🔥Сжечь ведьму!🔥

      Контузия пережитого ужаса сковала голову стальным обручем.              Когда тяжелые веки поднимаются, Гвиневре чудится рай. Иначе не назвать это восхитительное в своей нежности небо. Лучи закатного солнца пронзали облачка. Они были осязаемыми, столбами света рассекали небо с проблеском первых звезд. Птицы высоко летали стаями, кружились над её головой не жадными до падали воронами, а благостными вестниками свободы.              Сквозь вату в ушах пробирается звук. Как через помехи. Постепенно Гвиневра настраивается на волну шороха поля. Как ветер колышет золотые колосья, склоняющиеся над ней на подобии арки. И она на этих волнах качается, хотя оставалась неподвижной. Живет золотое поле. Ветер создает волны. У Гвиневры кружится голова даже от этого.              С трепетом опустились ресницы. Ей всё ещё чудится грохот войны. Падающего мира. Звон клинков и предсмертных хрип Мидея.              Невольная слеза скатилась с уголка глаза, оставляя дорожку на виске и прячась где-то в волосах.              Контузия медленно разжимала свою хватку. Мысли зароились в голове прямо как щебечущие ласточки в небе. Таком глубоком… Она утонет в нем. Но легкие расправляются от судорожного вздоха. Гвиневра резко поднимает корпус. Все раны на её человеческой оболочке дали о себе знать. Словно весь этот кошмар был реален.              Реален. Потому то золотая кровь на её руках всё ещё была. Въелась, застыла.              Дрожь накатывает так же сокрушающее, как новый порыв ветра колышет золотые колосья пшеницы.              Это на грани новой истерики. Слезы неконтролируемым потоком потекли по лицу. В каждой боль потери. Оборванные нити. Тех, кто отдал свои жизни ради победы.              То, что она видит, и есть та эра воскрешающей земли, к которой Златиусы так стримились?              Когда Гвиневра поднимается на шатающихся ногах, она видит лишь бескрайнее золотое поле. Не углядеть границ. Только холмы и яркое святило мехагелиуса на горизонте. Сильного, теплого. Словно он никогда не потухал.              Где она? Во сне?              Вот бы это была реальность. Истинное лицо проклятого Амфареуса.              Её крик эхом тонет в дали пшеничного поля. Она с яростью бьет по неповинным колосьям, разметав шелуху и распугав насекомых. Но отогнать видение не получается. Не получается стереть золотую кровь с рук.              — Фаенон! ФАЕНОН! Где ты?! Кто-нибудь! — горло хрипит, срывается на жалостливый плачь, — Черт… Проклятье! Где я?! Ликург! Вытащи меня!              Но в золоте пшеничного поля ей никто не отвечает.              Одиночество наваливается на неё внезапной волной. Ветер бьет в спину и Гвин почти падает обратно на помятые колосья. Но вместо падения делает первые неуверенные шаги.              Божественное естество переломано. Хруст несросшихся костей ощущается в каждом волевом передвижении ног. Она должна идти. Найти хоть кого. В этом лживом раю, где трещат стоптанные под её подошвами золотые колосья. Они хрустит так же, как раздробленные кости. Прокладывается путь по некогда нетронутому полю. Она ходит кругами? Здесь есть выход? Всему этому наступит конец?              Гвиневра пытается наскрести остатки сил, но те рассыпаются так же, как разлетаются потревоженные насекомые в высокой пшенице. Мир шатает, ей едва удается удержаться в вертикальном положении. А слезы всё льются по щекам, стирая грязь с её некогда прекрасного лица.              Красота не спасет мир. Она проиграла. В очередной бесчисленный раз. В чем вообще тогда заключается её жизнь, если одним существованием она делает всё только хуже? Прости Аглая, прости Мидей, простите все. Зря вы поверили в неё. Что она сможет помочь Фаенону принести победу.              — Фай… — слезливо всхлипывает космическая сущность, опустившаяся до ползающей в грязи смертной, — Прости… Прости меня… Пожалуйста… Будь цел.              Не будь расколотым там же как она сама. Своими собственными поражениями.              