О природе фотона

У Харриса необходимость в будильниках давно исчезла — примерно после первого курса. Но утром он просыпается всегда, и вовсе не от трели часов, а от еле уловимого шума с кухни. Юноша не может полностью утверждать, что сон у него чуткий, но мерные помешивания ложечкой всегда вытягивают его из дрёмы и заставляют идти к источнику звука. Видимо, это уже что-то вроде рефлекса, выработанного за долгое время совместного проживания. Стоило двери жалобно скрипнуть, как тепло спальни моментально исчезает, сменяясь холодом, идущим из коридора. Харрис медленно выплывает из собственной комнаты, шлепая босыми ногами по ещё не успевшему нагреться полу. К ступням липнет что-то белое и рассыпчатое. — Выглядишь неважно, — констатирует Саймон, продолжая с особой аккуратностью размешивать чай. И тут же, едва Харрис переступал порог кухни, случалось каждодневное чудо: шум столового прибора исчезал, и Саймон открывал в себе способность перемешивать чай бесшумно. — Ты мне это каждое утро твердишь. Не надоело ещё? В ответ — тишина, которой Харрис уже не удивлялся. Юноша садится напротив и отточенным движением придвигает к себе одну из чашек, обхватывая её двумя руками. Нагретое стекло нещадно обжигает кожу, но Харрис не спешит одергивать руки. Кухня в их квартире ему никогда не нравилась — выглядела она крайне неестественно и отталкивающе из-за многочисленных белых оттенков. Харрису думается, что в каком-то смысле именно они вдвоём в этом виноваты: если другие комнаты были более обжитыми и выглядели не так мертво, то до кухни руки у них так и не дошли. Саймон выказывал намерение комнату облагородить. Принёс однажды уйму комнатных растений и разместил их на подоконнике. Горшки, все без исключения, были белыми. Правда, растения в квартире прожили недолго и вскоре завяли. Саймон, порой из-за слишком плотного графика, забывался. А забывчивость вела к отсутствию ухода за цветами. Харрис особо занятым не был, но просто растения не любил и поэтому за ними не ухаживал. Зная, что на кухне его поджидают эти увядающие уродцы, он туда намеренно не заходил. Через две недели остатки растений выкинули. Но белые горшки так и остались стоять на подоконнике. — На улице сегодня заметно теплее. Не то, что вчера. Ты, кстати, не замёрз, когда бегал по своим очень важным делам ночью? Харрис давно подметил, что Саймон довольно странно и атипично воспринимает погоду. Сегодня, если верить прогнозу, было гораздо холоднее, и тёплых деньков больше не предвиделось. Дальше — только хуже и холоднее. — Еле вернулся назад. Думал, замерзну насмерть, а нет. Не вышло, — юноша отодвигает кружку и прижимает колени к груди, по-детски взобравшись на мягкий стул. Как же в этой квартире не хватало отопления. Наверное, в общежитии тоже есть свои плюсы. Например, не нужно платить за коммунальные услуги. Харрис, конечно, за них не платит, но само их существование его раздражало. — Расслабься, и не будет так холодно, — изрекает Солус и с видом педанта начинает нарезать яблоко. Маленький кусочек падает в кружку с чаем и медленно идёт ко дну. Ступня, голая и ледяная, сама тянется вперёд и ложится на тёплую фланель чужих штанов. Под пальцами чувствуется твёрдый коленный сустав. Харрис делает резкий толчок, вкладывая в это движение всё своё раздражение и недовольство. — Тебя слушать — себя не уважать. Придержи свои советы для кого-то другого. — А разве есть кто-то, кому я могу их давать? — Ты ведь важная шишка в управлении нашей общаги. Там столько студентов, столько подопытных… Что тебя не устраивает? К горлу медленно, но верно подступает ком тошноты: то ли от недосыпа и раннего пробуждения, то ли от глотка терпкого кофе натощак. — Это просто формальность. Я даю минимум советов и рекомендаций тем, кому они нужны. Харрис понимал, что Саймон привирает, поскольку его страсть всем указывать было очень трудно не заметить. Юноша это не только замечал, но и ощущал в полной мере. Удивительным образом обнаруживались странные вещи: незнакомый шарф с прилагающейся к нему запиской. «Сегодня ветрено. Надень шарф». Почерк аккуратный. Видимо, Саймон не торопился, когда писал эти слова. Или же, в те дни, когда Джон просыпался один в квартире, на кухне можно было обнаружить небольшую миску с фруктами и рядом стоящий кофе. Харрис никогда не завтракает. Утром вообще кусок в горло не лезет. И ведь Саймон об этом прекрасно знает, но почему-то всегда оставляет на столе эти несчастные фрукты и кофе, к которым так никто и не притрагивается. И так — каждый день. Саймон прекрасно знает, что юноша спит с открытым окном — в холодном помещении легче заснуть. Но утром оно оказывалось всегда закрыто. Всё дошло до того, что перед порогом своей спальни Джон стал оставлять небольшой слой талька. В первую ночь тальк остался нетронутым, а окно всё равно было