грифона». В этот раз встретиться с ней смогла только Лили.              Как только Гермиона вошла в каменную комнатку, то тут же спросила о Дитрихе. О том, знала ли Лили что-то о маглорождённых, избежавших оксфордширской зачистки. Разумеется, имя Дитриха всплывало и раньше, Гермиона упомянула его не раз за это лето, пока рассказывала о прошлом. Ей стоило догадаться, что, даже если он и был жив, Орден ничего не знал о его местоположении. Но из-за оптимизма эта мысль вылетела у неё из головы, и щемящее чувство надежды обрушилось вновь, когда Лили с сожалением покачала головой. Нет. У них не было никакой информации.              Гермиона опустилась на пол. Этот ответ не должен был причинять ей такую боль. Всё равно последние семь лет она считала, что он, скорее всего, мёртв. Но надежда была обоюдоострым клинком, а она сжимала его в своих ладонях слишком долго. Если она не будет осторожна, оптимизм превратится в предательскую горечь или бесполезную наивность.              Она просто так по нему скучала. Ей нужно было несколько секунд, чтобы прожить ранящую часть этой тоски.              Лили села рядом. Она, кажется, поняла Гермиону без слов.              Гермиона ни с того ни с сего запустила в стену Диффиндо. Это было одно из самых болезненных беспалочковых заклинаний в её арсенале.              Она зашипела и повторила его ещё раз. Стена почти не пострадала. Лили из солидарности тоже бросила Диффиндо и сморщилась от судороги в пальцах.              Пока они обе исцеляли свои запястья, Гермиона перевела на неё взгляд и сказала:              — Дитрих говорил, что от этого-то мы и сильнее. Что чистокровные никогда не узнают, каково это — приносить жертвы ради магии.              — Мне всегда казалось это любопытным, — кивнула Лили и откинулась на руки. — Что чистая магия приносит боль. Что она забирает что-то, когда покидает тело, — она с интересом взглянула на Гермиону. — Ты знала, что раньше в каких-то культурах было принято колдовать без палочек? В плане, добровольно, а не оттого, что выбора не было.              — Нет, я… У меня не было возможности погрузиться в теорию, — с сожалением ответила Гермиона.              — Я понимаю это так: в мире существует множество различных видов магии. Среди всей этой нацистской чуши, о которой так пекутся чистокровные, затесалась идея, что магия волшебников превосходит остальные. Палочки должны быть только у них. Больше никому нельзя ими пользоваться. Вот уже триста лет как существуют законы, которые это запрещают, — Лили задумчиво склонила голову набок. — Но… мне всегда казалось это натянутым аргументом. Мы с палочками не рождаемся. Так что я считаю, что они всё… — она замялась, — …извратили. Нарушили заложенный природой порядок. Я думаю, если за магию не приходится платить какую-то цену, перед нами открываются ужасные возможности.              Гермиона издала тихий смешок, глядя на свои ладони. На свои запястья.              — Полагаю, так и есть, — ответила она. — Но в этом ведь нет ничего нового, так? Мы просто стали текущей целью. До маглорождённых были кентавры. Эльфы-домовики. Оборотни.              Лили резко взглянула на неё. Не с обвинением, а будто её вдруг осенило.              — Ты когда-нибудь встречалась с оборотнем?              — Нет, — Гермиона пожала плечами. — Я думала, что их больше не осталось на свободе.              — Верно. Для них тоже придумали своё название, как и для нас. Класс Бестиа. Звери, — выплюнула Лили. — Как будто двадцать семь дней из двадцати восьми они не являются точно такими же людьми, как мы.              — Это неправильно, — собственные слова показались Гермионе глупыми по сравнению с масштабами трагедии.              — Ты, должно быть, родилась уже после эпидемии, но вот я ещё застала времена, когда в Англии было куда больше кентавров, чем пара табунов. Их способности к прорицанию, их восприятие мира — это было прекрасно. А теперь они почти исчезли. А эльфы-домовики… Мы лучше других можем понять, каково им было. И они тоже почти истреблены, — Лили вздохнула. — Меньше всего досталось гоблинам. Они ещё нужны волшебникам, поэтому их не тронули. Миром правят две вещи: галлеоны и волшебные палочки. И раз первое чистокровные контролировать не могут, они прибрали к рукам второе.              Гермиона вскинула бровь.              — Думаю, между этими двумя вариантами я предпочту волшебную палочку.              — А кто из нас выбрал бы другой? Всё сводится к гонке вооружений. Даже с нашими возможностями. Обладание такой властью над чужой жизнью не может не пугать. Но чистокровные не способны понять, какие у этого могут быть последствия, — меня поражает, что они не замечают, как магия всегда стремится к балансу.              Гермиона расслабилась, погружаясь в течение философской беседы. Оно облегчило грусть, вызванную мыслями о её бывшем учителе.              — Я как-то об этом размышляла, — сказала она. — О балансе. Магия немного напоминает термодинамику: закрытая система, ничто не прибавляется, и ничто не теряется, она просто меняется.              Лили кивнула и добавила:              — Но с палочкой всё работает немного по-другому. Магия понимает, что человек не собирается за неё расплачиваться, поэтому сама крадёт от него кусочек. Так устроены тёмные искусства: за магию приходится приносить жертву. Вот поэтому чистокровные, которые их практикуют, либо сходят с ума, либо быстро умирают. Но вот мы… Для нас тёмная магия точно такая же, как и любая другая. За неё точно так же придется вытерпеть боль. Некоторые заклинания мы применять не станем, потому что боль будет невыносимой, но их не так много. Чистокровным этого никогда не понять. Они продолжат нас недооценивать, пока мы не заставим их за это поплатиться.              — Насколько плохо с моей стороны иногда хотеть жертвовать чуть меньшим? — спросила Гермиона с грустной улыбкой. — Мне бы хотелось научиться чему-то, что не приносило бы боль, — она сжала ладонь. — Тебе не кажется это забавным? Исцеление становится замкнутым кругом. Магия выходит, но тут же возвращается обратно. Я всегда думала, что именно поэтому лечащие заклинания не причиняют боли, в отличие от всех остальных. Ну, окклюменция тоже боли не причиняет, но она может приводить к другим неприятным последствиям, — она посмотрела на царапину от своего Диффиндо на стене. — Я бы хотела выучиться целительной магии. Я хочу знать, как помочь себе, если это вдруг когда-то понадобится. — Она вспомнила Сириуса. — Да даже… даже если это будет причинять боль, знаешь? Думаю, это хорошая причина пойти на жертвы. Я хочу научиться чему-то, что может спасти жизнь другому.              — Ты ничем не могла ему помочь, Грейнджер.              — Я знаю, — Гермиона медленно вздохнула. — Но однажды будет кто-то, кого я смогу спасти. Если буду знать, как это сделать.              Поразмыслив, Лили сказала:              — Я тоже не сильна в целительной магии, а учиться тебе придётся без палочки, если ты хочешь когда-нибудь помочь себе или кому-то другому. Неприятности случаются обычно в самые неподходящие моменты. — Она мягко улыбнулась, придя к решению. — Ладно, я поговорю с Фабианом и обсужу, что мы сможем сделать. Когда придёшь в следующий раз, мы подготовимся.       

