🔥Сжечь ведьму!🔥

      Этот мир — одна большая пустышка. Так зачем его спасать? Нужно спасать живых, настоящих людей. Только теперь именно Гвиневра ощущает себя самой пустой, незначительной, и не достойной спасения пылью.       Некрасиво говорить такие жестокие вещи людям в лицо, какие бы они не были. Ничего прекрасного в гневе нет, он только изжирает все внутренности, которых у Гвиневры едва наскребется и на горсть. Она не должна была обнажать Экскалибур с целью запугать — меч должен вселять надежду и защиту.       Гвиневра в попытке сохранить себя, отстраняясь от Амфареуса, только дальше отходит от своих идеалов. Этот проклятый мир подобен трясине. Её чистое озеро превращается в уродливое губительное болото. Что она может сделать, чтобы вернуть всё на свои места?       Ей потребовалась тысяча лет, чтобы по кусочкам собрать себя из осколков витражей тронного зала. За какие-то часы Амфареус встряхнул её, вновь смешав Красивую картину в один большой след Разрушения.       Вдох. Выдох. Она должна успокоиться. В таком состоянии она ничего хорошего не сделает. Уже наворотила дел.       Ноги Гвиневры останавливаются на сочной зеленой траве. Только сейчас Гвин понимает, насколько её ноги устали от запылившегося мрамора. Как она вообще устала от Охемы, хотя толком её и не видела. Потому что как-то от неё прошло мимо, что в мраморном дворце есть такая чудесная роща, полная тени от могучей кроны прекрасного древа. Здесь вода не мощными потоками разливается в оковах мрамора и золота, а плавно качает огромные чаши кувшинок. Среди янтарных бликов и смолы древа познания тихо размышляют мудрецы. Шуршит пергамент, запечатывающий в себе умозаключения.       Здесь тишина настигает Гвиневру объятиями родного мира. До прихода Разрушения.       Кривит губы прекрасная дева от горечи.       Ведь и это место рано или поздно рухнет под натиском неизбежного. Но она слишком устала, чтобы не воспользоваться этим чарующим мгновением.       Под любопытные взгляды молодых мудрецов, Гвиневра опускается на одну из кувшинок. Туфли сиротливо бросает рядом, опуская уставшие ноги в прохладную воду. Неодобрительно ворчат старики, но шум этот Гвин оставляет позади. Она погружается в шорох листы. В движение потоков чистой воды, спокойные и нежные. В янтарные искры и тепло колонны, на которую устало привалилась. Белые полы платья стелящимся по земле туманом опустились поверх зеленой кувшинки.       Она помнит этот покой.       Гвиневра пытается себя убедить в том, что в ней ещё остались незапятнанные Разрушением воспоминания о родном мире. О том, как вместе с совсем юным Артуром они делали первые шаги в борьбе с великим тираном. Как её сила Красоты спасала жизни обездоленных и больных. Как отважно Артур, с Экскалибуром в руках, разил чудовищ. Гвиневра разделила вместе с ним мечту построить величественное государство, где у каждого будет кров и счастливая жизнь. Где будет царить справедливость и любовь. И ради неё вложила себя в руки Артуру.       — Я понимаю твоё стремление помочь всем и полностью его разделяю, но сейчас прошу тебя прислушаться ко мне. Мы привлекаем к себе всё больше внимания. По деревням новость о прекрасной деве, которая способна исцелить любые раны и болезни, распространяется как пожар. Ты представить себе не можешь, Гвиневра, что надежда делает с человеком.       Наивная Гвиневра, совершенно не знающая людей, совершенно не понимала опасений Артура, но всё же послушалась его. Она правда старалась быть осторожной.       — Будь рядом со мной. Я никому не позволю причинить тебе вред, — заверял её Артур, и Гвиневра ему верила.       Артур прорубал им путь сквозь темноту, а Гвиневра по следам Артура залечивала раны мира. Шаг за шагом они возвращали в их мир Красоту.       Она стала прекрасной спутницей юного рыцаря, всегда следующая чуть позади. Всегда прикрывала его спину. Направляла на верный путь. Но у Гвиневры слишком большое и доброе сердце, чтобы послушать жестокую правду Артура. Он знал, о чем говорил.       Это была кровавая битва с чудовищами. Замок знатного рыцаря подвергся нападению чудовищ. Жестокий король-тиран не стал помогать своему вассалу, защитники замка отбивались в одиночку. На грани поражения, когда земля пропиталась кровью насквозь, Артур и Гвиневра ступили на эту мокрую землю.       Экскалибур в руках Артура принес свет в беспросветную тьму. Замок не пал под натиском Разрушения. Но истинным проблеском надежды стала Гвиневра, нарушавшая наказ Артура не использовать свои силы.       Гвиневра спасла смертельно раненого рыцаря — хозяина спасенного замка. Ровесника Артура, только ставшего главой своего рыцарского дома. У него были темные волосы и черные глаза, но блеск в них напомнил Гвиневре проблеск звезд в самый мрачный час. И в этом она нашла что-то прекрасное.       Как и спасенный Ланселот в счастливой улыбке златовласой девы.       — Вы подарили мне больше, чем жизнь. Вы дали мне смысл её прожить достойно.       — Тогда стань нам верным другом и союзником, сэр Ланселот. Вместе мы вернём этому миру свет.       — Клянусь, леди Гвиневра.       Это был её подарок Артуру. Верные союзники и друзья, с которыми бок о бок сражался против чудовищ и тиранов. Ради их общей мечты. И олицетворением этой мечты была загадочная Гвиневра, прекрасная дева, сотканная из солнца и тумана.       