закрыто. Никаких улик не было. Во второй раз Джону показалось, что удача ему улыбнулась: на тальке отпечатались следы. Но это оказалось не более чем насмешкой — следы были кошачьими. Кошек в квартире никто из них не держал. Невозможность поймать Солуса на месте преступления сводила с ума и раздражала даже больше, чем само вторжение в его спальню. А ведь Джон старался быть внимательным. Особенно к мелочам, которые могли выдать нарушителя. Харрис специально ставил книги на полку под определённым углом, чтобы понять, прикасались к ним или нет. Он нарочито криво оставлял подушку на постели, потому что знал — Солус мимо беспорядка не пройдёт. Обязательно поправит. За последние месяцы Харрис даже научился запоминать расположение пыли в собственной комнате. Но все эти ухищрения не приносили никакого результата. Утром все вещи лежали на своих местах, и создавалось впечатление, что их даже не трогали. Саймону нечего было предъявить. Он слишком хорошо заметал следы — настолько хорошо, что в голове юноши поселилась тревожная мысль: Саймон раскусил, чем Джон промышляет, и теперь просто играет с ним, зная все его методы. На все прямые претензии Саймон лишь озадаченно качал головой и находил что-то в своё оправдание. В конце концов, всё сводилось к тому, что лучше бы Харрис на пары ходил с таким же усердием, с каким он по квартире разносит всякий мусор. Джон удивлялся тому, как Солус в любой ситуации умудрялся сделать виноватым именно его, а сам выходил сухим из воды. Оставалось только выжидать момента, когда он сможет поймать своего друга с поличным. Тогда уж тот не отвертится. Наверное. И всё же съезжать отсюда не хотелось: даже несмотря ни на что, Саймон оставался хорошим соседом и, что немаловажно, интересным собеседником. И как бы ни хотелось это признавать, все эти действия, подносимые в обёртке заботы, в редких случаях Харрису и впрямь были полезны. — Иногда лучшее решение — просто промолчать. — Вот именно, что иногда. Не думаю, что моя помощь вредит студентам. Тем более, если они сами ко мне обращаются, это о многом говорит. Харрис качает головой. Это была абсолютная неправда. Обращались к нему из чистой вежливости, просто чтобы не обидеть или поддержать спонтанный диалог. Джон, разумеется, почти никогда не сталкивался с картиной помощи студентам, но все равно был убежден, что советы Саймона бесполезные. Иногда Джон поражался чужой наивности и слепой вере в собственную важность. — Сегодня опять пойдёшь помогать бедным и обездоленным студентам, которые без тебя и шагу сделать не могут? — В спину ударил сквозняк, и комната наполнилась утренней свежестью. Было удивительно: почему Саймон не закрывал окна в других комнатах, но в спальню Харриса настойчиво заходил каждую ночь? От дуновения ветра футболка съехала куда-то в сторону — к плечу. — Нужно будет проверить вентиляцию в общежитии. На неё стали частенько жаловаться. И к тому же нужно будет помочь парочке студентов с заселением, — мужчина подвинул миску с фруктами ближе к юноше. На кухне раздался неприятный на слух скрежет. — Можешь поехать со мной. Харрис машинально потянулся к переносице, чтобы поправить очки и продемонстрировать взгляд, полный скепсиса и недовольства. Но на лице не было ни оправы, ни стёкол. — О, нет! Избавь меня от этого. Я как-то не горю желанием чистить всякие вентиляции. Я тебе не какой-нибудь там трубочист. — Тебя вентиляцию никто чистить не заставляет. Юноша все эти уловки знал. Стоило ему хоть на секунду прислушаться к уговорам Саймона — и обратной дороги уже не было. Сначала Солус всегда уверял, что Джон просто составит ему компанию и ни о какой работе речи не идёт. Но стоило юноше переступить порог общежития, как его тут же припахивали к работе. — Вот только не начинай. Я знаю, к чему это всегда ведёт. Ты помнишь недавний обход по комнатам? — Не делай вид, что ты вообще что-то сделал, — Джон от возмущения чуть не поперхнулся кофе и бросил на мужчину недовольный взгляд. — Я тебя попросил обойти всего один этаж. А ты что сделал? Заглянул всего лишь в три комнаты! — Я ведь всё равно их обошёл. Да и вообще, как у тебя желание остаётся заниматься чем-то подобным? — Это моя обязанность, Джон. — И тебе это нравится? — А по-твоему, гораздо лучше сидеть всё время в четырёх стенах? В практически полной изоляции? Знаешь, это верный способ лишиться рассудка. Харрис фыркнул и сделал ещё один глоток. Кофе, как ни странно, был вкусным. Спасибо за это, конечно, Саймону. — Если не проверишь, то и не узнаешь наверняка. Я всё равно не понимаю, каким образом ты не устаёшь от всей этой студенческой суматохи. Мужчина в это время откладывает нож в сторону. Фрукты, идеально нарезанные, теперь покоились в керамической менажнице. — С этим ритмом жизни я как-то и не успеваю задумываться об усталости. — То есть делаешь всё на автомате? — не