Ведь где-то же он есть. Может быть вне сна. Пусть её жалкие потуги его натренировать, разговорить, раскрыть глубоко зарытые внутри, будут не зря. Пусть он победит Похитителя пламени!..              Но затем запоздало накрывает каменная плита её заблуждений. И Гвиневра падает. Обрушилась в золото пшеницы с истошным воплем. Жесткие колосья бьют по лицу, поломанные ногти раздирают кожу, рвут искореженные пальцы волосы.              Вновь Красота полюбила Разрушение. Но было в этом только яд неминуемого трагичного конца. Рухнули наивные надежды спасти Фаенона от самого себя. Как спасти Разрушение от своей первобытной сути? Это не Артур, человек сам принявший это решение. За Фаенона никто не решал. Во всем виноват бог-создатель, проклятый Ликург.              Но ведь… В нем столько хорошего. В нем есть самое теплое нежное солнце. Незамутненная жаждой насилия любовь. Умение восхищаться красотой тихо и благородно. В нем есть добро в самом его банальном смысле! И это доламывает Гвиневру окончательно.              Да. Она не сможет вонзить в его сердце Экскалибур, когда это потребуется. Между вселенной и одной единственной душой она выберет его. Потому что уже совершила иной выбор. И счастья ей этого не принесло.              А может яд Разрушения разъел не этот мир, а её саму?              Ветер волнами качает золотые колосья. Птицы щебечут над головой подобно падальщикам. И звезды над головой нависают разрушительными кометами.              Кто из них несет настоящий конец? Кто наконец закончит её мучения?              Артур учил её никогда не сдаваться. Вместе они сила и вместе они прославили свои имена в истории своего мира. Но Камелот растворился в вечность бесследно. И ничего не осталось от Артура кроме жгучей боли в груди.              С трудом поднимая руку, сквозь рыдания навзрыд, Гвиневра призывает Экскалибур. Пальцы сжимают рукоять как за последнюю возможность спасения.              Хотя бы ради жертвы Артура она должна жить дальше. Потому что Фаенона ещё есть шанс спасти. Ради этого стоит бороться.              Поднимается Гвиневра без надежд найти выход. Но стоило ей поднять голову, как всё сущее сходится на одной единственной точке. Взявшемуся из ниоткуда дереву, одиноко растущему посреди золотого моря пшеницы. Настолько же не вписывающееся в поставленную сцену, как сама Гвиневра в роли актрисы.              Зеленая листва переливается изумрудами. Сильные корни расползаются по земле словно вены в каждый отдаленный кусочек этого сна. Непоколебимое, недвижимое, легко пропускающее сквозь себя любые порывы ветра. Гвиневра цепляется за его образ как за свет маяка в кромешной темноте. И идет к нему.              На переломанных ногах, с вывихнутыми руками, без стального стержня в позвоночнике. Вся в грязи, крови и золотой шелухе пшеницы. И обрубки, коим стал некогда прекрасный костюм Аглаи, развивается угрожающим знаменем отчаянной попытки за спиной. Гвиневра сжимает Экскалибур так, словно готова единственного врага разрубить прямой сейчас, пускай это будет простое дерево.              Но разрушающее наваждение отваливает от нее как засохшая грязь.              Черепками падает её последняя воля.              Не доходя до спасительной тени изумрудной кроны Гвин замирает.              Потому что в корнях могучего древа сидел мальчишка. С серебром юной макушки, в которых затерялся блеск бескрайнего космоса. В ручках его большая книга, а на обложке звезда. Похожая звезда упала в его глаза. Цвета неба над их головами.              Экскалибур растворяется сотней золотых искр. Падает оружие из её рук перед ним.              Перед Фаеноном. Совсем маленьким, таком беззащитным, чистым.              Тот замечает её. Но узнавания в глазах нет. Он пугается. Вскакивает с корней, прижимает книгу к груди, словно Гвин собиралась её отобрать. Словно это единственная защита. Перед жутким порождением Черного течения. Такой она была в его глазах сейчас.              Обкусанные губы распахиваются в немом крике. В горле застревают вся куча бессвязных слов. Только тело преодолевает свои собственные пределы.              