Гвиневра пыталась себя убедить, что в её памяти ещё остались незапятнанные Разрушением воспоминания. О героях её мира, о подвигах и надежде. О мире, который они отвоевали вместе и построили на умирающих руинах. Только вот горло сжимается от подступающих слез. В реальность Гвин наслаждается теплым светом Кефала и нежность водных потоков, а в голове сражалась с чудовищами.       Слезинка скатывается с её закрытых глаз и дрожащих ресниц, когда Гвин вспоминает счастье, испытанное при виде 12 рыцарей, скрещивающие свои мечи над круглым столом.       — Во имя Короля Артура и Королевы Гвиневры!       Они победили тирана и смерть. Они построили прекрасное королевство, в котором больше не было чумы и страха перед чудовищами. О большем Гвиневра и не мечтала.       Какая жалость, что их счастье длилось так недолго. Хотя бы в воспоминаниях Гвиневра ощущает былое ощущение защищенности. Братства. Она была не одна. Её окружали такие прекрасные люди, отважные и добрые.       Теперь же Камелот жил только в её прокаженной Разрушением памяти.       Новая слезинка скатилась по щеке.       Но на этот раз её ловят.       Теплое прикосновение. Словно лучик солнца лизнул её замёрзшую щеку. Гвиневра разлепила мокрые ресницы. И почему-то у неё не вызвало никакого удивления, когда видит перед собой Фаенона.       — Оказывается боги тоже плачут.       Любил этот юноша ловить её в уязвимо положении, прямо как сейчас, с разбитой душой нараспашку. Надежды на тихое упивание горем разрушились волей этого настырного юнца. Гвиневре впору испытывать злость, но почему-то её нет. Гвиневра продолжает сидеть на кувшинке, с ногами в воде по колено, с привалившейся на колонну головой. И смотреть. Смотреть за игрой звета и тени в его серебреной шевелюре. В привычной легкой усмешке-улыбке. Он присел на корточки для того, чтобы быть с ней на одном уровне, но берег был выше воды, хоть и не намного.       Гвиневра понятия не имела, сколько он здесь сидел и наблюдал за ней, но это было уже не важно.       — Как видишь, — отвечает Гвин тихо-тихо.       Так же тихо Спаситель хмыкнул, смотря на влажный след на своем указательном пальце.       — Я надеюсь это не из-за слов госпожи Аглаи?       — Нет, — совершенно честно отвечает дева, — Просто немного устала. Предвосхищаю твой вопрос. Да. Я тоже могу устать. И боюсь человеческий сон едва ли способен мне помочь.       Противореча своим же словам, Гвиневра вновь закрывает глаза и старательно делает вид, словно вновь погрузилась в болезненную дрему. Но Фаенон же видит, что былого напряжения в её теле больше нет, даже несмотря на то, что перед ней была его скромная персона. И потому Спаситель с уверенностью продолжает своё дело.       — Тогда что поможет?       Повисший в шуме листы вопрос. Журчит вода между её ног. Блестит рябь под вечным солнцем Охемы.       — Честно? Не знаю.       Гвин даже глаз не открыла, но откровение почти сбивает Фаенона прямо в воду. В попытке удержать равновесие юноша вскакивает на ноги, обхватывает колонну, а второй тянется к сидящей на кувшинке девушке.       — Тогда, позволишь мне попробовать? Я знаю хороший способ восстановить силы в такие моменты. По крайней мере мне помогает.       — Ты ведь не отстанешь от меня, да? — с притворным недовольством приоткрывает глаз Гвин. Однако истинного раздражения в ней не было. В ней вообще уже ничего не было.       — Боюсь, что так. В этом деле я буду особенно настойчивым.       Дева глядит на протянутую ладонь. Её не тянутся поймать. Её не пытаются насилу поднять. Напротив, лишь предлагают выбор. В раскрытой ладони она видит мозоли от тяжелого меча. Мелкие шрамы. Как их получил? Сколько битв он прошел? Образ вымазанных в золотой крови рук вспыхивает в голове Гвиневры пугающей силой.       — Да куда же сильней… — вздыхает дева почти вымучено.              Но, разумеется, Фаенон проигнорирует все проявления Гвин. Видит, но не отступит.       — Так что? Позволишь мне составить тебе компанию?       Их взгляды наконец встречаются.       Что скрывается за этой магической красотой? Тонна желчи и боли. Почему от обычной красивой внешности так клинит мозги? А может дело вовсе не в золоте локон и фарфоре идеальной кожи?       До того, как сомнения победили Фаенона, Гвиневра вкладывает свою ладонь в его.       — Надеюсь мне это не аукнется.       С легкостью Спаситель вытягивает Гвин из воды. Капли побежали с ног на зеленую кувшинку, но дева совершенно никакого дискомфорта не испытывала. Легко и непринужденно вложила свои мокрые ступни в туфли. И так же спорхнула Гвин на твердый камень Охемы.       — Клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы исправить твой день. Считай это извинения всех Златиусов. И мои лично.       Фаенон устроит ей правильное знакомство с Амфареусом. Запоздалое и такое необходимое.       Тактика была выбрана верная. Спаситель не стал сразу убеждать гостью в реальности жителей. Напротив, он на них практически не делал акцент. Сначала рассказал о проросшем семени древа познания в Охеме, в тени которого Гвин всё это время отдыхала. О том, как прекрасны гроздья глицинии на балконах уровнем ниже. Какой симпатичный фонтан стоял окруженный подстриженными кустами. Рядом с ним стояли артисты, развлекающие своим представлением детей. Гвиневра давно заметила, сколько сирот было а рассветном городе. Они вместе проходятся под цветущей глицинией. Фаенон достаточно медленно шел, чтобы Гвин вдоволь налюбовалась полетом фиолетовых лепестков в воздухе. Игрой света, тени и зеленых лоз на мраморных колоннах.       — Ты ведь помнишь геозавров? Мы на них добирались до Охемы, когда впервые встретились. Они, кстати, реально едят камни. Смотри! — восторженно подбежал Фаенон к кормушке на перевалочной станции. Геозавр недовольно заворчал, когда Спаситель вытащил прямо из-под его зубов кусок и протянул его Гвин.       — Это глина?       И интерес в Гвиневре был живой. Такой человеческий. С блеском в глазах она рассматривает камень, вертит его в руках.       Довольный своими успехами Фаенон обворожительно улыбается и щурит звездные глаза:       — А ты попробуй.       Гвиневра даже не подумала, что это могла быть шутка. Достаточно жестокая. Потому что она реально зубами пытается откусить мягкую породу.       — Тьфу, — тут же совершенно не элегантно выплевывает в траву, — Это действительно глина, — и тут же перекошенное лицо Гвин становится полным сарказма. Даже глаза закатила, — Смешно тебе?       Звонкий смех Фаенона притягивает взгляды. Он вообще всегда был центром притяжения. Юный златиус, которому суждено стать спасителем их мира. Но вот удивление — к нему не пытаются постоянно подходить. И даже так, заливисто смеясь, от него не пытаются откусить кусок, прямо как Гвин недавно пыталась пожевать глины.       Было что-то отдаленно знакомое в набежавших слезах от смеха в уголках звездных глаз. Но эту мысль скорее гонят прочь. Фаенон не Артур. Пускай от такого мягкого смеха тянет в груди.       Набежавшую печаль смахивают так же, как слезы с глаз. Фаенон забирает кусок глины из рук Гвин, кидая его недовольному геозавру.       — Пойдем, — тянет Спаситель в сторону Мраморного рынка, — Угощу тебя нормальной едой.       — Что-то лучше глины? — неожиданно даже для себя шутит дева.       Фаенон обернулся. От удивления даже брови взметнулись. Боясь показаться слишком бестактным, он сразу берет себя в руки. Хотя, куда ещё бестакнее, после такой невкусной шутки.       — Намного, — с полной уверенностью заявляет Фаенон.       И Гвин почему-то верит.       Они идут вместе по залитым светом Кефала улицам. Здесь всегда утро. Словно Охема никогда не спит. Гвиневра и так с трудом ориентируется в человеческом «ночь и утро», потому что спать ей не особо и нужно. Но в рассветном городе это доходит до абсурда. Потому что лавочки на рынке всегда открыты. Покупай — не хочу. Даже на грани смерти мира торговля продолжалась. Фаенон знакомится почти что с каждым, и каждый, даже сама страшная торгашка, с удивительной теплотой приветствует Спасителя. На пятой лавочке, которой владела милая бабулька, Гвин замечает, что это «Спаситель» на устах у всех на грани шутки. Никто в серьез не думает, что юнец способен привести их мир к процветанию. Вот кто-то как Мидеймос — мог. Всё же он наследный принц, один из сильнейших Златиусов. Одного не хватает Мидею — дружелюбия. Желания вот так болтать с людьми, забалтывая их до такой степени, что они сами дают ему бесплатно товары. Например, эта самая бабулька Деметрия, всучившая им обоим по спелому фрукту.       Плод был странным. Пурпурная кожура, грушевидная форма. И такой мягкий, что казалось одно неверное движение и мякоть польется из трещины.       — Попробуй! Они очень вкусные. Я обожал, когда проезжающие через мою деревню торговцы привозили их. Обещаю, медовые фрукты точно будут лучше глины.       С недоверием Гвиневра разламывает плод. Кожица легко рвется, обнажая ярко-алую мякоть. Сладкий сок сразу потек по пальцам, из-за чего Гвин поспешила запихнуть обе половинки в рот. Брови девы тут же взметнулись ввысь. Так и встала посреди дороги с набитыми как у хомяка щеками, постепенно пережевывая.       — Хах… — с теплом усмехнулся Фаенон, сам по кусочкам поглощая волшебный фрукт, — Я же говорил.       — Это то хтем ты хотел угохтить?       Медовый фрукт спасает саму душу. И видимо такая «пустышка», набор кода, смог залечить раны даже такой души. Ведь впервые в глазах Гвиневры вспыхнули звезды. Золотые искры, словно светлячки над туманом темного озера. Но этого мало. Нужно больше.       — А как же элегантность и всё такое? Не по этикету разговаривать с набитым ртом в любом мире! — вновь подначивает её Фаенон.       На что получает пинок в бок. От удара у него сбивается дыхание. Но не от силы, а просто от осознания. Гвиневра, с набитыми сладкими щеками пихнула его под ребра и зашагала дальше, весело виляя бёдрами.       Да она веселится!       Фыркнул. Фаенон принимает это объявление войны. Её ответный ход был сделан. Не ожидая следующего, Спаситель подхватывает Гвин под локоть и тянет в другую сторону, заставляя ту врезаться в него по инерции.       — Нет-нет-нет, это была лишь разминка. Аперитив! Самая вкусная вещь в Охеме тебе только предстоит запихнуть за щёки!       Прожевавшая полностью Гвин, попутно чуть не поперхнувшись от резкого толчка, театрально закатывает глаза.       — А придушенный Спаситель будет главным блюдом? Если нет, я никуда не пойду. Останусь с бабулькой и её фруктами.       Фаенон не отступает:       — Ну я же не знал о твоих предпочтениях. В следующий раз дам себя придушить.       Но финальную точку ставит Гвиневра. Опустившимся голос на тон. С наклоненной головой к его.       — Я думала у нас ты по удушению.       Теперь черед Гвин заливисто смеяться. Ни сдерживая себя ни на секунду, она вырывается из ослабевшей хватки Фаенона. Звонкий смех отражается о стены узкой улочки. Развиваются над головами флаги и перетянутые между крышами навесы.       Тишина затягивается. Опасность ощущается прямо за спиной. Гвиневра судорожно оборачивается и понимает — беда.       Красный до кончика ушей Фаенон закипел. Буквально. Ещё немного и пар из ушей повалит. Скрипя зубами, сжимая и разжимая кулаки, Спаситель выглядел простым мальчишкой, которого засмущали до такой степени, что он готов убивать. И серьезность своих намерений он подтвердил буквально следом. Своими широкими шагами по направлению к Гвин.       — Да ладно тебе. Ты же не обиделся, да? — залепетала девушка скомкано, отступая назад спиной, — Ну подумаешь припомнила, это же не значит, что надо…       — Надо.       — Нет не надо!       — Надо!       Рывок Фаенона.       Рывок Гвин.       Погоня началась.       Её стихия ветер и вода, так что бегать Гвиневра хорошо умела, даже в туфлях и с влажным подолом платья. Одна проблема — она совершенно не знала улиц мраморного рынка.       И потому, выбегая на оживленную площадь, она едва не сбивая зевак с ног, судорожно оглядывается. Ей не нужны глаза на затылке. Резко приседая, она уходит из-под вытянутой руки Фаенона, грозящийся поймать её прямо за распущенные золотые локоны. Фаенону остался только ветер.       Она слышит его яростные крики, но все они растворяются в её собственном смехе и гуле сердца в груди.       Фаенон загонял её в нужном направлении, точно на лестницу. Там крыша, с ней девица точно не сбежит. Им кричат вдогонку остановиться. Стражники Охемы предлагают помощь Фаенону в поимке, но этот подвиг он обязан совершить в гордом одиночестве. Поймать неуловимую бестию.       Гвиневра перескакивает прыжками пролеты лестниц. Люди судорожно отшатываются, почти падая с перил, лишь бы не попасться на пути несущихся героев. Где-то пожар? Нет! Борьба за честь.       Когда под её ногами зазвенела красная черепица, ей пришлось остановиться. Дело плохо. Либо бежать дальше, в тупик, либо сигануть внизу. И Фаенон тоже это знает. Потому девица решила сыграть дальше, позлорадствовать и ущемить гордость юного рыцаря ещё немного. Сдерживая улыбку, она осторожно отступает к краю крыши.       Конечно Фаенон очень быстро её нагнал. Замедляя бег, практически не запыхавшись, он неотвратимо сокращал расстояние. На его лице красовалась улыбка. И щеки с ушами покрылись румянцем, ни то от бега, ни то в продолжение ужасно некультурной шутки.       — Будь осторожна, гостья из-за неба. По крышам Охемы ходить не запрещено, но ты с непривычки можешь случайно свалиться, — но своими действиями делает совершенно противоположное. Загоняет к самому краю.       — Случайно? — каблуком она ощущает пустоту, — Ха, со мной ничего не бывает случайно.       Спаситель фыркнул:       — И всё же. Или ты даже свернутой шеи не боишься?       Какая прелесть. Он ведь даже в игривом раже продолжает заботиться.       Какая жалось, что Гвин в таком состоянии бывает просто невыносима. И потому делает новый укол по истерзанной душе юноши.       На всю крышу она кричит:       — Свернутая шея лучше, чем попасться в твои руки!       Мрачная тень опустилась вместе с упавшей челкой. Не переживай, милый Фаенон, повода грустить нет. Ведь Гвиневра с самой широкой, самой светлой и пылкой улыбкой раскидывает руки в стороны…       И падает спиной в бездну.       На голове Фаенона и так серебро, но в этот момент он клянется, что появилось парочку седых волос. Потому что он совершенно без намека на шутку бросается к краю крыши, с ужасом готовый увидеть распластавшийся труп.       Но разумеется Гвин была цела.       Дева как нив чем не бывало приземляется посреди обескураженной толпы. Люди огибают её как вода, смотря во все глаза. А Гвин запрокидывает голову к крыше и показательно откинула золотые локоны на спину. Вызов был брошен не белой перчаткой, а девичьей наглостью. И этой совершенно незаконной хитринкой в прищуре.       Фаенон не мог проигнорировать вызов.       К сожалению он не умел летать, потому его падение было лишено грации Гвиневры. Цепляясь за детали фасада здания и растнутые веревки навесов, он буквально сваливается на оживленную улочку. Его попытки грациозно подняться с колен знатно позабавили деву. Благо хотя бы над этим она не начала смеяться. И в момент, когда Гвин уже собралась возобновить догонялки, Спаситель всё рушит.       Он не пытается ей поймать. Напротив. Он с приглашением указывает на вход очередной лавочки. Прямо перед которой они приземлились.       — Ну всё, прибыли. Проходи, прошу к столу.       Похоже именно сюда её так старательно заманивал Спаситель. С недоверием покосившись на проем без двери, занавешенный только двумя полотнами ткани, Гвин всё же принимает приглашение юноши. Фаенон, как полагает рыцарю, отводит занавеску в сторону, придерживая деве путь. Гвин проходит внутрь не склоняя головы.       И что она видит внутри? Удивительное зрелище. Гвиневра жутко жалеет, что не успела прочитать вывеску на входе.       