🔥Сжечь ведьму!🔥

      Шаг за шагом она набирается сил.              Начиная с простого. Как заново учась ходить. Вместо изуродованного сражением одеяния на кожу опускается хлопок туники. Некогда распущенные локоны, её корона и достояние, стягиваются жгутом. Ощущение натяжения у корней заземляет. Как горячая пища. У неё нет потребности в еде, но каждый такой обыденный ритуал напоминает Гвиневре — она всё ещё жива. Тепло супа разливается в желудке, лишая ощущения пустоты. Словно выеденные внутренности заместили.              Каждое слово в дружеской беседе по капле наполняет разбитый кубок души. Сначала с отголоском непойми откуда взявшейся злости. Затем горечи. Келус каждую такую реплику встречает терпеливо, с пониманием принимая, а затем мастерски превращая в шутку. Словно ничего не случилось.              Словно даже после сокрушающего поражения ещё есть надежда. Война не окончена. Им нужно набраться сил для ответного удара. А как это сделать, если не общим обедом и рассказом удивительных приключений Звездного экспресса.              Фаенон намеренно избегал тем связанных с истинным положением дел. Гвин, стоило только чуть-чуть прийти в себя, с новым приступом агрессии попыталась вытянуть информацию, но затем сама умолкает, прислушиваясь к сказкам о бескрайних снежных просторах Ярило-6. Ей нужна трезвая голова. И пока боль окончательно не растворится в костях, она не посмеет больше доставлять проблем.              — Не хочешь вздремнуть? — осторожно касаясь её опущенных плеч.              Вслушиваясь во вкрадчивый голос Спасителя, Гвин ловит этот штиль. Размеренное дыхание. Ровный пульс. Никаких эмоций.              — Да, — выдыхает спокойно. Бесцветное. Статично.              После перепадов высот и вспышек ей было это как никогда нужно.              Сквозь себя она пропускает извинения Фаенона перед друзьями, ссылаясь на то, что ему необходимо проводить нового члена их маленького отряда. Не запоминая дороги, Гвиневра шагает вслед. Они заворачивают, поднимаются по ступеням. Где она? Не так важно. Теплая ладонь Фаенона становится центром, где она могла концентрировать свое существование.              Ощущение безопасности — первое, что Гвиневре было нужно. Не пришлось долго уговаривать Спасителя, он сам предлагает свои услуги в качестве стражи её покоя. Вместе они опускаются на развал подушек. В тени золотой листвы. Она убаюкивала обоих. И смаривает на удивление первого Спасителя.              Гвиневра лежала с открытыми глазами, обнимая Фаенона за поясь, прижав голову к широкой груди. Вслушивалась в размеренное дыхание, ловила каждое движение грудной клетки. Пульс сквозь слои туники. Глаза её устремлены сквозь заглядывающиеся в арки балкона ветви с янтарными листьями. Как тени синели на сводах крыши. И сумеречное небо обещало ни то восход, ни то закат.              Но Гвиневра знает.              Когда она вновь откроет глаза, ничего не изменится. Время не сдвинется с места.              В какой замысловатой ловушке она оказалась.              И опуская веки, Гвиневра погружается в глубины собственного разума, пытаясь в памяти откопать ответы на свой сон.                     Шаг за шагом Гвиневра возвращает себе силы. Теперь она не ползет по золотому пшеничному полю, а медленно идет. Сквозь усталость, ноющие мышцы, но идет. Чтобы следом остановиться на расстоянии. Перед зеленым древом, под тенью которого маленький Фаенон, оставив звездную книгу в корнях, практиковался с невидимым товарищем во владении деревянным мечом. Гвиневра молча наблюдала, сама став изгибающимся на ветру древом. И всё пыталась понять…                     Она просыпается бесшумно. Ничего не изменилось. Время застыло. Только листва продолжает мерно покачиваться под бризом. А под ней спасть Фаенон. Глубоким и спокойным сном. Гвиневра не станет его будить. Медленно выскальзывая из его объятий, она сядет рядом с ним, ещё раз оглаживая знакомое лицо взглядом. Вот кому действительно нужен был отдых, так это Спасителю.              В груди давит. Он за неё переживал. Так старательно помогал, был для неё опорой. Глазом бури. Тотальным штилем. Так пускай это чарующее место станет и ему мгновением передышки. Он сделал более чем достаточно.              В этом сонном царстве Гвиневра словно плывет по воздуху. Сандалии не выдают её шагов. Только касания издают шорохи. Словно ветерок. Пальцы скользят по перилам балкона. Спускаясь по лестнице, она ведет по узору на стенах. Изучая и удерживаясь за них от падения.              Шаг за шагом. Медленно, боясь упасть вновь. Гвиневра оказывается на первом этаже здания, где они обедали. Там, где расстались, лежал Келус. Прямо у стола, где всё ещё покоилась стопка грязных мысок и чаша с недоеденным виноградом. Первопроходец развалился на подушках, словно на своей огромной кровати на Экспрессе. Ничего не боялся. Здесь он тоже чувствовал себя в полной безопасности. Хотя Гвин, кажется, он в любом месте будет спать как убитый. Эх, ей бы его нервы.              