Гвиневра кидается к мальчику. Тянется рукой, словно если дотянется, то наконец выберется из этого ада.              Спасти этого мальчика.              Спасти Фаенона.              Но земля под ногами внезапно стала водой.              И Гвиневра падает в глубину, так и не схватив образ. Иллюзия растворилась между пальцами.              Гвиневра падает сквозь изнанку.              И падение стало резким всплытием.              Всплеск воды.              Рука хватается не за иллюзию. За физический объект. Плечо настоящего человека. И судорожный кашель с забившейся в уши водой настигает Гвин новой контузией. Ухватиться не получается. Руки соскальзывают с наплечника.              — Я держу тебя! Держу! Гвин! — перекрикивая всплески воды и шум волн, — Гвин, — прижимают её к себе, словно пытаются твердостью своего тела заменить сушу, — Гвин, всё хорошо. Это я. Ты со мной. Теперь всё будет хорошо.              Гвиневра цепляется руками и ногами за Спасителя.              — Фай… — шлепает мокрыми губами.              — Да. Да, Гвин, это я. Ты со мной. Я держу тебя, — оседает шепот жаром на ледяной мокрой коже. Испаряет влагу до пустыни.              Но всё это лучше любой иллюзии. Любого озерного дна. Обнимать самого настоящего Фаенона. Плакать и скулить в его руках. И ей плевать куда он её тащит. На какой берег или пучину.              Она позволяет эту слабость. Не осталось сил сражаться. Надежда самое страшное оружие. Оно мечи заставляет выскальзывать из рук. Заставляет открыться и довериться судьбе. Лишь бы это не была очередная жестокая шутка Ликурга.              — Гвиневра! — кричат им с берега. Голос стремительно приблизился вслед за уходящей глубиной. Это Фаенон вытаскивает их к голосам, — Ну ты конечно заставила нас переживать. Что ж с тобой одни проблемы-то.              — Келус, — хрипит дева не желая отрываться от шеи с солнечным клеймом.              — Он самый! — довольно, словно герой в золотых доспехах, сиял мальчик со Стеллароном.              — Ты правда заставила переживать, — смеется Фаенон тише и вибрацию Гвин ловит лбом. Дышит его запахом со смесью морской соли.              Казалось счастье наступило. Закончились мучения.              Только вот девичий голос прознает сознание иглами.              — Ну дела~ Опускай её сюда. Не переживай ты так, Фаенончик, я твою красавицу не украду~              Она знает этот голос. Перед глазами всё плывет, голова кружится, но на памяти выжжены образ чужими глазами. Отголоски чужих чувств резанули так, как не режет ни один клинок.              Та кто всегда была в его истории. Сколько раз была убита рукой Фаенона с невыносимой горечью. Ядом, оставивший от Похитителя пламени одну лишь пустую оболочку.              Но контузия не дает ей отреагировать сразу. Вот она уже лежит плед с подушками. Они все пропитываются водой, но собравшимся на это всё равно. Им нужно позаботиться о спасенной. И с этим посылом Кирена тянет ручки к Гвин.              — Ты!              На крик Кирена только улыбается и продолжает попытки прикоснуться.              — Всё будет хорошо. Я не причиню тебе боль. Я просто посмотрю, полностью ли ушло влияние Ликурга или нет.              — Нет! Не прикасайся ко мне!              В порыве паники Гвин почти пинает девочку ногой, но её вовремя оттягивает Келус. Фаенон же кидается к брыкающейся Гвин, которая уже успела запутаться в пледе и подушках.              — Пожалуйста, успокойся, — чеканит слова с такой же твердостью, как кулаки сжимаются на тонких запястьях, — Кирена поможет. Она друг. Наш друг.              — Ты её любишь!              Срываются связки. Это ни то писк, ни то предсмертный выдох.              И всё замирает.              Келус, совершенно ничего не понимая, не знает, радоваться ли второстепенной роли в любовной драме, или по тихому свалить за попкорном, ну или за его аналогом здесь.              