Большое помещение было поделено ширмами. Полумрак смешивался с бликами света от ловцов солнца. Вокруг низки столиков, ломящиеся от еды, расставлены кушетки, на которых разлеглись мужчины и женщины. Беседы и смех смешивались с шумом смены тарелок и звона кубков с вином. Обстановку можно было назвать очень даже культурной, если бы к ужасу Гвиневры каждый не лежал на этих кушетках и ел. Прямо так, руками, рассыпая крошки на одежды.       — Кирос! Привет, не ждал такого появления? Скажи эффектно получилось, да? — звучал за спиной легкий настрой Фаенона. А затем и появилось прикосновения. Его ладонь в перчатке с открытыми пальцами опустилась между лопаток, подталкивая вперед, — Проходи к дальнему столику. Я сделаю заказ. Надеюсь у тебя нет аллергии на мед.       Никакие аллергии Гвиневре не страшны, а вот обращенные на неё взгляды — да.       Было неприятно. Стараясь не подавать виду, широко расправив плечи и задрав голову, дева уверенно прошла между лежбищем к едва ли не последнему пустому столику. Вокруг него стояло две софы, как раз для них двоих. Друг на против друга, и между столик. Вернувшийся вскоре Фаенон сразу не заметил замешательство девы, а лишь вновь мягко подтолкнул.       — Располагайся. Еду скоро принесут. Я взял на себя выбрать амброзию. Она кисловатая, идеально подойдет… Ну ты сама поймешь. Мидей вообще гранатовым соком запивает, а он ещё кислее. Хотя для него это прям верх сладости, — всё говорил и говорил Спаситель. Когда юноша догадался задвинуть за ними ширмы, Гвин дышать стало чуть проще, — Тебе не нравится здесь?       Наконец-то заметил.       — Не люблю людные места, — призналась честно. Вдохнув, дева всё же опустилась на кушетку. Свела плотно бедра вместе и по аристократичному сложила ладони на коленях, — К слову. Где мы?       — Ах, да, — ударил себя по лбу Спаситель, следом опустившись напротив дорогой гостьи. Но не слег на бок, как все посетители, а остался сидеть, из-за чего его образ стал выбиваться из общей картины. Про Гвин и речи не могло идти, — Мы в Мраморной столовой. Кирос, парень который на входе был, её хозяин. Во всей Охеме не найти подобного места. Даже купальни не так хороши.       — Почему? — сдавленно поддержала разговор Гвин. Признаться, ей нравилась пылкая речь Фаенона, полная искреннего интереса, но напряжение никак не отступало.       — Он собрал у себя все возможные традиции и блюда. Понимаешь, Черное течение уже очень много сотен лет пожирает наш мир. Сейчас из полисов осталась одна Охема, но раньше их было намного больше. И в каждом своя культура. Кирос постарался возродить утерянные рецепты в условиях скудного разнообразия продуктов. Хах… У нас даже фруктов не так много осталось. Всё черное течение забрало. В темноте ничего не растет.       Гвиневра тяжело вздохнула. Да, ей это отлично знакомо.       — Кстати, одна из традиций у нас, есть лежа на боку. Считается так пищеварению лучше и вкус пище ярче. Кирос, собственно, так яростно отстаивает это, что некоторых особенно строптивых привязывал к лежанке.       — Куда ты привел меня? Меня ещё и связывать будут? — но шутка получилась плохой. Лишком близко кольнуло у особенно грубых шрамов Гвин.       — Конечно нет. Если что я тебя закрою собой. Кирос поворчит, но думаю сделает исключение. А так правда, не переживай. Ешь как тебе удобно. Тут главное получить удовольствие от этой вкусноты, — ширму бесцеремонно отодвигают в сторону. Это тот самый Кирос пришел с большим подносом, — О! Вот и они! Спасибо!       К спасению Гвин, хозяин столовой не стал акцентировать внимание, что гостьи продолжали сидеть, а не по правилам послушно лежали на бочке. Всё вообще складывалось удивительно удачно. Фаенон не забыл задвинуть за Киросом ширму на место, вновь возвращая пускай смешную, но преграду. И самое важное — принесли вилки с ложками. Гвин испугалась, что в их обществе и ими было не принято пользоваться. Но вот Фаенон услужливо пододвигает угощение к краешку столика, прямо напротив дорогой гости. Амброзия из кувшина плеснулась в простенькие кубки. Цвета розового винограда. Нет привычной красноты обычного вина.       — Собственно, ради них я тебя и привел сюда. Знакомьтесь, оладьи — это Гвиневра. Гвиневра — это медовые оладьи. Надеюсь, вы подружитесь. Лично я их просто обожаю.       Уголок губ девы дрогнул. Напряжение постепенно отступало. Ну а как тут быть серьезной и настороженной, когда этот дурень насадил целый оладушек на вилку и запихнул целиком. Мед тут же испачкал ему лицо, стекал по вилке, но Спасителю было всё равно. Напротив, он с наслаждением причмокивает, теперь сам походя на щекастого хомяка.       — Будем знакомы, — поддержала шутку Гвин, сама принимаясь за угощение.       И это было действительно вкусно. Отрезая маленький кусочек ножиком, нанизывая его вилкой и попутно хорошенько повозив по разлитому меду, Гвиневра вкусила яство. Сладко. Даже приторно. Она с удивлением покосилась на Спасителя, который кажется только рад сворачивающемуся от сладости языку. Не желая портить настроение Фаенону, Гвин изобразила высшую степень признательности кулинарным способностям здешних поваров.       Хорошо, что юноша был слишком занят своим счастьем и не заметил. Напротив, он хватает свой кубок и протягивает его над столом.       — За знакомство!       Гвиневра с большим воодушевлением ударяет своим кубком по его.       А вот амброзия ей пришлась больше по вкусу. Хотя пила в своё время лучшие вина родного мира.       — Вы не пируете все вместе? — внезапно даже для себя спросила гостья.       — В плане?       Гвиневра прячет улыбку в кубок, но получилось плохо. Фаенон заметил.       — Мои «златиусы» всегда пировали вместе. По крайней мере когда выдавалась такая возможность. Их было 12.       Свой кубок Спаситель покрутил в руках. Тоска отразилась на дне амброзии.       — Мы не так дружны, как могли бы быть. Госпожа Аглая и профессор Анаксагор как кошка с собакой грызутся. Цифер старательно избегает обязанностей преследующих пламя и лишний раз на глаза не попадается. Гиацина постоянно трудится над ранами и болезнями жителей Охемы. Кастория… Она совсем нелюдима, но это и понятно, когда одним прикосновением она может отнять жизнь. Даже Трибиос не поймать, всё время в делах. Остаемся мы с Мидеем.       — Самые бездельники?       — Ауч. Между прочем отдых для воина очень важен.       — Знаю. Но я не могла упустить возможность тебя подколоть.       И Гвин криво улыбается. Её идеальные зубы обнажились, приоткрывая вид на клык. Обычный, ничего сверхъестественного, но почему-то от этого озорства и неформального обращения у Фаенона в голове что-то замкнулось.       Как же она жестока с ним. Каждый раз то включает, но выключает в его голове свет. Это должно пугать. Потеря контроля над самим собой. Но Фаенону начинает это нравится. Почти наравне с медовыми блинчиками.       В попытке заглушить бурю чувств Фаенон опрокидывает в себя остатки амброзии и щедро льет себе второй кубок.       — А тебе вообще можно пить алкоголь?       — А я что, похож на ребенка?       И совершенно невинно бестия закидывает новый кусочек оладушка в рот. И прямо с набитым ртом бурчит:       — Немного.       Нет, это уже перебор.       — Вот как! — громче нужного. Похоже начинает хмелеть. Но не от амброзии, — Печально. Думаю мне стоит ходить с таким же мрачным лицом как у Мидея, чтобы мне прибавляли лет так двести сверху.       Точно. Не от амброзии. Потому что смех Гвиневры на скорченную кожицу — это оружие массового поражения. То, как эхом разносится её смех в кубке, когда тот вновь припадает к губам.       — Нет. Не надо, — неожиданно тихо ответила. Мурашки пробежались по затылку Фаенона, — Тебе идет улыбка. Она всем нравится.       — И даже тебе?       Проклятый язык. Длинный и развязный язык. В мгновение тишины Фаенон хотел сам сигануть с крыши головой вниз. Раз и на всегда, но не слышать жестоких слов от девы. Броня срывается с него с каждой улыбкой, хотя продолжает оставаться в полном облачении златиуса.       — Да. Думаю да.       К черту. Если идти до конца, так напролом.       — Тебе тоже идет улыбаться. Извини если прозвучу грубо. Но почему ты такая? В плане…       Смех исчез между ними подобно искрам от костра. Ярко, но быстро. Упали пеплом в кубки. Амброзия на вкус стала особенно кислой.       — Там, в купальне, была словно не ты. Такая отстранённая… Холодная… Словно не живая. Но ты ведь умеешь смеяться, веселиться, получать удовольствие от жизни! Зачем?..       Осушила свой кубок Гвиневра. Кувшин ложится в её руки идеально, с грацией, которой у Фаенона никогда не было. Разливается вино по кубкам. Опыта у Гвиневры в этом много. Виночерпий — её забытый титул, такой дружеский и теплый. Любила Гвиневра разливать вино рыцарям Короля Артура. Её рыцарям. Своему Королю.       — У любой монеты есть две стороны. И у тебя они есть. И не пытайся отрицать.       — Но я стараюсь вторую сторону не показывать.       В ответ Гвиневра только хмыкнула. Своё мнение она оставила при себе.       Бесшумно кувшин опускается обратно на низкий столик.       — Я хотела быть предельно честной перед вами там. Прости, если моя честность была грубой или задела. Но я всегда считала правду лучше, чем удерживать её до конца. Всё равно она когда-нибудь всплывет. И последствия будут куда хуже, чем если признаться сразу.       Фаенон вертит кубок в своих руках. Наблюдает за искаженным отражением в амброзии. Ему чудится там, на самом дне, заклятый враг. Пылающие золотом глаза.       — Научена опытом, да?       — Верно. Очень горький опыт.       — Ты кому-то не призналась?       Глоток местного вина не прогоняет комок в горле:       — Нет. Мне. Мне признались слишком поздно и… Прости, можно я не буду об этом говорить. Это слишком…       — Личное?       — Больно.       — Прости. Не хотел.       — Хотел.       Ответ Гвиневры подобен удару Экскалибуром. Жестокий, но честный и справедливый.       И взгляд её жесток в своей кристальной чистоте. Фаенон не смеет опускать головы. Не теперь.       Лезвие её правды он готов вытерпеть даже в самом сердце.       — Ты хочешь узнать меня лучше. Я вижу это. И не надо просить прощения. Я вполне понимаю твоё желание. Ты тоже хочешь, чтобы я поглотила Черного мечника.       — Нет! — почти вскакивает с кушетки, но тут же останавливается, опуская звонко кубок на стол. В этом движении была вся его сила духа, — Хорошо. Честно так честно. Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой. Я хочу, чтобы ты сражалась с нами. Со всеми златиусами. С тобой мы обречены на победу.       Фаенон скрывает свою вторую половину, Гвиневра же её выпячивает наружу.       Смотри и внимай космической хтони.       — Сильнейший меч не всегда способен принести победу, милый Фаенон. Порой нужно намного большее.

Гвиневра помнит, как получила этот урок.