С улыбкой провожая спящего Келуса она призраком мелькает между колонн. Оглаживает каждую. Горшки с цветами и плетеные корзины стояли у стен. В закрытые двери она не стучится. Она идет к неприметному проходу. Выходить к яркому свету и шумному морю ей было страшно.              Что-то тянуло её. Звало в шепоте ветра. В теплом запахе сена и спелых фруктов.              Журчание небольшого каскада озер отзывается с глубиной в душе. С той божественной частью, когда-то очнувшееся на самом дне.              Там, качаясь на качелях, подвязанных к толстой ветке, была она.              Розоволосое видение, внушавшее ужас и трепет. Девочка в странных одеждах, которых на Амфареусе Гвин ещё не встречала. Она тихо напевала песенку, словно колыбельную детям. Словно от неё мужская половина так крепко уснула.              Колышется тревога и ревность, но Гвиневра усмиряет её. Раз Фаенон с таким жаров верит в неё, даже Келус, значит она достойна. Значит Гвиневра сможет найти у неё ответы.              Но когда ноги приводят её к Кирене, слова не находятся. В голове только тишина с отзвуками чужой песни.              Гвиневра повинуется течению. Молча опускается на край деревянного помоста. Стягивает сандалии, кидает их рядом и опускает ноги в прохладную воду. Словно уставший путник, чьи стопы стерты в кровь. Словно она тысячу лет скиталась и наконец нашла пристанище. Место, где каждому путнику рады.              Так оно и есть. После падения Камелота ей не было покоя. Бессмертным призраком она скиталась, не зная ни любви, ни дружбы. Попав сюда, на эту проклятую землю, все замки рассыпались прахом. И теперь от образа прекрасной воительницы осталась только несчастная уставшая душа.              Одна эта возможность, всё это ощутить, вызывает в Гвиневре стыд за своё невежество.              — Прости меня.              Песня давно закончилась. Кирена просто молча наслаждалась видом и качелями вместе с Гвиневрой. И не ждала от неё ни извинений, ни вопросов. Однако же была совсем не против.              — Извинения приняты. И ты прости себя. Я понимаю почему тебя терзают все эти противоречивые чувства.              — Почему? — словно сама не знала ответа.              Кирена улыбается так светло, как могут только дети, но Гвиневра этого не увидит.              — Ты его любишь~ Очень-очень сильно. Прямо как в романах. Но вы прошли через многое, оба. И это омрачает ваши чувства. Вы не можете любить так же чисто, как и раньше. Вы устали, вы напуганы, смелости уже не хватает. Но я уверена, что вашей воли хватит преодолеть любые трудности.              — Ты говоришь так, словно мы знакомы.              — Но мы и правда знакомы! Мне не удалось тебя поприветствовать правильно в этом облике, но я хорошо известная тебе Мемо.              Гвиневра ошеломлённо дергается, едва не свалившись в воду с помоста. Кирена звонко посмеивается, заглушая звуки ладошкой. Уж очень забавное лицо у девы Красоты было, когда та обернулась к ней.              — Когда ты поделилась осколком памяти с Мемо, она пообещала никогда не забывать тебя. Мы знакомы намного ближе, чем ты думаешь. Я знаю трагедию твоего родного мира. Как больно тебе было идти на этот шаг. В этом вы с Фаеноном похожи.              — И что ты собираешься делать с моей памятью?              — Благодаря твоему осколку я смогла отыскать тебя. Амфареус пронизывают такие запутанные потоки, в которых без крепких связей, как дружба, любовь, ненависть… Не отыскать друг друга. Если бы Келус не подружился с Мемо, он бы не нашел мои другие осколки. Я бы не собралась вновь. Хотя потерянного ещё очень много.              — Поэтому ты не смогла остановить Ликурга? Отправила Фаенона убивать и умирать миллионы раз!              — Это был единственный шанс дождаться таких как вы. Но теперь…              — Что теперь? Аглая тоже говорила, что я принесу победу. Но… Но я ничего не могу противопоставить ему! Помог ли хоть чем-то Келус?! А Дань Хен? Где он?!              Снова непрошенные слезы.              Боль не так легко унять. Это долгий путь.              Но шаг за шагом.              В этот раз пролилась одна единственная слезинка.              — С дракончиком всё будет хорошо. Келус уже многое сделал. Как минимум то, что благодаря ему я здесь. А ты…              — А я никого не смогла спасти…              — А у тебя верное представление о своем предназначении? Ответь сама себе. Зачем ты здесь?              — Я не знаю…              — Ну ничего. У нас ещё есть время. Думаю здесь, в Элизии Эйдес, ты найдешь истинный ответ. Ты уже на верном пути. Здесь тебя Ликург не собьет.              Дрожь пробирает тело Гвиневры вместе с налетевшим ветром. Жуткие пророческие слова слетали с улыбки милой девочки. Гвиневра страшилась будущего. Того, что ей необходимо познать.              