🔥Сжечь ведьму!🔥

      Опочивальня Гвиневры стала оплотом спокойствия в вихре безумных событий и битв. Глазом бури, в который он забредает бессознательно. Просто ноги повели его вслед за Первопроходцами. И вот он сидит на кресле в углу выделенных под деву покоев. В фонтане журчит вода, в полумраке поблескивает стекло светильников, а лучи света, всегда исходящие от Кефала, отбрасывали длинный луч в щели дверей балкона. Ветерок полный запаха цветов колышет газовые занавески, спускающиеся первым слоем над её кроватью.              Да, комнату ей выделили определенно роскошную. Даже на Златиусов Аглая так не расщедрилась. Келус тоже недовольно ворчит, обдирая виноград с гроздей, найденный на столе у кровати. День Хен укоризненно зыркает на друга, а тот только пожимает плечами. Гвиневра спит и никто не знает, когда она очнется. Что, пропадать винограду? Дань Хен к чужим угощениям не притронулся. У него вообще в рот крошка не лезла в сложившемся кошмаре.              Они справились с титаном Раздора. Ядро Никадора было доставлено в Охему, но спешить с испытанием не стали. Единогласно решили проведать подругу. А Фаенон поплелся за ними, подозрительно затихший стоило переступить ему порог опочивальни девы. Келус этому не придал значения, и как человек проведший времени с Фаеноном меньше его, Дань Хен принимает это за нормаль. Только вот о какой нормали вообще может идти речь, когда Гвиневра вылезла оттуда, откуда никому на Амфареусе не пришло бы и мысли в голову. Настоящая ступающая по пути Освоения. Акивили бы похлопал. Но это не отменяет проблемы.              Гвиневра рухнула без чувств и всё ещё не пришла в себя. Из-за отсутствия смены дня и ночи здесь было тяжело уследить за временем, но Дань Хен точно знал — что-то пошло не так.              Что-то вообще не так с Амфареусом.              Происшествие с Гвиневрой было сотворено не её руками. Кто-то это с ней сделал. Каждый видел её выражение лица, раны на теле, боль. А значит она столкнулась с настоящим врагом. Пускай Келус доедает хоть весь виноград. Дань Хен начнет копать в правильном направлении. На фоне врага Гвиневры проблемы Златиусов уходили на второй план.              Но он не знал, что самая настоящая проблема, первородный враг Гвиневры, сидел прямо за их спинами. Он молчаливо наблюдал сквозь газовые занавески балдахина.              Фаенон обратил внимание на то, что за время его отсутствия в Охеме её привели в порядок. Высохли золотые локоны, расчесанные до состояния шелка. Теперь на ней была одежда, тонкое белое платье традиционного кроя. Ткань стекала с её изгибов, скрываясь под пуховым одеялом. И никто не смел нарушить её покой. Со взглядом затаившейся сторожевой собаки Фаенон наблюдал за Дань Хенем, что сидел на краю кровати и водил над ней руками. По нему не скажешь, но в нем таились интересные силы. Ими он пытался выяснить причину столь долгого сна.              — Нет. Ничего не чувствую, — вздыхает тот сдержанно.              — А фто долшен? — с набитым ртом интересуется Первопроходец. Друг поморщился, но даже замечание не стал делать.              — Я не могу лечить как Байлу, но думал смогу проверить её силы. Стихии у нас общие.              — А-а-а.              Дань Хен не сомневался, что Келус ничего не понял. Ну и хорошо. Пускай занимается другими делами. У него тоже теперь есть задача — найти виновника состояния Гвиневры. По плану они должны прямо после посещения спящей красавицы направиться к вихрю сотворения, но юноша медлит. Ему не хочется оставлять товарища беззащитной. Нет, навряд ли недруг скрывается за дверью. Его волнение беспочвенно. И потому с небывалой для себя резкостью Дань Хен встает с её кровати. Взметнулись газовые занавески.              — Хватит есть! Пошли, — стук подошвы ботинок разбивает такую чарующую атмосферу, — Фаенон. Ты с нами?              — А? — подал Спаситель голос, совсем растекшийся в кресле. Слипающийся взгляд получился вполне натурально, Фаенон действительно устал, — А. Идите. Я догоню. Чуть-чуть ещё дайте подремать. Здесь… Тише всего. Сонное царство прямо.              — Ты только как наша спящая красавица не усни, ладно? — шутит Келус, спокойно оставляя Фаенона со спящей подругой в одной комнате.              Двери за Первопроходцами захлопнулась.              Тишина вернулась. Газовые занавески опустились мороком на своё место. И только Гвиневра продолжала спать.              