__________________________

             Земля в саду была мёрзлой и влажной. Темнота города по ту сторону изгороди давила. В воздухе повис смог зловещих предзнаменований — наверное, окутывавшая Лондон раньше взвесь сажи точно так же тяготила лёгкие и умы.              Но зато на небе были видны звёзды.              Стоял канун Рождества, и на небе были видны звёзды.              Этого было достаточно.              Сегодня список тем для обсуждения был значительно длиннее. Поблагодарить родителей. Дать им все те же обещания, искренность которых ничуть не умалялась частотой повторения. Заверить их в том, что она продолжала идти к цели. Рассказать, что пыталась быть сильной. Поделиться своими маленькими победами и поражениями. Обратиться с молитвой к тому, кто мог бы выслушать её там, наверху.              Озвучить надежды, которые было слишком страшно формулировать в любой другой день в году.              Гермиона долго смотрела в усеянный созвездиями небосвод, а затем опустилась на землю возле боярышника, прислонилась к стволу спиной и закрыла глаза. Она скучала по драконьему дереву, но и боярышник действовал на неё успокаивающе. Сейчас этого особенно не хватало. Мороз пробирал до костей, и она дрожала, пуская в воздух облачка пара. Мэри как-то сказала, что не понимает, как Гермиона может так долго сидеть в саду, особенно зимой. И хотя Гермиона сама не могла бы найти причину, что-то неизменно тянуло её наружу, под покров ночи. Несмотря на холод. Несмотря на темноту.              Открыв глаза, она увидела на земле перед собой какой-то предмет.              Это была коробка, обёрнутая в коричневую бумагу. На ней уже знакомым почерком было выведено «Грейнджер».              Гермиона никак не могла пропустить приход Малфоя. Значит, коробка появилась благодаря Аппарео и была отправлена из дома.              Малфой продолжал править царством запутанных сигналов. Он подарил ей рождественский подарок. При этом то ли слишком злился, то ли слишком трусил, чтобы вручить его лично.              Жест был пропитан пассивной агрессией, но в то же время выражал внезапную доброту.              Не зная, чего ожидать, Гермиона собралась с духом. Под крышкой лежала коричневая ткань. Она потянула её наружу, а ткань всё не заканчивалась и не заканчивалась. Когда Гермиона наконец поняла, что это, то не удержалась от улыбки.              Мантия. Так Малфой, видимо, оставлял свой комментарий насчёт её ночных прогулок. Она была невероятно мягкой и пусть на первый взгляд казалась невзрачной, именно благодаря этому Гермиона в ней не привлечёт лишнего внимания, что было очень вдумчиво со стороны Малфоя. Гермиона до сих пор иногда скучала по своей анонимности в Восемнадцатом. По возможности трансфигурировать свою внешность, чтобы меньше выделяться. Мантия была хорошей альтернативой.              Поднявшись на ноги, Гермиона накинула её на себя и только тогда осознала, сколько же та должна была стоить. Несмотря на непритязательный вид, мантия практически гудела от магии. Согревающие заклинания, заклинания подгонки размеров и чары против спотыкания на подоле. С учётом того, что настолько качественные и настолько волшебные предметы одежды обычно выглядели куда более стильно, эта мантия наверняка была сделана по личному заказу.              Гермиона вдруг заметила, как в коробке что-то блеснуло. Она присела, ничуть не переживая о том, чтобы не запачкать новую мантию (на неё, кажется, всё равно были наложены заклинания для отталкивания грязи), и охнула, достав замеченный предмет из коробки.              Если первый подарок её приятно удивил, то второй совсем поразил.              По всей видимости, крайняя экстравагантность была слабостью Малфоя.              Вторым подарком оказался телескоп. Достаточно маленький, чтобы его можно было носить с собой, а его проницающая сила благодаря магии была такой большой, что он мог бы посоревноваться с магловским из королевской обсерватории в Гринвиче. Этот телескоп был не из тех, какие покупали чистокровным детям в школу. Он был выполнен искусно, отображал подписи небесных тел и наверняка стоил чрезвычайно дорого.              Они с Малфоем не говорили о звёздах с той самой ночи больше года назад, когда Гермиона упомянула Элтанин. Малфой либо пытался напомнить ей об этом разговоре, либо наблюдал за ней достаточно пристально, чтобы понять, почему она любила смотреть на звёзды. От обоих вариантов голова шла кругом.              И он просто подсунул ей этот подарок, не сказав ни слова.              Так. К чёрту.              Она убрала телескоп в карман мантии, расширенный заклинанием, схватила пустую коробку и решительно направилась внутрь. Она взбежала по лестнице, поднимаясь в единственную комнату в спящем доме, где ещё горел свет.              Малфой сидел у камина в своей в спальне, но, как только она вошла, тут же с недоумением поднялся на ноги. Его неприступный вид Гермиону ничуть не отпугнул, и она метнулась к нему,              Схватив Малфоя за ухо, она заставила его наклониться ниже, что потребовало некоторых усилий ввиду его упрямства и разницы в росте.              — Не глупи, — прошептала она ему на ухо. — И спасибо.              Обхватив его лицо ладонями, она его поцеловала — крепко и коротко, вместо тысячи невысказанных слов.              — С Рождеством, Малфой.              Она тут же покинула спальню, чтобы не дать им обоим всё испортить. Из-за своего ухода она не заметила промелькнувшее на его лице выражение, способное разбить сердце.