Но страх отступает, когда крик раздается со стороны святилища.              В арке стоял запыхавшийся Фаенон. Бледный от ужаса. Испугался отсутствия Гвин когда проснулся.              Улыбка расцветает на израненных губах девы от вида юноши. Ей хотелось рассматривать этот его новый образ. Исконный, каким он был в самом начале. И всё же привычно сильный, нежный и немного тревожнее нужного. Но ей всё нравилось. Настолько, что сама не заметила, как тревоги отступили прочь с его появлением.              Если бы Гвиневра могла посмотреть на саму себя глазами Кирены, никаких бы тайн не осталось. Все ответы лежат на поверхности, только за рябью никак не могла разглядеть.              А Кирена видела, но лишь улыбалась, подмигивая смутившемуся Фаенону. Он был в надежных руках. Гвиневра позаботится о нем.              Это было сравнимо тревоге матери, отдающей сына невестке. И пускай у Фаенона были родители, буквально прямо здесь, в этом вспоминании, Кирена отпускает все тревоги.              В этом крошечном осколке памяти бескрайняя свобода. Делай что душе угодно. Келусу по душе оказалось играть с чучелом на поле. Всё придумывал, какой же костюм лучше. В итоге отдал пугалу и шлюпу, и плащ.              — Келус, пугало должно отпугивать, а не привлекать, — смеется Гвин, оценивающее разглядывая творение друга.              — Ты только что назвала меня привлекательным? — отбивает Келус с ехидством.              Но вскоре скрючивается от тычка острым локтем в бок.              — Ты привлекателен для проблем на свою мягкую точку. Если вороны порвут тебе пальто, штопать будешь ты.              — Неужели ты бросишь друга в беде?!              — Ох нарвешься же у меня…              Убегает Келус дальше под смех Кирены. Девочка, боясь получить тоже, в припрыжку поспешила за Первопроходцем. А Гвиневра, всё ещё посмеиваясь, поправляет съехавшую с соломенной головы шляпу Келуса. И всё же красивая была.              Знакомство с Элизии Эйдес было постепенным. От окраин до самого центра.              Гвиневра проходила мимо пустых телег без упряжи. Вдоль покосившихся заборов вокруг золотых полей. Перескакивала пыльную калию дороги. Мимо этот злосчастного пугала, настолько сильно полюбившееся Келусу. На самом деле здесь было слишком скучно для него. Ему Пенакония как родной дом, здесь из развлечений только качели на ветке да ловля рыбы в пруду. Но Гвиневре же…              Это потерянное для времени место. Сюда не приплывают корабли, пирс давно требовал хорошего ремонта, но заниматься этим никто не хотел. Не видели смысла. С пирса этого только уходят к сияющему свету Мехагелиуса. Здесь начинается путь путешественника. И его тоже.              — Красивое место, правда? — улыбалась Кирена рядом, благополучно игнорируя попытки Келуса достать из воды какой-то мусор. Тоненькая палочка в руках не помогала ему, только била по воде.              — Да. Оно… Волнительное.              — Это одно из любимейших мест Фаенончика. Сидел здесь часами и воображал, каким же будет его путешествие. Знаешь, мои наставники говорили, что люди, подолгу всматривающиеся в горизонт, очень жадные. Им не хватает того, что уже имеют. Словно достойны большего. Предназначение глобальней, чем работать в поле. Хах… Наверное поэтому я обожаю забираться на круши. Там вид лучше, чем с пирса.              Гвиневра не сразу поняла, что Кирена только что над собой же подшутила. Это сбивает с тревожных мыслей. На то и лучше. Отрываясь от яркого света вдалеке, они уходят, попутно за шкирку вытаскивая Келуса из воды.              Дорога их ведет дальше. Впереди виднелась высокая статуя безликой богини памяти. Титану, которому Элизия поклонялась. Быть может именно она и сохранила это место от влияния времени. Особенно дома, окружающие площадь. Именно здесь Гвиневра впервые встречает людей.              — Это лишь память о некогда живших людях. Они могут реагировать на твоё присутствие, даже поболтать с тобой, но ничего особенного. Ты не сможешь их предупредить о их судьбе, потому что это уже произошло. Так что можешь не переживать, — пояснила Кирена сразу же, стоило уловить помысел Гвиневры.              А жалко. Здесь все были не настоящими. Болью отзывается первое знакомство с этой особенностью. Гвиневра ничем не может помочь им. Набор кода. Память. Уже всё произошло. Это не настоящее. Только пузырь, причем чужой.              Какого же было здесь Фаенону?              — Ах, вот вы где, — раздался голос мужчины. Он как раз вышел к ним навстречу из-за угла ближайшего дома. Он отряхнул руки от пыли и задорно улыбнулся. Знакомо. Сердце пропустило удар, — Я уже думал идти вас искать. Уже почти всё готово. Идемте!              Гвиневра замирает на дороге, не решаясь подойти ближе к этому дому. Петли протяжно скрипят, пропуская хозяина дома и гостей внутрь. Только Гвиневра как молнией пораженная остается на улице.              — Идём! — подбадривает Кирена, утягивая деву внутрь за рукав, — Фаенончик уже заждался.              — Нет…              — Ты что, хочешь чтобы все его старания были зря?              — Это… Это слишком жестоко…              — Всё хорошо. Мы тебя со всеми познакомим.              Шаг за шагом. Даже когда не хочется. Даже когда ноет каждая клеточка.              Потому что в доме пахнет свежим хлебом. В нем места мало. Едва ли помещаются все гостьи. Потолок пронизывают тяжелые балки, поддерживающие чердак. И сквозь деревянных рейки ромбиками свет льется в комнату. Здесь интерьер скромный. Плетеные корзины, горшки с простыми узорами. Изредка можно было найти на стенах сотканные гобелены. Самое дорого здесь было покрывало фиолетового цвета, устилающее стол. Что-то похожее Гвиневра видела в святилище, только там было их в разы больше.              Дом был скромен, но чистый. Здесь чувствовался уют. Что-то семейное, здесь жили по-настоящему.              Келус сразу же занял самую удобную лавку, попутно перекидываясь словами с Фаеноном:       — Нет, ты представляешь? Там правда под пирсом был надувной круг. Прямо как тот, что был в купальнях! А они мне не дали его достать!              — Такое бывает, — успокаивала Кирена, раскладывая приборы на столе, — Память гибкая. Вполне вероятно Фаенончику тюлени так понравились, что они у него уже на подкорке отложились. Не удивлюсь, что они ему и снятся.              — Эй! Между прочим, тебе, когда была ушастой, они тоже понравились! Или может быть мне напомнить каким ты была шерстяным шариком когда свалилась с круга?..              — Ну всё хватит! Лучше вспомни что ты свою ненаглядную с родителями не знакомил. Оторвись от лепешек!              — Ай точно!              Даже Одета посмеивалась, отнимая из рук сына начиненные начинкой лепешки. Сын всё бросил, прямо с грязными рыками кинулся к самой главной гостье, ради которой и был затеяно это пиршество. Только вот обнять было проблемой, руки-то грязные. На помощь пришел отец. Гиеронимус молча всучил тряпку, пока сам занимал свое место за столом.              — Добро пожаловать ко мне домой, — выпалил Спаситель на одном дыхании. Волновался. Пальцы дрожали, обтираемые тряпкой, — Конечно не дворец, но место милое, как по мне. Это мой отец, Гиеронимус. Человек крайне добрый, но пахать меня заставлял буквально. Ну это я так, приукрашиваю… Ну в общем да. А это мама. Одета. Лицом я в неё пошел.              Призраки прошлого её едва ли замечали, но Гвиневре было это и не нужно.              Словно вновь очутилась на золотом поле, перед мальчишкой. Словно где-то в куда более важном месте. Слишком близком к сердцу Фаенона. В его доме. Рядом с его родителями.              Женщина отрывается от плиты, вынося к столу тарелки с угощениями. Нафаршированные фруктами лепешки. Высокая и стройная. Безумная красивая в своей милой улыбке.              — Вы похожи, — выдыхает Гвиневра всё ещё в этом мороке.              Фаенон вздрагивает, прямо с принятыми от матери тарелками. Они стоят близко, так удобно сравнить в них всё. Похожий цвет волос, небесная голубизна глаз, милейшая доброта, на грани с застенчивостью.              — Эм… Да. Есть такое, — неловко собирает по полу рассыпанные слова.              — Ну хватит вам, — посмеивается Кирена, уже сама забирая тарелки у Фаенона. А то гляди от смущения этот Спаситель их выронит и никакого праздника не будет, — Садитесь уже. Гвиневра, для тебя первый кусочек. Загадывай желание!              — А? — отрывается от разглядывания матери и сына.              — Не забудь загадать желание, — терпеливо повторяет, — Когда ты впервые пробудешь блюдо, надо загадать желание. И оно обязательно исполнится!              — Э?! А почему мне никто об этом не говорил? — возмутился Келус, начавший есть не дожидаясь всех за столом, — Я бы уже был самым счастливым человеком на свете!              — Ты уже самый счастливый. Кушай на здоровье, — подкидывая и ему нафоршерованную лепешку.              Ей не положено быть здесь. У Гвиневры нет ни матери, ни отца, ни родительского дома. У неё ничего нет. Она не человек, она не росла. У неё только корона, возложенная кем-то другим, да меч. Всё что у неё есть.              Но не желая портить настроение другим, и в особенности Фаенону, дева молча присаживается на край лавки. Фаенон садится рядом, посередине между Киреной и Гвиневрой. С его приходом места стало совсем мало, но это едва ли мешало. Хотя порой Спаситель особенно близок был заехать локтем в лицо Гвин.              Стол полнился любимыми блюдами Фаенона. Теперь она знала, насколько вкусные медовые лепешки, копченая оленина и подливка из оливок.              — Ну как? Ты загадала желание?              Выдох Фаенона в ухо заставил еду встать комом в горле. Сердце пустилось в пляс. Слишком близко. Не при людях же. Тем более его родителях.              — Кхм, да.              — И какое?              