Фаенон выглядел не лучше. Ему удается ещё держать настрой при всех. Улыбка до ушей и сверкающий взгляд. Но здесь, пока никто не видит… Усталые тени пролегли под его бархатным взглядом. Опустив голову на руку с упертым в подлокотник локтем, Спаситель бороздил чертоги разума. Все прокручивал в голове.              Келус: — Да мы сами не знаем, кто она. Гвин нам помогла на Пенаконии. То ещё забавное местечко. А ей не понравилось. Вот она и с нами поехала. На первой попутке. Правда я волнуюсь теперь. Мы когда только собирались спускаться к вам, она так обрадовалась. У неё были такие ожидания по поводу экспедиции на Амфареус… Но улыбки её здесь не видел. Не нравится ей. А мне вполне. Даже в таком мрачном месте как Каструм Кремнос.              Мидей: — Будь осторожен с ней, Спаситель. Она определенно обладает некой формой магнетизма. Мне сложно тебе объяснить. Не обессудь, но я прожил дольше тебя и таких женщин… Я встречал совсем немного. У неё доброе и сильное сердце, но всё внимание захватывает её красота. Она не пытается красоваться, напротив, это получается само собой. И оттого несчастная страдает. Красота — это обоюдоострый нож. Будь она мужчиной, из неё получился бы хороший Царь, но так как она женщина… Я не завидую её судьбе. С ней уже произошло много бед. И этот случай с омутом только подтверждает мои слова. Она притягивает к себе беды, поэтому держись от неё подальше.              Трибби: — Эх, Фаенончик. Не держи обиду на неё. Я согласна, дева пережила многое, но и наш мир её принял не радушно. Она проживала с каждым несчастным его смерть. Держала за руку и смотрела. Кого-то несла на себе. А ведь у неё нет врат, как у меня. Я глубоко тронута её поведением. Поэтому точно знаю, что госпожа Гвиневра нам друг. А что насчет твоей проблемы… Ты молодой юноша, который посвятил всего себя войне Златиусов. Уж прости за такую бестактность, но думается мне ты не искушен в любовных делах. Об этом тебе могла бы лучше рассказать Аглаюшка, но зачерствела она. Скажет держаться от неё подальше. А я напротив! Будь с ней рядом. Помогай. Ты юноша хороший, достойный. Мы тебя воспитали правильно. Будь рядом и не заметишь, как переубедишь её. Ты не похож на того, кто причинил ей боль.              — Я не похож на того, кто причинил тебе боль.              Сухие губы разомкнулись неохотно. Голос после долгого молчания охрип, словно песок меду связками перекатывается. Фаенон через сопротивление суставов поднимается с кресла. Каждый шаг — изнывающиеся мышцы. Но собственный голос расходится эхом в голове.              Я не тот, кто навредит тебе. И не наврежу.              Да. Фаенон ни за что не навредит свои друзьям. И пускай знакомство не задалось, для него Гвиневра уже друг, товарищ по оружию. Каждый, кто поднимет меч за народ Амфареуса. Во имя жизни.              Так почему? Неужели её травма настолько сильная, что она неспособна увидеть его безобидность? Это обижает. Фаенон глубоко убежден в своей праведности…              Газовые занавески балдахина качаются как волны. Между ними вклинивается Фаенон. Он со всей возможной нежностью отодвигает тонкую ткань. Та скользит по его доспехам, слишком грубым для этого антуража. И фигура его грузно опускается на край кровати. Ближе, чем садился Дань Хен.              Гвиневра похожа на героиню любовных романов, которые любила читать Кирена. Прекрасная до боли в глазах. Хрупкая, как цветок. Притягательная… К ней каждый персонаж романа был бы не равнодушен. Каждый бы дрался за её руку, благосклонность, но выберет она лишь одного — главного героя. Только видимо Фаенон не главный герой, раз свою благосклонность спящая красавица проявляет ко всем, но не к Спасителю.              Ну почему… Чем он хуже остальных?              Как минимум тем, что он сидит на её постели, под покровом балдахина, и тянет руки к спящей. Он касается хлопка рукава платья, а ощущение, словно запускает руки внутрь себя. Играет на собственных нервах. Ведет по одному, особенно растревоженному. Он мягкий и теплый. Такой нежный, беззащитный. Лишь подушечками пальцев, лишь совсем немного. Но это немного складывается во внушительные расстояния. И вот он уже на её плече. Кровать под ним скрипит, Фаенон наклоняется ближе.              Преодоление преграды одежды ощущается как отнятие невинности.              