🔥Сжечь ведьму!🔥

      Нутро с самой первой секунды пребывания на Амфареусе кричало ей, но весомые доказательства Гвиневра получила только после нападения на Охему.              С этим миром точно что-то не так.              Достаточно прозаичное заключение — покажется многим, но не в глазах Гвиневры. В них стоял ужас и пламя горящего мира. Она смотрит на вьющийся дым над домами простых людей и видит вовсе не Амфареус. Это заключение так же мог сделать любой, кто просто бы обратил внимания на уставшую и изрядно потрепанную гостью из-за неба.              Это не укрылось и от глаз Мидеймоса. Наследный принц Кремноса закончил зачищать город от врагов и вернулся к храму, где спряталось большинство людей. Там же была и Гвиневра, правда не пряталась, а так же защищала жителей. Мидей издалека видел, как девушка тащила на себе уже явно мертвые тела тех несчастных, которым не посчастливилось успеть добежать до укрытия. И этот поступок вызывал в принце уважение к ней, как бы не оставался настороженным по отношению к гостям.              Гвиневра импонировала ему. Она не была похожа на типичных воительниц с кровью родного Каструма Кремноса, которые и могли что биться до последней капли крови. Нет, Гвиневра, без тени брезгливости, делала самую тяжелую работу. За ней потянулись напуганные люди. Вскоре она уже просто раздавала указания и искала под завалами людей. Её способности манипулировать ветром уносили за собой пыль и смрад. Она знала как повысить дух простых людей.              Но вот всё закончилось. Мидей получил неутешительную весть — Спаситель не смог сокрушить Никадора, а значит бой продолжается. Сейчас же Аглая попросила собрать всех гостей, свалившиеся им на головы, в купальнях и всё нормально обсудить. Расстроенный Фаенон передал это поручение другу. Вот так Мидей и вернулся назад, за Гвиневрой, а нашел её у изломанной пропасти, задумчиво рассматривающая огромную фигуру Кефала.              Ясная и солнечная погода совсем не вязалась с бурей в её душе.              — Тебя ждут твои друзья. Я провожу.              Но Гвиневра не спешит подниматься с обломков. Её ноги опасно свисают с края, в самую бездну. Падать далеко, внизу река, опоясывающая подножье титана. Прекрасным девам впору бояться подобного. Только Гвиневра сидела с руками в крови и измазанным другими жидкостями лице. Золотые локоны спутались, перевязаны первой попавшейся тряпицей. Да и её одежда теперь едва ли отличалась от тряпок. И всё же Рыцарь красоты остается даже так прекрасна и обворожительна. К счастью эти чары не действовали на Мидея. Он слышал шёпотки охемских воинов, их косые взгляды и молву обычных жителей. Как дети её едва ли не звали «богиней».              Все свои наблюдения Мидей обязательно передаст Аглае, но пока что он хотел сложить своё собственное мнение о ней. С теми двумя мальчишками всё было предельно ясно.              — Погибло 38 человек. Среди них 3 ребенка. Их придавило балкой в разрушаемся доме. Они были живы, когда я их нашла. Но не успела оказать помощь.              — Ты знакома с ужасами войны. Можешь не отрицать, я это вижу. Но не понимаю, от чего ты так потрясена.              — А ты за годы своей войны так зачерствел, что тебя не трогает смерть ребенка на руках?              — Ты знаешь, что я имел ввиду.              Гвиневра шумно выдыхает. Она резко поднимается, не боясь упасть в пропасть за спиной. В каждом шаге её была сталь. Нет, она не была зла, Гвиневру перекашивало от досады. В этом моменте девушка напоминала Мидею фурию, нежели деву высоких кровей.              — Будь мы за вашим небом, я бы их спасла, — заявляет Гвиневра без тени сомнения, — Единственное, во что я всегда верила, это в свои силы, но ваш мир… Смог в первый же день меня в этом разубедить.              — Даже так, ты спасла многих. Взгляни на то, как счастливы спасенные тобой. Что они говорят о тебе. Быть может ты найдешь утешение в этом.              — Нет, я найду утешение в истине. Поэтому поспешим куда ты меня собирался отвести. Где мои друзья.              Потому что Гвиневра уверенна в реальности существования только Дань Хена и Келуса. К первому она и кидается, стоило только лифту подняться в купальни Златиусов. Но не с объятиями. Гвиневра обхватывает лицо юноши грязными ладонями. Тот удивляется, но замирает, когда золотые искры посыпались с них. Это было не больно. Напротив. Боль от синяков прошла, мелкие ссадины затянулись. Это магия исцеления, способности к которой Дань Хен потерял при «рождении». Но как оказалось, имеет Гвиневра.              — Сработало? — жадно вопрошает девушка, — Раны твои исцелились?              — Ты был ранен? — тут же удивляется Келус невпопад.              Дань Хен не глупый, быстро соображает и ещё быстрее понимает, в каком положении оказались. Всё по паническому взгляду Гвиневры.              — Были мелкие царапины да синяки. Да. Да, Гвиневра, теперь я в полном порядке. Благодарю тебя за помощь.              Твердая речь Дань Хена возвращает Гвиневру на землю. Теперь и она понимает, как это выглядело со стороны. Замечает пустой взгляд Аглаи, пристальный Кастории. Мидей хмуро сложил руки на обнаженной груди. Озираясь по сторонам, девушка натыкается на Келуса, уже протягивая руку к нему.              — Ай не-не-не, спасибо! Я в полном порядке. Не стоит беспокоиться обо мне, — а сам смотрит на руки Гвиневры.              Все грязные и в чужой запекшейся крови.              Дева выдыхает из себя весь воздух. Напряжение схлынывает с её плеч. Нет, все не прояснилось, но стало легче.              Её силы всё ещё с ней.              И наконец удостаивая вниманием стоящего дальше всего от неё Фаенона, мрачные мысли клубятся в её сознании. Эта самая мрачность сталкивается с тьмой Спасителя, который несмотря на внешнее воодушевление, был в полном смятении внутри. И в этом мгновении они находят друг друга. Схожесть в уязвленности слабого места.              Но они не в том месте и не в том времени, чтобы хоть что-то сказать друг другу. От того всё объяснение Аглаи о том, что на Амфареусе вообще происходит и кто такие Златиусы, Фаенон молчал. Даже Мидей, славящийся своей немногословностью, внес большую лепту. Что принцу, разумеется, не понравилось.              — Я слышал, что она смогла тебя обойти в поединке, но ведь не отрезала язык, — начал принц Кремноса на выходе из купален, — Или ты затаил на неё обиду?              — Да какие обиды, Мидей. Вообще не в этом дело.              — Неужели? Обрадуй меня и скажи, что ты решил подумать головой!              — Я всегда ей думаю!              — Тогда скажи, что ты тоже это заметил.              — Заметил что? — уже не скрывая своего раздражения.              — Эта Гвиневра боится нашего мира. Даже не так. Что-то приводит её здесь в животный ужас.              Фаенон нерадостно улыбается:       — Не «Что-то», друг мой, а я.              Она и никогда не была трусом, но здесь всё меняется. Все надежды на простую поездку по красивым местам рушит бесконечная тревога. Её она не может выразить. Гвиневра чувствует невидимые нити, тянущиеся к одному из Златиусов. То, как Аглая легко их разделяет, должно было стать для девы последней каплей, но уверенный кивок Дань Хена придает ей сил. Гвиневра возвращает на себя королевский венец. А для королевского венца должна быть чистая голова, от того она охотно принимает предложение совершить омовение. И заменить одежду.              Удивительно быстро этот мир возвращается к привычному. Люди словно не пережили нападение самого грозного титана. Спокойно возвращаются на свои места, в горячие купальни. Гвиневра совершенно этого не понимает, но тихо наблюдает. Ей интересны помощницы Ткача так же, как и она им.              — Вы очень красивая, — повторяют девицы, смывая с кожи Гвиневры кровь и копоть, — У вас восхитительные волосы. Такие густые и здоровые. И цвет — истинное золото.              Когда теплая вода льется ей на голову, проскальзывает между потяжелевших локонов, Гвиневра уходит в транс. Она не отвечает на льющиеся в уши льстивые слова. Она не плачет от мыла в глазах. С длинных ресниц срываются капли, словно непролитые слезы. Вместе с грязью стирают оставшиеся намеки на человечность. Словно налет с мраморной скульптуры. Идеальной, но не живой.              — Мы отнесем вашу одежду портным, они починят её, — сообщает девицы боязливо отползая к выходу.              Массивные двери в её личную купальню захлопнулись. Теперь с ней остался лишь клубящийся пар и журчание воды.              Кап-кап.              Проходит одна минута, вторая, но никто не считает нужным беспокоить гостью.              Кап-кап.              Водное зеркало купальни задрожало сильнее обычного. Гвиневра делает тихий вдох для того, чтобы выдох сделать уже на дне.              Золотые локоны заполняют всю поверхность, словно не горячая вода окружала её, а именно что расплавленное злато.              Кап-кап.              Затем и волосы уходят под воду.              Кап-кап.              Тишина повисла в опочивальне Гвиневры. Лишь журчание воды и звон разбивающихся капель с потолка.              Кап-кап.              Гвиневра не всплыла.              Гвиневры вообще больше не было в этом жалком подобии тюрьмы.              Минуты сложатся в часы. Девы не поспешат приносит новое одеяние, выполняя поручение Златиуса Романтики в удержании гостьи в закрытом помещении достаточно долго, пока двое юношей проходят проверку. Аглая оставила гостью на потом, чувствуя, насколько та сильней. Загадочней.              Никто не захочет её беспокоить. Завистливые языки будут плести интриги за спиной. Изысканную одежду будут пронзать иглы и золотые нити.              И никто. Абсолютно никто. Не заметит.              Рябь.              На зеркальной поверхности чаши.              Лишь один. Безучастный наблюдатель и хранитель заметит. И то не сразу. Всё его внимание было направленно на новые переменные, силу Первопроходцев. Рыцарь красоты, идущая по пути давно умершего Эона, едва ли могла хоть что-то ему противопоставить. Сила красоты по его логике нейронов не должна была повлиять на решающий цикл.              Кап-кап.              Рябью подернулся омут сотворения.              Кап-кап.              Капли разбиваются о гладкий пол. Полные воды золотые локоны потемнели, прилипли к обнаженной фигуре, служа деве лучшим нарядом. Волны обрамляют её идеальное тело. Изгибы совершенны. Слипшиеся светлые ресницы отбрасывали длинную тень на пустой взгляд.              Шаг босых ног отдается эхом в лобби Амфареуса.              Кап-кап.              — Хм, — почти без театральщины издает эрудроид, медленно оборачиваясь к незваной гостье. Даже с закрытыми глазами они встречаются взглядами.              Гвиневра не стесняется своей наготы. Продолжает сокращать расстояние между ними. Ошибки кричат Ликургу в срочном порядке выкидывать эту переменную прочь. Банить так, чтобы она и на шаг не смогла приблизиться к его совершенному представлению.              И всё же медлит.              — Вы слишком рано, — только и произносит эрудроид.              Гвиневра усмехается краешком губ. Тени на её лице мрачнеют. Ничего от человеческого образа не осталось.              Покровы сорваны слишком рано, но Ликург смахивает оповещения об ошибках, как крошки со стола. Ему спустя столько циклов скуки и пресытившихся сюжетов преподносят такой неожиданный поворот, что будь у него сердце, оно бы обязательно выскочило из груди.              — Удача на моей стороне, — тихо произносит Гвиневра. Капли воды следовали за её мокрыми следами, — С первого раза я нашла тюремщика.              — Лучше называйте меня режиссером. Может быть верным смотрителем. Но «тюремщик»…              — Ты запер меня и моих друзей здесь. Зачем, раз ты не тюремщик?              Ликург торжествует. Несмотря на то, что гостья случайно забралась закулисы, в финальную сцену, она всё ещё не понимает общей картины. А значит основной сюжетный ход только предстоит потрясти её сознание. Об этом говорило каждое генерируемое прогнозное вычисление.              — Быть может я устал от приевшихся актеров? А вы зрители, вышедшие на сцену. Мне интересно, к чему вас это приведет.              Тем временем Гвиневра наконец подошла в плотную к эрудроиду. Ей не интересна дыра в его груди, дизайн шарниров. Она смотрела за металлическую оболочку, пытаясь отыскать хоть что-то красивое в этом убожестве.              — От тебя смердит Разрушением, — заключает с отвращением Гвиневра, — Ступившие на этот проклятый путь ничего прекрасного сотворить не смогут.              Ликург улыбается.              Попалась.              И в торжестве он разводит руки.              — Давайте поспорим, уважаемая гостья. Вернитесь на сцену и дойдите до финала моего представления. И если вы останетесь такого же мнения, я тут же вас отпущу за пределы Амфареуса. Вместе с вашими друзьями, разумеется. Если они захотят уходить.              Кап-кап.              Под ногами нагой Гвиневры собирается лужица воды.              — Нет, — раздается в лобби искусственного мира, — Ты меня так просто не отпустишь.              Сотни оповещений об ошибках вновь сотрясают суть Амфареуса. Скипетр накаляется, процесс запущен. Вычисления прокладывают ему путь истинной трагедии. Это почти как предсказание будущего. Предсказанный Ликургом финал разогрел все заспанные нейроны.              Первое трагичное стечение обстоятельств произошло именно сейчас.              У неё же в голове были совсем иные сценарии. Они искажены прожитым опытом и всепоглощающим страхом.              Страх искажает её Красоту, привлекая Разрушение.              Ликург в восторге. Перегруженный, он совершает рискованный ход. В этом цикле он играет по-крупному.              Поэтому он хватает своей стальной рукой Гвиневру за волосы. Дева сразу стала вырываться. В шарнирах так много силы, что гостья выглядит простой тряпичной куклой, нежели внеземной хтонью. Кукла, которая ломается от грубости. Насилия. Мокрые стопы скользят, оставляя синяки на коленях. Её тонкие пальцы неспособны разжать хватки на голове. Полубожественная тень сходит с Гвиневры. Её буквально вытрясают, вымывают.              Да, Ликург незаметно для самого себя становится её тюремщиком, не чурающимся пыток.              Гвиневру опускают в омут сотворения головой.              И топят.              Вода вскипела. Гвиневра хватается за бортики чаши так, словно от этого зависела её жизнь, но недостаточно сильно, раз пальцы почти ломаются. Царапины окрашивают воду в красный. Кровь у неё была обычная. Гвиневра сражается за свою жизнь со всем отчаянием. Но это не помогает. Насильник намного сильней. Суставы выкручиваются, когда Ликургу удается её тельце опрокинуть в чашу.              Всплеск.              И вновь в лобби стало тихо.              Гвиневру выкидывают, словно мусор.              Ликургу не нужно дышать, но он театрально вздыхает, утирая с лица попавшие капли. Впредь он не сведет взгляда с этой ведьмы. Слишком много она обещает.              Ведь одно её возвращение на сцену чего стоит!              Почти все в сборе. Аглая и Трибби стоят ближе всех к чаше. Перед ними парочка Первопроходцев. Позади Кастория, совершенно не представляющая, как поступить в этом допросе. И Фаенон, стремительно ступающий к гостям. Они уже стали для него если не друзьями, так достойными доверия братьями по оружию.              Кап-кап.              Вода в омуте дрогнула. Трибби удивленно покосилась на него. Что-то было не так.              