      Это была не битва. Это была настоящая бойня. Людские жизни перемалывали жернова бесконечного легиона демонов. Пылающее пламя было не способно отбросить надвигающуюся тьму. И даже её собственный меч в руках Артура, проблеск надежды, постепенно погружался в мрак гор отрубленных голов зверей. Грохочут взрывы. Кричат в отчаянии люди. Раненные потоком стекались за стены крепости, грозящиеся при следующим взрыве рухнуть на их же головы. Дети плакали, а матери успокоить их не могли. Одна Гвиневра оставалась всполохом закрытого дымом солнца. Темно как ночью, но прекрасная дева несгибаемой волей держала стекающиеся в её руки человеческие сердца.       То была самая жестокая битва, в которой им приходилось участвовать. Силы совершенно не равны. Один Артур и его рыцари да горстка гарнизона замка. Они должны были отбить атаку, но что-то пошло не так.       Гвиневра начала уставать. Впервые она поняла — её силы не бесконечны. Даже такая как она имела свои границы. И продолжи она в таком темпе лечить солдат… Самое ужасное, даже если продолжит — это не принесет им победы. Медленно, но верно, защитники замка проседали под натиском чудовищ.       Её белое платье давно замаралось кровью и черной землей. Золотые локоны разметались, соломой лежа на опущенных плечах. И руки Гвин опускаются.       Взгляды прикованы к ней. В них столько страха и отчаянной веры. Не опускай руки! Только не ты!       Грохочет бой за стенами. Просачивается тьма сквозь каменную кладку. Дым пожара душит, не вдохнуть полной грудью. И плачь, слившийся в один сплошной гул, цепями сдавливал сердце.       В той битве Гвиневра поняла — спасать жизни можно не только залечивая раны и прогоняя болезни. Для победы над Разрушением нужно что-то большее. Намного.       Но в руках её нет меча. Гвиневра держала его только лишь для того, чтобы вложить его в руки достойному. Она не умеет сражаться, только наблюдать за тем, как ярко светится Экскалебур в руках Артура во время очередного сражения.       Но у неё всё ещё есть, чем склонить весы судьбы на их сторону.       И Гвиневра делает шаг. Страждущие хватаются за неё мертветской хваткой. За подол платья, за рукава, за золотые локоны. Но сквозь боль, такую незначительную, Гвиневра вырывается в самый пыл битвы.       Гвиневра срывается на бег. Развивается подол грязного и оборванного платья. Путаются золотые локоны. Но Гвиневра бежит, мимо проносящихся стрел, по трясущимся стенам. Солдаты кричат ей спину уходить, да только не слушает никого. Никого, кроме собственного сердца. Оно пульсирует и светится, подобно Экскалебуру в руках Артура. Его окружают чудовища, загоняющие волками как можно дальше от товарищей. В пылу битвы он не замечает её на стенах. Никто. Кроме Ланселота. В его черных глазах блеснуло золото надежды. И тут же распалило настоящий ужас.       — СТОЙ! — раздается громом голос рыцаря, но тот растворяется в шуме битвы и вопле чудовищ.       Гвиневра бежит. Перескакивает ветром обломки, перемахивает пропасти провалов пробитой стены. Чудовища оборачивают свои жуткие головы с частоколом клыков на вышедшую богиню.       Тьма будет всегда пытаться пожрать свет. Как и свет будет всегда отбрасывать тьму прочь.       Гвиневра находит самое дальнее место. Здесь стены ещё крепки. Да будет и их воля такой же крепкой. Да будет Экскалебур непобедим. Солнцем вновь наполнится замок. И детский смех заполнит коридоры.       В той битве, непроглядном мраке, Гвиневра впервые решила пожертвовать собой. Доныне нетронутая шрамами и ранами кожа будет растерзана самой Гвиневрой. Она сама толкнет себя на это. Никто её не заставлял. Настолько было большим и добрым её нечеловеческое сердце.       Гвиневра бросилась со стен замка прямо в гущу набегающих монстров.       Свет блеснул на стенах замка и померк в море темноты.       Экскалибур в руках Артура дрогнул. Или это сам Артур весь содрогнулся вслед за падением Гвиневры.       Монстры как по команде бросились прочь со двора. Выпускали из клыкастых пастей несчастных солдат. Тьма отступала, стекаясь за стены. Там она полнилась клубком вокруг проблеска света.       Гвиневра не знала боли и страха смерти. Но в тот день почувствовала наравне со всеми. Когти рвали её плоть, клыки отрывали конечности. Но Гвиневру это не убивало. Страшнее была чернота, кислотой жгущая нутро. Хрупкий свет привлек каждого монстра в округе. Каждый откусил кусочек. Гвиневру разрывали наживую. Но она держалась, как держались защитники замка.       Смешались вопли в борьбе света и тени. Экскалибур рубил отвлекшихся монстров. Раз за разом. Раз за разом. Гвиневра знала, что не умрет. Знала, что Артур выйдет победителем из этой битвы. И в этой вере разорвала себя на куски. От платья ничего не осталось. Светом рассыпаются оторванные конечности, убивая прожорливых монстров изнутри. И раз за разом. Раз за разом. Гвиневра скармливала ненасытной тьме себя.       А затем наступила тишина.       Легион монстров просто закончился. Пропиталась насквозь земля тьмой и проклятьем. Груды монстров частоколом костей и шерсти погребли под собой всю траву лугов. И солнце не всходило за тяжестью дымных облаков.       Гвиневра слышала крики Артура. Он искал её. Как и другие рыцари. Вера не умирает. Вера всегда находила способ победить. И к счастью они победили вновь.       Гвиневра помнит, с каким трудом стаскивали с её растерзанного тела туши монстров. Их человеку не сдвинуть, но Артур смог. Сейчас он мог всё, лишь бы найти Гвиневру. Постепенно тяжесть уходила, и Гвиневра впервые вдохнула полной грудью.       А затем увидела свет. Он был в космических глазах Артура. Весь в грязи, копоти и крови. В его трясущихся руках продолжал лежать Экскалибур, который в следующий миг был отброшен прочь. Рыцари пришли на помощь. И все вместе они тушу за тушей…       Гвиневра тихо плакала. От счастья. Они все живы. Ранены, но она обязательно поможет. Сейчас. Мгновение. Она так страшно устала. Такая же усталость навалилась и на Артура, когда его руки обхватывают её истерзанное тело. Он падает на хлюпающую землю. Прижимает к себе его прекрасную, такую отважную, но безумную Гвиневру. Дрожь в его сильных руках никак не унималась. И в испачканный изгиб шеи и плеча девы он всё шептал.       — Прости меня.       Будь у неё хотя бы горсть силы, Гвиневра бы обняла своего рыцаря в ответ. Но ничего не осталось. Лишь крошка, поддерживающая её существование. Рядом с ним. В его руках.       Экскалибур — меч всех мечей, но оказалось не всегда только его достаточно для победы.       Обнаженную фигуру прекрасной девы Артур завернет в свой длинный плащ. На ней нет и единого шрама, и золотые локоны вернули свою красоту.       Красота снаружи вечна, но вот то что внутри — покрылось первыми трещинами.       Разрушение откусило от ней первый кусок.       Жалела ли Гвиневра о том поступке? Разумеется нет. И пускай он стал отправной точкой к падению, она была счастлива стать ключом к победе.