Сносящее с ног и выбивающее дух. Но Фаенону не привыкать к таким испытаниям. И от того с видом самой страшной битвы, словно битва с Никадором по новой, он опускает ладонь на шею Гвиневры. Чуть в бок, ощущая всей поверхностью её пульс. Эти вибрации пробираются в каждую клетку его тела. Резонирует с чем-то темным, глубоким.              Мы не знаем кто она, Фаенон.       Держись от неё подальше, Фаенон.       Ты не тот, кто причинит её боль, Фаенон.              В больном наваждении этот самый Фаенон сжимает руку на её шее.              Золото блеснуло в его голубых глазах.              Золото — вот что первое видит Гвиневра, когда распахивает глаза.              Ничтожное мгновение они смотрят друг на друга. Маниакальная жажда Разрушения.              Тело Гвиневры действует в отрыве от неё, как и сам Фаенон до этого. Занавески колыхнулись. Взметнулись ткани. Мир переворачивается. Фаенон утопает в мягких подушках, во всклокоченном одеяле, в мягкости. В тепле тела над собой. В трении нежной кожи о броню.              Боль. Пущенная золотая кровь вновь отрезвляет.              Шпага рассекает кожу прямо между лоскутами чокера, через солнечную татуировку. Золотая кровь заставляет солнце плавиться. Но главное — сознание Фаенона возвращается.              Гвиневра остервенело вглядывается в испуганные голубые глаза, больше не видя своего проклятья. Такой Фаенон будет сниться теперь в кошмарах на протяжении всей последующей вечности. Горло даже не саднит, настолько быстро был его импульс. Она вообще боли не чувствует, лишь барабан сердца о ребра.              — Назови мне хоть одну причину, почему я должна оставить тебя в живых.              Она видит, как лихорадочно проносятся мысли в юношеской голове. Всё. Под ней больше не то страшное нечто. Сейчас она угрожает невинному юноше, такому же напуганному, как она сама.              И всё же продолжает сжимать лезвие шпаги голой ладонью. Красная кровь медленно просачивается сквозь сжатый кулак. Она стекает по серебру шпаги так знакомо. Фаенон залипает на движении крупных капель. Алые.              — Я не знаю.              Самый честный ответ. И голубые глаза всё смотрят на неё с немой мольбой помочь. Испуг, усталость, неведение. Всё это не вяжется с желанием насилия. Гвиневра сжимает крепче лезвие, кровь потекла с новой силой. Почти стекла до золотой.              Боясь того, что могло бы получиться от смешения, Гвиневра наконец отстраняется от Спасителя. Кровь портит простыни, словно кого-то на этой кровати реально лишили невинности.              

И лишь Ликург закулисами поражается результатам анализа и скорости падения Фаенона. Получится ли с такой скоростью на этот раз разорвать бесконечный цикл?

             Но всё вновь возвращается на места, когда Гвиневра протяжно вздыхает. Обессиленная, она без контекста опускает на живот юноши, покачиваясь из стороны в сторону. Фаенон ловит. Руки вновь действуют сами, но на этот раз лишь с желанием удержать от падения. Ложатся на талию, совершенно целомудренно.              

Прогресс сбрасывается до привычных значений.

             Мрачные тени отступают прочь. Солнечный луч, сквозь прозрачные занавески, рассеянно скользит по золотым локонам волос. Он играется на её светлых ресницах, блестит в радужке глаз, как свет на водной ряби. И платье невесомое, сотканное из летних облаков и игры теней сквозь зеленую листву. А как чарующие изгибаются её губы…              — Ты удивительная бестолочь, Фаенон из Элизии Эйдос, — заявляет Гвиневра ни то смеясь над ним, ни то искренне сочувствуя. Шпага исчезает из её рук. Раненной она хотела убрать разметавшиеся волосы, но её хватает Фаенон.              На мгновение Гвиневра испугалась. Действительно испугалась. Слишком быстро расслабилась.              Но причин не было. Фаенон лишь осторожно отводит руку от белого платья и чистых волос. Свои пачкать ему не привыкать.              Фаенон пережил столько потерь, столько битв, и продолжает справляться с весом всей судьбы Амфареуса… Но собственное сердце впервые так бьется. Это больно и одновременно настоящее благословение.              Румянец Спасителя Гвиневра принимает за лихорадочный. Потому что то, как он меняется, здоровым никак не назвать.              — Согласен со всем, но сейчас нужно позаботиться о твоей руке, — тараторит поднимающийся юноша, — Кто же берет лезвие руками?!              Писк вырывается из Гвиневры, когда Фаенон её совершенно бесцеремонно стаскивает с себя. Одной рукой поднимает в воздух. И несмотря на явный жест его физического превосходства над ней, Гвиневра удерживала власть в своих окровавленных руках.              