Девочка перестает слушать речь Аглаи. Первопроходцы тоже замечают замешательство старшей из Златиусов. Кастория тоже замечает колебания, но иные, незнакомые. Она растерянно озирается вокруг себя.              Фаенон даже не успел рта открыть.              Он видит.              Из омута внезапно высовывает рука. Она судорожно ищет за что зацепиться. Изящные пальцы совершенно без грации вонзаются в края омута.              А затем из него вываливается Гвиневра.              Именно что вываливается, в самом уродливом смысле этого слова. С неё льется вода, её выташнивает из себя, она и есть вода. Комок золотых волос, облепивших её искорёженное тело.              Её словно через жернова перетерли.              Все тут же забывают о допросе Первопроходцев. Трибби пытается хоть как-то помочь свернувшейся в калачик Гвиневре, но может только убирать длинные золотые пряди с лица. Келус, стоило только подбежать к деве, тут же закрывает ладонями глаза. Так и застыл, пока Дань Хен, не обремененный стыдом, падает в лужу рядом с Гвиневрой. Он срывает с себя свой плащ, закрывая дрожащую фигуру, и начинает тараторить всякую умную чушь, которую Гвиневра даже при всем желании разобрать не могла.              Она лишь может хватать себя руками, поджимать колени к животу и червем ползать по знакомому полу. Но у неё получается приподнять голову. И этого оказалось достаточно.              Сквозь столпившиеся фигуры Гвиневра видит обескураженного Фаенона.              Где-то за кулисами неимоверно счастливый Ликург записывает всё происходящее. Не вычисление скипетра. Нет. Это было что-то настоящее.              То, с каким злым отчаянием смотрела на Фаенона незваная хтонь. Как её красивые губы кривятся, лицо трескается от пролегших морщин. От идеала Красоты ничего не осталось. Она корчится на полу в луже воды и копне собственных волос.              Но почему-то в этот миг слабости Гвиневра показалась Фаенону самым прекрасным существом, какое он когда-либо имел честь лицезреть.              Даже так.              Даже разбитая.              Она была прекрасна.              Как потемневшие от влаги золотые локоны блестели под светом звезд потока сотворения. Каких сил ей стоило подняться на ноги. С каким королевским величием она отмахивается от помощи и идёт, прямо так, босыми ногами, с чужим плащом на плечах.              Гвиневра обнажена в самом что ни на есть смысле. Присмотрись за морок налипшего золота и увидишь истину. Но Фаенон не понимает, что видит. Только и может держать веки поднятыми, не сметь моргать, и вгрызаться в каждый миг всеми зубами.              До первого глотка родниковой воды не понимаешь, насколько сильно тебя мучала жажда.              Фаенон сглатывает сухую слюну.              За ней бегут все. А она к нему. Зеленый плащ развивается за ней знаменем новой силы в этой бесконечной войне.              Гвиневра замахивается, стоило только сократить космические просторы между ними. Фаенон готов к удару. Не знает, за что заслужил пощечину, но он был готов.              Только вот ноги Гвиневры подкашиваются.              И она падает.              Фаенон ловит. Фигура девы ложится в его объятия идеально, совершенно. В этот миг его совершенно не заботила её нагота, пропитывающаяся водой одежда.              Лишь удивительная хрупкость, словно самая изящная фарфоровая амфора. Как хрустальный бокал. Нет. Всё это не может описать его ощущения.              Это как взять в огрубевшие и безжалостные руки хрупкий цветок.              Ему искренне страшно навредить.              Только вот этот морок хрупкости, совершенства, ничего общего с действительностью не имеют.              Фаенон полными чувств глазами смотрел на обессиленную Гвиневру на своих руках, укутанную в чужой плащ.              А на щеке Спасителя кровоточила золотом длинная царапина. Но разве способна такая пустяковая рана победить Разрушение?              Конечно же нет.