Как жаль, что все её жертвы оказались напрасными.

      Сквозь время и пространство просачиваются в Амфареус лики дано минувшего прошлого. Они в образе Гвиневры. В её сгорбленной спине, уставших глазах. В дрожи заледеневших пальцев. В лопнувшей язве её души.       — Я спасла свой мир, Фаенон. Мы добрались до «Эры воскрешающей земли», как вы это называете у себя. Мои силы Красоты воскресили умирающий мир и прогнали тьму. Но взор Нанука обрушился на меня. Красота притягивает взгляды, и Разрушения в первую очередь. Знаешь, насколько больно добраться до вершины и рухнуть с неё почти сразу? И это падение было уже никому не остановить. Если бы я тогда не появилась… Если бы столько усилий не приложила, мой мир был бы жив. И Артур был бы жив. И у Ланселота судьба сложилась совершенно иначе. Моргана… Мордред… Артуру не нужен был мой меч чтобы спасти наш мир. Он бы справился сам. Потому что не оружие делает человека особенным, а человек — оружие. Ты можешь считать, что я предвзята к вашему путешествию, но я черт возьми знаю. Моя помощь принесет больше проблем, чем пользы.       Как жаль, что дева не поведает свою полную историю. Фаенон не узнает, как кусок за куском, шрам за шрамом, Разрушение уничтожало её Красоту. Спаситель сможет лишь догадываться, что образ сидящей перед ним богини — лишь тень прошлого.       Как Гвиневра и говорила ему в своей опочивальне. То, что видят его глаза — ложь. Но вовсе не из-за того что Гвин ему врет. Напротив. Она всячески пытается ему показать, это он отказывается смотреть и жмурит глаза до ярких всполохов.       Потому что выбора у них обоих не было. Фаенон и был бы рад помочь Гивневре сбежать из Амфареуса, да не мог. И потому добивает сдавшуюся волю девы.       — Твой мир не наш. Здесь всё иначе. И мы вообще… «Пустышки», да? Тогда ты ничего не потеряешь, верно? Попытка не пытка. Быть может на этот раз у тебя получится победить.       — Я не знаю иного способа победить черного мечника.       — Найдем. Ты слишком рано опустила руки.       Черной завистью проникается Гвиневра к Фаенону. Всё у него так просто. Но может в этом и смысл? Нет нужды придать лишнего весу и так неподъемной ноше. Потому что если задумываться в полной мере, эта тяжесть способно раздавить. Раз и навсегда.       Гвиневра была раздавлена своим горем. Очень давно. Сотни лет она скиталась по космосу в поисках утешения. Но может просто…       Разделить груз с кем-то?       В этот момент Фаенон победил.       — У вас осталось мало времени.       — Знаю, — кивает устало Спаситель, — И нам стоит его тратить разумно.       — Именно. Но мы сидим здесь и едим блинчики.       Давно остыли оладьи. Застыл мёд на тарелке. И кувшин с амброзией допит. Даже хмельное веселье — и то развеялось, словно его и не было. На место всего этого пришла усталость. Желание отдохнуть. И Фаенон этому желанию полностью отдается, разлегшись на софе с закинутыми за голову руками. Даже глаза закрывает, словно собирался хорошенько вздремнуть после всех вкусностей. Однако всё же решил продолжить.       Улыбка выдавала его с потрохами:       — Эта выгодная инвестиция, если мне получится убедить тебя присоединиться к нам. А у меня получилось.       — Ты слишком самоуверен.       — А что у меня остается, кроме как прятать свой страх за улыбкой?       Тишина звонкой струной натянулась между ними.       Что ей делать? Она совсем запуталась. Гвиневра пытается отстраниться от судьбы Амфареуса как можно дальше, но притягивается лишь ближе, путаясь в переплетениях чужих сетей. Создателя мира, Аглаи, Фаенона. Гвиневра ведь вовсе не человек. Она знает как поступить правильно, но делает всё ровно наоборот.       Потому что как полагает традиции Охемы, она ложится на кушетку. Боком, подкладывая под голову цилиндрическую подушку. И смотрит. Пристально. Вдумчиво. Пытаясь разглядеть вторую сторону Фаенона, которую он так старательно скрывал ото всех.       — Тебе страшно? — шепчет лишь ему, будто боясь, что их подслушивают.

Ликург не отрываясь наблюдал за бешеным ростом процентов. Новая переменная оказалась недостающим звеном в его уравнении. Фаенон и Гвиневра с треском проиграли, даже не догадываясь об этом.

      В воспоминаниях Фаенона бескрайнее поле пшеницы, золотым морем волнующееся под зачинающейся бурей.       — Ты сказала, что ненависть не победить его. Но что я могу испытывать кроме ненависти, когда из-за него мне пришлось собственными руками лишить жизни всех близких мне людей. Взрослых и детей. Каждого. Пускай «пустышки», но для меня они были самыми настоящими. И все те люди, которых мы встретили сегодня — для меня самые настоящие личности. Мой мир такой, какой есть, пускай искусственный и обреченный. Но я буду до последнего сражаться за него, даже если для нового рассвета мне придется сжечь себя.       Они оба проиграли, когда дали семени привязанности пустить в сердце корни.