Цепи господства звенят в её голосе:       — Моя рана пустяк по сравнению с твоим возмутительным поведением!              Жаль, что эти цепи едва ли способны удержать Фаенона. Широкие шаги Спасителя тянули деву за собой.              — Да, каюсь! Потом меня отхлестаешь, а сейчас быстро к воде.              — Я тебя отшлёпаю как невоспитанного ребенка! Как ты смеешь мне указывать, что делать в моей же спальне!              — Я лишь пытаюсь сгладить свой проступок! Что плохого в том, чтобы о тебе позаботиться?              — Может, потому что я вполне могу сама о себе позаботиться?              — Ты истекаешь кровью!              Крик разбивается о спокойное лицо Гвиневры. Он отражается от стен. Звучит шумов в голове. Таким противным, неправильным. Фаенон морщится, но не отпускает её кровящую руку. Тревожно сжимает крепче, когда Гвин потянулась и второй к нему. Спаситель рассчитывал на новое сопротивление его помощи, однако получает маленькое чудо.              Алая кровь разбивает о мраморный пол опочивальни.              Гвиневре хватило одного прикосновения к своей ране, чтобы та на глазах Фаенона просто затянулась. Без следа исчезла. Только разводы крови напоминали о его проступке.       — Вот. Теперь не истекаю.              Под молчаливый шок она освобождается от хватки юноши. Как ни в чем небывало проходится по своей комнате, находит полотенце, обтирая об него руки. Она не выглядела как тот человек, которого пережевали и выплюнули. Она выглядела как дева высоких кровей, изнеженная сном. То, как Гвиневра отбрасывает золотые локоны за плечо, лишало воздуха. С каким чинным благородством она садится обратно на кровать, всю измятую, как после битвы.              Фаенону чудится, что она садится на трон.       — Видишь? Со мной всё в порядке. Что не сказать о тебе. Подойди.              — Ты…              — Подойди и покажи мне шею. Сомневаюсь, что у тебя анатомия позволяет пережить разрыв сонной артерии.              Разумеется, не переживет, но и Фаенон очень сомневается, что ситуация была настолько критичная. Лезвие шпаги лишь оцарапало, пролило пару капель золотой крови. Царапина, не более.              И всё же Спаситель поддается приказу.              И падает перед ней на колени.              Причины такой реакции ускользают от юноши. Сердце стучит в груди, разгоняя расплавленное золото по венам. И, кажется, не дотекает до мозга, раз он выдает такие ошибки.       — Ты совсем дурак? — не вопрос, это был уже вердикт, — Просто сядь на кровать!              — Мне показалось тебе так будет удобнее… — подбирает скомканные оправдания, попутно присаживаясь на указанное песто подле Гвиневры.              — Да как такое вообще могло прийти в голову?              — Нет знаю… Смотря на тебя, складывается ощущение что перед тобой многие вставали на колени.              Потянувшиеся к нему руки Гвиневры замерли на полпути. В этом движении память сотен прошлых лет. Таких глубоко скрытых от чужих глаз, но взывающие к чему-то глубже. В них страх, улавливаемый слишком очевидно. В нем боль. Кому причинили, ей или ею?              — Нет, — не своим голосом отвечает Гвиневра, — На колено — да. Но я никого не ставила на колени перед собой. Это не знак уважения, а унижения.              Фаенон жадно цепляется за каждую кроху информации о ней, но вместо удовлетворения испытывает только угрызение совести. В искупление юноша снимает с шеи полоску из черной кожи. Теперь солнечное клеймо обнажено полностью. Его пересекает золотая царапина.              За мгновение до соприкосновения её чудодейственных рук Фаенон шепчет:       — Прости.              — За что? — так же негромко. Голоса путались в газовой занавеске балдахина, рассеянном свете Кефала. Золото его крови загадочно поблескивало.              — За это недоразумение. Я не знаю, что на меня нашло. Честно.              Свет веселыми зайчиками заиграл в её повеселевших глазах. Гвиневра прячет улыбку.              — А я-то думала ты извинишься за нашу первую встречу.              — А там за что?              — Ты застал меня в далеко не самом лучшем виде. Ужасно бесцеремонно так знакомиться с благородной девой.              — Брось. Ты будешь красивой даже в обносках.              — Дело же вовсе не в том, красивая я или нет…              Вместе с тем как затягивается рана Фаенона затягивается и трещина в обороне Гвиневры. Больше нет игривой улыбки. Больше ничего нет. Совсем.              — Тогда в чем? — с долей растерянности продолжает Фаенон.              Но всё далее — лишь её искусная попытка отвода глаз.              — Рыцарь и его дама сердца должны назначать встречи и являться на них готовыми. А ты врываешься, когда тебе нужно совсем не задумываясь, комфортно даме сейчас или нет.              — Я. эм… дама сердца…              — В моем мире «дамой сердца» называют деву благородных кровей, с которой имеет дело рыцарь. Он может ей служить, творить подвиги во имя дамы сердца или просто стремиться к общей цели. И это совершенно не подразумевает чувства романтического плана.              — Получается ты моя дама сердца?              Гвин не удерживается от усмешки:       — Не думаю.              — Почему? Разве ты не хочешь тоже спасти Амфареус? Его жителей.              Но розовые мечты Фаенона жестоко разбивают неприкрытой правдой.              — Нет. Я хочу выбраться отсюда живой.              — А ты в этом сомневаешься?              — Как тут не сомневаться, когда во сне могут начать душить, — и встает с кровати, исчезая за газовыми занавесками.              — Прости…              Нет. Гвиневра не любила пустые «прости» и «пожалуйста». В них нет никакого смысла. Ни тем более с тем, кто сидит на её кровати как побитая собака. Да, Гвин верит, что Фаенону искренне стыдно. Он сам не понимает, что с ним происходит, когда Гвиневра вероломно укрывает истинную причину влечения. Да, она определенно догадывается, но с ужасом боится выяснить, что именно клюнуло на крючок её Красоты. Оно блестит золотой его крови, золотом в безумных глазах и силе его хватки.              Гвиневра выбирает новую тактику. Взывать к этой голубоглазой части. Его юношеской невинности.              — Вместо «прости» лучше загладь вину.              Голос Гвиневры звучал ведьминым заговором. Движение фигуры за туманом балдахина гипнотизировал. Лишал Фаенона воли.              — Как? — с трудом движутся юношеские губы, — Я сделаю всё, что попросишь.              — Всё не нужно, — возвращаясь спокойными шагами к нему, — Просто пообещай мне одну вещь.              — Какую?              Фаенон чувствует хруст ребер, переломанного хребта, отрывающихся крыльев за спиной. Магические слова срывают его с небес на землю, к её ногам. Ему суждено ангелом вознестись вместо солнца, но прежде, чем он всё обратит в пламя, Гвиневра втаптывает его в грязь. Забивает рождающиеся всполохи проклятого пламени.              Царица света и воздуха протягивает к нему руку. Сквозь полупрозрачную занавеску, прохладную и скользящую. Её теплое прикосновение сквозь тончайшую ткань к его раскаленной щеке. У него едва получается разглядеть её черты, но Фаенон ловит себя на том, что видит нечто иное. Настоящий облик Гвиневры. И был он чудовищно похожим на то пугающее переломанное нечто, выползшее из омута сотворения.              И всё же безбожно прекрасное.              — Не влюбляйся в меня. Противься любым мыслям обо мне. Я не та, кем кажусь тебе. Я не то, что нарисовало твоё воображение.              — Я постараюсь.              — Поклянись!              Только приказ провоцирует всплеск. Он как искра над лужей бензина, золотой кровью.              Фаенон вскакивает с постели. Гвиневра отнимает руку, занавески колыхнулись. Фаенон подберётся к ней настолько близко, насколько это было возможно. Касаясь носом полупрозрачной преграды. Его выдох колыхнул туман.              — Рыцарь не должен давать клятв, которые не сможет сдержать.              Как рябью идёт вода от разбившейся о гладь капли, так же и исчезает магия.              Когда Фаенон нетерпеливо отбрасывает занавеску в сторону, за ней уже никого не было. Только ветерок поиграл с его волосами и исчез в приоткрытой двери почивальни. Это всего лишь сквозняк.              Стыдно. Краска вновь мазнула скулы юноши. Ему стыдно за свою несдержанность, за эту позорную тягу к гостье. Ему нужно думать о том, как пройти задание Никадора. Его наверняка уже заждались, а он весь пышет жаром. Истомой.              Позор. И как теперь смотреть в её глаза?              Ни то прячась, ни то пытаясь уловить последние песчинки прохлады, которая на краткий миг способна утихомирить его жар, Фаенон падает на постель девы. Зарывается лицом в одеяло и простыни. Втягивает полной грудью аромат лилий.              Ещё немножко.              Несчастные мгновения.              Покоя.