Кирена замирает на месте, так и не получив возможность коснуться хоть разочек. Этого бы было достаточно. Она бы быстро выгнала из её жил как яд Ликурга. Гвиневре бы быстро помогло. Но стоило роковым словам сорваться с раненых губ… Увидеть это отчаяние на перекошенном лице… Кирена понимает, какое воспоминание осталось в Похитителе пламени связанное с ней. Самое сильное, насыщенное эмоциями… Которое пронес с собой до самого конца. Такое ей видеть не стоило. В её любимых романах это было самое тяжелое. Когда героиня узнает о бывших отношениях. Пускай и они были совсем об ином.              Но тяжелее всего было Фаенону.              Неподдельный шок разбил его. Словно бы Гвин ударила его. Лучше бы дала пощёчину, чем начала рыдать навзрыд. В этом нет ничего красивого. В ней красота померкла, как и она сама.              — Я видела! Самый первый раз! Всё горело! Охема горела! О Идрилла, как же это было больно! Это так жестоко! — воет подбитым зверем. И сама не понимает, по кому больше горюет, — Он вынудил тебя… Ты убил её! Столько раз. Каждый раз! Каждый… Раз… — задыхается в собственных рыданиях.              — Гвин, — твердостью опоры небес.              — Убивать того, кого любишь… Я знаю. Эоны я знаю какого это! Это…              Это смерть вместе, только тело будет жить. И вечным скитальцем будешь бродить по бренной земле. Нести с собой любовь.              — Хватит! Замолчи! Просто замолчи!              Гвин всхлипывает от боли. Её буквально скручивают. Прижимают бедра коленом к земле, всем весом давят, чтобы не сдвинулась. Жестоко тянут одну из рук куда-то вперед. Гвин уже всё равно. Она послушная кукла, которую за ниточки дергает Фаенон.              — Кирена не спи! Делай своё дело!              Девочка вздрогнула. Приказной тон Фаенона наконец вносит трезвости в их собрание. Теперь, когда ей не грозит получить по лицу пяткой, она могла спокойно проникнуть в сознание Гвин через Память. Но если честно несчастная уже не сопротивлялась.              Кирена хотела было попросить Фаенона быть нежнее. Гвин не заслужила к себе такого отношения. Но чтобы скорее закончить её мучения, Кирена молча берет за руку.              Мгновение.              Гвиневра продолжает рыдать.              — Ну! Ты все поправила? — невтерпёж Келусу.              — Ликург отпустил её, — тихий ответ становится приговором смертельно больному. Кирена лишь бросила взгляд на Фаенона, — Это её собственная боль.              Факт того, что Гвиневра не находится под влиянием их Тюремщика приносит облегчение. Маска серьезности трескается. Руки на мгновение ослабляют хватку.              Пощёчину Фаенон всё же получает. Смачную такую. Не промахнулась. Даже голову откинуло в сторону.              Высокий вскрик Кирены напугал Келуса даже больше самого удара. Девочка запаниковала. Это её вина. Она слишком поздно нашла её тело, запертое в третьем уровне иллюзии. Она слишком долго думала, как вытащить. И сейчас в голову не приходило ни единой мысли как помочь несчастной переломанной душе.              — Идите, — спокойно произносит Фаенон, словно ничего не случилось. Словно Гвин не колотится в рыданиях, теперь рассыпаясь извинениями перед ним за свой поступок, — Приготовьте сменную одежду. Я позже её приведу, — но когда товарищи оставались всё так же нерешительно стоять, ему пришлось повысить голос, — Ну же!              Гвиневра потеряла контроль и теперь никак не может его вернуть. Её мотает как лодочку в лютый шторм. Ещё немного и разобьется о скалы. И никакая божественность не поможет спастись.              Это больно. Очень больно. Она никого не спасла. Она не уберегла Фаенона от ужаса пережитого. Она бессильная перед врагом. Она ничего не может. Даже противостоять своей собственной любви. Мерзкая и ничтожная.              Вот это настоящее дно. Гвиневра со стойкостью выдержала пытки, пережила самые темные времена Камелота, но этого вынести уже не способна.              — Гвин, — зовут её с таким знакомым теплом, — Пожалуйста, посмотри на меня.              Божество мотает головой как ребенок. Сжимается в комочек, но спрятаться негде. Да и не от кого.              