унимается Харрис. — Можно и так сказать, — отвечает мужчина и проводит подушечкой пальца по ребру кружки. В лучах изредка мигающей лампы керамика отдает тёплой, болезненной желтизной. — На автомате, значит… Разве есть смысл смещать фокус со своей жизни на чужие? Тогда на себя времени совсем и не останется, — с пренебрежением бросает Харрис и снова обхватывает обнажённые колени, прижимая их к груди. Надо бы одеваться теплее. И сменить эту растянутую, прозрачную футболку на что-то более приличное и презентабельное. — Твой фокус только на тебе и сосредоточен, — в голосе мужчины не было ни осуждения, ни раздражения, но юноша инстинктивно сжимается ещё сильнее. — И что с того? Разве это лучше? — Я говорю не об этом. — Нет, Джон, как раз об этом ты и говоришь. Ты во мне видишь исключительно альтруиста, который днями напролёт думает только о том, как помочь всем и каждому. А сам-то что? Сидишь в этой квартире круглые сутки, и дай бог если на улицу выйдешь. Запах цитрусов и сладковатый аромат яблок смешивались, образуя тошнотворную композицию в комнате. Воздух на кухне, по ощущениям Харриса, сгустился, а само помещение с каждым точным словом Солуса сжималось. Вечно высокий и недосягаемый потолок теперь казался запредельно близко и всей своей тяжестью давил на темечко. Стало душно, хотя из до сих пор открытого окна нещадно дул холодный поток воздуха. Рука машинально потянулась к менажнице, и пальцы нащупали чуть влажную кожицу фрукта. Джон с удивлением понял, что привычное утреннее отвращение к еде вдруг куда-то исчезло. Яблоко теперь казалось невероятно вкусным и притягательным. Даже тот самый комок в горле, который до этого причинял дискомфорт, отступил. — Я ни от кого не прячусь, если ты к этому клонишь. Меня устраивает мой образ жизни. Меня устраивают мои редкие вылазки. В конце концов, меня устраивает абсолютно всё! Собственный голос прозвучал чуждо и приглушённо. — Тогда почему ты цепляешься так за мой образ жизни? Вопрос Саймона повисает в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Харрис надеется, что он риторический и что оправдываться не придётся. В любом случае, он не смог бы ничего сказать, потому что не знает точного ответа. Солус, на удивление, выглядит крайне спокойно и ведет себя так, будто подобные сцены были рядовым элементом их утреннего распорядка. Ничего нового и интересного. Харрис делает ещё один глоток, чтобы хоть как-то заполнить паузу. На керамической кружке виднеются тёмные подтёки. — Потому что это прежде всего касается меня, — наконец выдавил он. — Ты знаешь, как это на меня влияет? Кофе уже остыл и был отвратительным. Меж пальцев все ещё была долька яблока. Саймон закрывает кран, неспешно вытирает тарелку и убирает её в шкафчик. Разворачиваться к студенту он не спешит. Харрис удивляется как не заметил ухода Саймона из-за стола. — Что именно? — его голос доносится из-за спины. — Мною оставленный завтрак на столе для тебя? Или может, что-то ещё? — Не прикрывайся заботой. Ты ведь без этого не можешь. Ты ведь якобы знаешь, что лучше для меня. Пальцы с силой впиваются в столешницу; боль концентрируется на побелевших кончиках. Боль была густой и ощутимой, но странным образом не приносила дискомфорта. — Лучше чтоб ты вообще не ел и помер здесь с голоду? Или слег с простудой из-за своей идиотской привычки? — в голосе наконец слышится раздражение, которое тщательно до этого было скрыто. Спина Харриса непроизвольно выпрямляется, а плечи, мгновение назад расслабленные, расправляются. — Ты врываешься в мою жизнь и устанавливаешь свои порядки, — голос срывается на шипение, а в словах сквозит яд. — Хорошо, Джон, — Саймон тяжело вздыхает, и этот раздосадованный звук будто врезался в сознание парня. — Если тебе это всё настолько не нравится, не будет больше ни завтраков, ни закрытых окон. Ни записок. Харрис должен был бы радоваться. Наконец-то полная автономия, свобода. Но почему-то слова Саймона ощущались как лезвие гильотины, готовое опуститься и разом все прекратить. Мысль о том, что эти привычные, хоть и навязчивые ритуалы исчезнут, вызывала не облегчение, а страх. — Я не этого хочу, — его собственный голос звучит непривычно робко и неуверенно. — Я совсем тебя не понимаю. Харрис сам себя не понимал. Эта душащая забота, пережимающая горло, была невыносима. Но перспектива оказаться без неё пугала ещё сильнее. Он часто с ужасом представлял день, когда Саймон наконец разглядит его по-настоящему и поймёт, что в Харрисе, в этом сгустке раздражения и гениальности, нечего опекать. Что внутри он такой же пустой и отталкивающий, как их кухня. И тогда Саймон перестанет закрывать окно. Перестанет оставлять записки. Перестанет о нём думать. Перестанет заботиться. Но это будет потом. Не сейчас. — Ты говорил, что нужно проверить вентиляции, ведь так? Во сколько мы поедем?