Ох а глазки блестят заискивающе. Словно щеночек, который ждет похвалы за свои старания. Но Гвин же знает, что одной похвалы ему не хватит. Тот ещё жадина.              Будь они наедине, она бы с лихвой ему ответила, но будучи ограниченной неловкостью и стыдом, всё на что её хватает это:       — Желания не рассказывают. Иначе не сбудется.              Это его обижает. Сразу надумывает кучу ненужного. Ей не понравилось? Еда? Семья? Ей плохо вновь? Может не стоило так торопиться? Лучше было подождать, когда она окончательно восстановится. Но ведь веселье её всегда воодушевляло! Так почему она вновь такая… тихая. В нем проблема?              Гвин поджимает губы, утыкаясь к себе в тарелку.              Она не должна здесь находиться. Они не должны. Насколько же Фаенону было тяжело находится в памяти о погибшем доме. Наверняка тяжело, а продолжает улыбаться.              Это недопонимание прерывает Кирена.              — Эй, — тихо зовет её за спиной Спасителя, который в угоду мрачных мыслей даже не заметил, — Гвин! — шепчет.              Дева откидывается назад, растерянно переглядываясь. И начались шарады. Кирена хмурится. Сначала кивает на саму Гвин, потому на Фаенона, затем на дверь. Намек был удивительно быстро понят.              Да. Лучше сразу объясниться. Сглазу на глаз.              Потому что так правильно. Потому что она действительно слишком сильно его любит, чтобы такие пустяки становились для них преградами.              — Тебе не понравилось, да?              Дверь за ними ещё не успела закрыться, как Фаенон уже начал извиняться. Вместо тысячи слов Гвиневра делает шаг, прямо крыльце обнимает его крепко-крепко, чтобы и шанса не оставить быть непонятой.              Медленно Фаенон расслабляется. Она не видит, но он улыбается. Горько так, с пониманием.              — Скажи, как ты выдерживаешь это? Будь я на твоем месте… Если бы меня заперли в воспоминании о золотом веке Камелота, для меня бы это была невыносимая мука. Наблюдать, говорить с людьми, которых ты уже не спас. Вновь видеть то, чего ты не смог уберечь. Это… Это невыносимо.              — Да. Но я рад, что мы здесь вместе. Я рад, что имею возможно тебе всё это показать. Чтобы ты стала… Частью моих хороших воспоминаний. Они для меня дороже любого золота. Особенно когда они разделены с тобой. Моё главное сокровище. Не думай об этом как о чем-то плохом. В этом цель Ликурга. Сломать нас. Нашу волю. Дать понять, что сопротивляться нет смысла. Каждый цикл я это проживал. Проживала Кирена. Но теперь… Я хочу, чтобы ты знала, через что я прошел… Не в поиске жалости к себе. А для того, чтобы ты знала, кто я.              — Тогда покажи мне. Не Кирена, а ты.              Кирена поймет. Родители не заметят.              Порой самое нужное, это просто взять за руку и повести. По хорошо знакомым дорогам. Он рассказывает о своей школе. О доме охотника. О стоящем на холме святилище. И выводит её на тропу.              Синий плащ становится ей путевым знамением. Фаенон успел переодеться в высохшую форму. Знакомый образ ей как якорь в этом чужом сне. Вместе с ним не страшно вновь выходить на бескрайние золотые поля. Подниматься на холмы. Продираться сквозь высокие колосья. Сезон жатвы уже совсем скоро. Но Фаенон не застанет его. Этот осколок памяти — его прощание с домом. В следующий миг он покинет Элизию Эйдес. Только миг этот не наступит до позволения самого Фаенона. А его он будет оттягивать так долго, как это потребуется.              Возможно, на целую вечность. Если рядом с ним будет она.              Гвиневра в тунике выглядела совсем как обычная смертная. Она пыхтит, стараясь поспеть за его широкими шагами. Ей в сандалии забиваются колосья, по ногам бьет хлестко, до чесотки. Но этот дискомфорт был тем самым приземленным, таким человеческим. Словно они вовсе не полубожественные сущности, приблизившиеся к Эонам насколько это вообще возможно.              — Я столько времени провел в этих поля… Мне кажется больше, чем в доме и в школе вместе взятых. Помогал отцу, играл с Киреной, тренировался с мечом. Они мне постоянно снятся.              Сжимая его ладонь настолько крепко, что синяки останутся, Гвин пытается не утонуть вновь. Она не понимает, на каком уровне сна находится. Вновь эти бескрайние золотые поля. Пронзительное небо над головой с высоким полетом ласточек.              — А там я любил прятаться от зноя, — показывая пальцем на зеленую точку впереди.              Во сне Гвиневра с таким трудом смогла добраться до зеленого древа. Теперь же Фаенон с легкостью её выводит, помогает идти. Ни разу Гвин не упадет. Не с ним.              И всё же останавливается, как в землю вкопанная. В корнях не лежит маленький Фаенон, вполне себе взрослый держит её за руку и тянет к нему. По собственной воле. Не убежит если подойдет к нему. И всё же замирает, боясь треска этого сна.              