Фаенон обещает себе, что это последний раз, когда он применит силу к Гвин. Он ловит её лицо ладонями и поднимает голову. Заставляет смотреть в глаза, хотя сама дева так упорно сопротивляется. Но всё же любопытство берет вверх. Разлепляются мокрые ресницы.              Вкрадчивое спокойствие приходит на место жестокого приказа:       — Кто перед тобой?              Гвин мокро шмыгает носом.              — Ты, — зубами стуча.              — Кто. Я.              — Фаенон, — всхлип, — Нет… Не мой Фаенон. Ты… Похититель пламени.              Слезы текут на его пальцы. Это настоящая пытка. Потому что Гвин права.              Внешность у него осталась идентичная, но память о 33 миллионах циклов оставляет отпечаток даже на нем. Её Фаеноне.              — Я всё ещё твой Фаенон, — улыбается ей почти так же, как в дымке света её опочивальни. Только тень тяжелой судьбы пролегла между ними, — Помнишь, как ты меня в первую встречу на место поставила? Помнишь, как мы ели сладкие блинчики? Помнишь, как я проник в твою комнату? Помнишь, как мы целовались? Что ты мне тогда пообещала?              — Не оставлять тебя…              — Именно, — пальцами утирая соль моря и слез, — Ты должна сдержать обещание. Вернись ко мне. Моя сильная, прекрасная Гвиневра. Королева моего сердца.              В новый всхлип режет до золотой крови. Он разделяет её боль. Берет на себя раздавивший её груз. Просто прижимаясь лбом к её. Просто потираясь носом об её. Просто закрывая глаза и продолжая шептать.              — Не нарушай свое обещание. Потому что я своё всё ещё храню. Я верен тебе и буду верен до конца. Только будь со мной.              — Фай…              Холодные руки Гвин накрывают его ладони. Она ледяная. Фанон обязан её согреть. Вернуть в равновесие. И решается разъяснить то непонимание, которое может стать помехой в их общей борьбе.              — Я люблю Кирену как старшую сестру. Как наставницу. Как верного товарища по битве. Это другое. Сейчас другое. В этом цикле всё другое. Благодаря тебе.              — Мне так жаль. Я едва пережила… Один раз. А ты… Фай… Мне так жаль…              — Иди ко мне.              Гвиневра падает в его объятия с новой волной горя. Слабее. Буря утихает. С таким надежным якорем ей ничего не страшно. Обнимает его поперек туловища. Ответом были тиски. Такие желанные, крепкие.              — Сделанного не воротишь. Но сейчас мне нужна ты, — продолжает голосом выводить из отчаянное забытия, — Я без тебя не справлюсь. Мы на краю вселенской гибели. Это не циклы. Это не очередное убийство друзей. Нет… Это… На кону всё. Он почти добился своего. Помоги мне ему помешать.              — Помогу… Конечно помогу… Всё что попросишь… Я всё сделаю…              Он не отпускает её, но отстраняет достаточно, чтобы могли вновь посмотреть друг на друга. Как в первый раз. На иных себя. Новые грани.              — Тогда перестань себя так изводить. Видишь, я переживаю вовсе не из-за новой встречи с Киреной, а по тебе, — его усмешка почти неуместна, но былая легкость дает Гвин нужное ощущение знакомого, — Давай успокоимся, переоденемся, поедим и хорошенько отдохнем. Здесь мы в безопасности.              Пока что.              Пока Ликургу не надоест эта сцена. Пока они не понесутся по новым декорациям, чтобы наконец вернуться к той точке бытия, где Гвиневра в золотой крови и грязи бездыханно лежит на рисунках камня потока сотворения.              — Здесь? — наконец задает нужные вопросы Гвин.              Да. Вот она. Озирается по сторонам, не узнавая ничего, но цепко улавливая особенности. Море с причалом. Маленькие домики. Низкие деревья. И золотые склоны пшеницы.              — Мы в Элизии Эйдес. На моей родине. Если быть точнее в воспоминании о ней.              Вот где всё начинается. Раз за разом.              Их новая попытка противостоять чужим планам.              Усталость нашептывала о их очередном провале.              Только сил не осталось думать об этом.              Сил ни на что не осталось.