Ей не хочется просыпаться. Вдруг опадет вновь. Земля станет водой, и она выплывет не из золотого моря пшеницы, а крови Златиусов. Там где ждет война. Где она никого не спасла, где Фаенона на грани. Придумать выход она так и не смогла. До сих пор.              Шаг за шагом. Через страх. Даже когда ноги окрепли.              — Мне тоже снился сон. Это поле. И это дерево, — отрывисто, с пересохшими губами, но не смея разжимать его ладонь, — Там я была совсем одна. Бродила так долго… Мне было так плохо… Но я вспомнила о тебе и набрела на это дерево. Оно словно из-под земли появилось. А под ним был ты. Маленький. Совсем юный. И в твоих руках была книга. Красивая. Со звездой. Я попыталась до тебя дойти, я… Я так хотела к тебе вернуться… Но ты испугался. Может быть, ты принял меня за монстра… Не знаю. Но сон треснул, и я проснулась. Меня Кирена вытащила из него. Второй раз, когда ты тоже спал… Я даже не решилась подойти. И теперь… Тоже не знаю. Мне страшно.              — Гвин… — пораженно выдохнул Спаситель, не утягивая дальше за собой. Просто держал. Просто был рядом.              — Прости, я знаю… Это глупо. Я не должна сомневаться. Я должна быть сильной, но… Ты ведь правда настоящий? Это не шутка Ликурга? Пожалуйста, Фаенон, скажи что ты!..              Он тут же делает шаг. Больше нет расстояния между ними.              Гвиневра вцепилась в ткань на его грудь. Дергает за ремень его плаща, пересекающий грудь. Словно удержаться не может. Ей было это не нужно. Потому что сам Фаенон её никуда не отпустит.              В нежности его прикосновений была сила тысячи солнц и миллионов смертей. В нем было зарево нового рассвета и пожара старого мира. Разрушение в самом прекрасном человеке на свете.              — Я настоящий. И ты настоящая. Если хочешь, проверь.              Горячий ветер волнами накатывает, но фигура Спасителя стоит недвижимой скалой посреди этого золотого моря. Его ничего не собьет. И улыбка легкая всё продолжает подбадривать Гвиневру. Нет причин сейчас грустить.              — Давай, — скользящим движением проводят от её плеч до холодных ладоней, — Смелей. Что мне сделать, чтобы ты поверила? Сальто сделать?              — Нет. Не нужно.              Не подозревая подвоха Фаенон позволяет ей притянуть его ладонь к губам.              А затем укус вгрызается в кожу до золотой крови. Спаситель дергается, шипит от боли. Удар был неожиданный, и всё же не вырвался. Потому что в следующий миг в золотых искрах рана исчезает с тыльной стороны ладони.              — Я всё никак не понимала, почему именно ты. Почему ни на кого мои силы не действуют, кроме тебя. Думаю, потому что ты действительно стал настолько сильным… Что само мироздание принято тебя как неотъемлемою часть.              — Вот видишь. Значит всё это было не зря.              — Ты настоящий, Фаенон, — и говорила она совсем не о сне.              Смех уносится вслед ветру.              — Теперь тебе не страшно идти дальше?              Шаг за шагом.              Даже когда неизвестность подкашивает ноги. Даже когда жестокая судьба заставляет падать в грязь.              — Есть ещё… Что я должна сделать.              Теперь уже сама Гвиневра тянет Фаенона за собой. К этому дереву. Словно к алтарю. Будет ли он жертвой или благодать снизойдет на него за все старания? Всё равно. Пускай она ему отсечет голову, Фаенон не дернется.              Да. От её рук он будет рад умереть. Чтобы стать новым рассветом для неё.              За улыбкой трещит по швам самообладание. В нём бурлит Разрушение с отвращением к самому себя. Он знает, какой его будет конец. Да, теперь у них есть шанс. Не дать монстру выйти из своей колыбели. Только вот молчат отчаянно, как пытаются насладиться последними мгновениями. Гвиневра и так слишком много пережила. Они сообщат. Позже. Когда выбора не будет.              Когда часы вновь начнут отсчет времени до рождения Сталесклепа.              Только вот Фаенон недооценивает Гвиневру.              Волосы рассыпаются по плечам. Кожаный жгут выкидывают прочь.              И вновь перед ним появляется воинственная королева меча и Красоты.              — Встань на колено.              Не просьба, приказ.              Фаенон теряется. Смеется неловко, но всё же исполняет волю.              Гвиневра ему уже говорила. Не на коленях перед ней падают, а на колено. Это не подчинение, а принятие великой воли.              — Я, создание Идрилы, хозяйка озера, нареченная Гвиневрой, посвящаю тебя, Фаенона из Элизии Эйдес, своим рыцарем.              Экскалибур вспыхнул перед его глазами. Гвиневра проворачивает клинок в руке, словно ничего не весил. А затем опускает на плечо.              — Сражайся за бедных и обездоленных. Спасай нуждающихся. Будь светом, который укажет нам путь.              Клинок опускается на второго плечо.              — Держи свои клятвы. Бейся с теми, кто хочет вселенную лишить Красоты.              Последнее, третье касание, становится вложенный в руки Экскалибур.              — Я буду твоим союзником и оружием. Я связываю свою жизнь с твоей. Экскалибур не треснет в решающем сражении. Он не подведет тебя. Как и я. Пока я жива, тебе не страшна смерть. Пока жив ты, мы будем вместе биться ради общей цели. Расколотым клинком ты пролил так много крови ради победы. Но Экскалибуром, ты принесешь Спасение.              — Гвин… — ошарашенно сипит Спаситель, не смея подниматься с колена. Он недвижим, лишь руки мелко дрожат. Но следом он сжимает Экскалибур, царапая кожу о лезвие. Золотая кровь расплавленным металлом льется на истинную форму её души.              — Это мое решение. Я добровольно отдаю себя тебе. Потому что верю в тебя. И ты верь. В нас.              С последними словами Гвиневра резко выдыхает весь воздух из легких. Всё её тело проседает, словно все силы потратила на это. И вместе с божественным сиянием пропадает и Экскалибур в руках Фаенона.              — Гвин! — подскакивает Спаситель с земли. Он был готов её ловит.              Но Гвиневра не рухнула. Нет. Она улыбается дерзко, с колкостью. С непоколебимой верой — что вот теперь-то они покажут. Вместе.              — Я в норме. Выдохни.              Звонкий смех эхом проносится по золотому полю. Мир померк, всё стало таким человечным, простым. Перед ним стояла простая девушка, чей смех одновременно родной и такой… чужой этому месту. Она льнет к нему, переплетает пальцы, пачкаясь в золотой крови. Всё для того, чтобы вновь использовать свою особенность. Кожа затягивается, оставляя только разводы.              Интересно, она смогла бы залечить все его трещины? Рваные следы Разрушения на идеальном сосуде.              За миллионы циклов Фаенон, казалось, разучился плакать. Убийства близких раз за разом тяжелые как в первый раз. Но сейчас… Именно в этот момент, когда Гвиневра святилась от счастья и затмила собой весь чертов мир, ему захотелось разрыдаться как в самый первый раз, до циклов. И вопить во всё горло.              Но выйдет наружу только горечь. Она искажает его лицо как кривое зеркало.              Золотое поле пшеницы качается волнами. Шумит зеленая листва над головой.              — Ты… уверена?..              Конечно уверенна. Фаенон не сомневается в её решимости. Она выбрала его, уже давно. И раз он удостоился такой чести, ответственности, значит Гвиневра действительно в это верит.              Осталось самому Фаенону поверить.              — Да. Ведь ты не радуешься обретенной силе, а переживаешь за меня. Ты готов пожертвовать собой, но за собой никого по потянешь.              — Да… — всхлипывает Спаситель надломлено.              Она будет улыбаться за них двоих.              Под тенью размашистой кроны, в игре света и тени, они найдут то крошечное, что будет принадлежать только им. Этот момент. Эта крепкая связь, ощущаемая под кожей ккипящим Разрушением и шелком спокойной Красоты.              Его ладонь, испачканную золотом, Гвиневра опускает поверх своего сердца. Фаенон теряется. Это слишком интимный жест. Он чувствует мягкость её изгибов и сильный пульс. Быстрый-быстрый. Как у него самого.              — Я отдала тебе всю себя. Тебе осталось только забрать и принять. Если тебе, конечно, я с Экскалибуром не нравлюсь и по душе клинок Хартонуса…              Золотой отпечаток остается на белой тунике.              Договаривать Фаенон не позволит. Не нужно. Бессмысленно. Конечно, он заберет. Примет с огромной радостью и почитанием.              Кирена пророчила ему, что когда-нибудь в их мир придут те, кто сможет разбить оковы циклов и написанной судьбы. Но принесли с собой нечто большее. Она уничтожила его одиночество.              И потому свою клятву он вновь вплавляет поцелуем. Судорожным, как вдох на грани потери сознания. Яростный, как та ненависть, которую лелеял внутри себя 30 миллионов циклов. До выжигающей все внутренности надежды.              Губы покалывает. Вдохи переплетаются в мелодию общих эмоций. Нервных, как пульс. Сладких, как послевкусие всех сказанных ею слов. И горячих, как поднимающийся в теле жар.              Словно контуженный он отрывается от её губ совсем немного. Голова кружится. Чтобы остановить калейдоскоп Фаенон цепляется за её голову как за спасательный круг. Дышит лишь с её губами на своих. А она всё продолжает смеяться, и смех отдается вибрацией в её груди. Он чувствует, настолько близко были.              — Не слишком слащаво получилось?              — Нет. Очень классно. Прямо как в любовных романах Кирены. Очень романтично, — обрываются глупые фразу. Мозг отмирает от недостатка кислорода. Или же просто улетает прочь, как шарик, подхваченный ветром.              — Думаю Мнестия бы мною гордилась.              — Думаю мы от Кирены не избавимся, когда вернемся. Она замучает расспросами. Она больше всех переживает за наши отношения. Даже больше чем за Ликурга.              — Тогда хочу задержаться здесь как можно дольше.              — Я тоже.              Навсегда.              В корнях древа, под сенью зеленой кроны. Среди золота пшеничного поля и сумеречного неба.              Где они могут целоваться до бесконечности. Он знает каждую трещинку на её губах. Изучил так хорошо, на ощупь языком. Ах, а как прекрасно было глотать её вздохи, когда вздрагивала от очередного дерзкого прикосновения. Ими он никогда не напьется и не наестся.              Золотым балдахином опадают её золотые локоны, скрывая их от всего мира.              Незаметно для него самого синий плащ отстегнулся. Укатился в корни наплечник. И застежки на искусно сконструированном Аглаей костюме взламываются жадными руками Гвиневры.              С самым пошлым звуком отрываясь от его губ, девушка скользит под полы плаща. Его кожа обжигала даже сквозь черную нижнюю футболку. А её пальцы выворачивались его наизнанку, так искусно вытягивая звуки, похожие на скулеж щенка.              Лучшая пытка. Чистилище, сквозь которое бы он прошел все 33 миллиона раз.              — А в книжка Кирены вся романтика заканчивалась на поцелуях и признаниях в вечной любви?              Внезапный вопрос доходит до подплавленных мозгов Фаенона с запозданием. С трудом разлепляя глаза, он видит самую порочную картину. Великие Титаны, не смейте останавливать эту женщину. Пускай она его растерзает с этим видом двуличной лисицы. Двойственность нежности и жадной страсти.              — Не все, — сглатывает пересохшее горло.              — М-м-м, маленькая Кирена любительница почитать такое?              — Она только с виду маленькая. Она старше меня. Просто не растет. Ох…              Ошибкой было так много говорить о другой девице, когда его возлюбленная уже нависает над ним львицей, готовая вцепиться в глотку. Но в итоге только проводит от шеи до живота короткими ногтями по черной футболке, ловя каждый рельеф.              — И наш маленький Фаенончик тоже такие книжки читал?              — Бывало. Сознаюсь. Мне было интересно, чем там она так восхищается. И я не маленький! Я был тогда уже достаточно взро-о-ох… Тц! Гвин! Ты уже определись, ты хочешь услышать ответ или просто вывести из себя?!       — Скорее второй. Воу!              Фаенон резко тянет на себя. Гвин падает прямо сверху, пойманная в силки его рук.              — Тогда хватит ходить кругами. Мне быть понежнее с тобой или оттрахать так, как мне хочется?              — Определенно второе.              Какое счастье быть на одной волне. Вместе отдаться этому течению. Медленно, с оттяжкой утонуть. Желать и быть желанным.              Ему хочется со всем должным почтением уделит внимание каждому её изгибу, но жадность оставляет синяки. Путается ткань платья. Мешается. Не дает вцепиться в мякоть бедер словно когтями. И губы скользят от слюны. Раздражает. Недостаточно.              Когда столько времени испытываешь жажду, стоит первым каплям упасть на твой язык, как остановиться невозможно. Глотки до дурноты, до приступая кашля. Так и сейчас губы съезжают на подбородок. Влажные следы жгут кипятком нежную кожу. Чистую, не тронутую шрамами. Её оболочка восхитительна, Гвиневра прекрасна как свет, но желание отбрасывает тени. Мрачная необходимость испачкать.              У Гвиневры кровь красная, и стоит укусить — как алым наливаются следы. Она вздрагивает, покрывается идеальная кожа посыпкой мурашек. Их Фаенон слизывает как сахарную пудру. Сладко-сладко.              Куда-то исчез тот смущающийся юнец, теряющий сознание только от одного взгляда на себе. Гвиневра чувствует бурление золота под его мышцами. Как монстр пытается вырываться сквозь клетку ребер. С рычанием он пытается откусить кусок побольше, но Фаенон остается Фаеноном. Даже самом себе не позволяет причинить больше боли, чем Гвиневра была готова принять. Но она сильная. И смелости набралась, желая узреть его скрытые стороны. На собственной шкуре испытать. И потому охотно сдирает с него плащ.              Слой за слоем обнажая. Разбивая замок за замком.              Мир переворачивается. Не остается терпения у Спасителя. Подминая под себя свою жертву, он придавливает своим весом, точно зная, что теперь-то не сбежит. Хотя Гвиневра и не планировала.              Принимая каждый хаотичный поцелуй, каждое движение ладоней на своем теле, она во все глаза наблюдает за нависающей фигурой. Ей чудятся золотые крылья и солнечный нимб. Свидетельство приблизившейся к божественности части. Да, перед ним павшая королева готова быть покорной рабыней. Главным блюдом на царском столе.              Ткани туники внахлест совсем сбились. Только поясок держал, мешал. И всё же рвать его Фаенон медлил. Целуя ребра между её грудей, он замедляется. Искажается лицо в невыносимой муке.              — Ты… уверена?.. — задыхался так, словно пробежал сотню километров без передышки. Жаром палил влажные следы на коже.              — У тебя есть сомнения?              Да. Но не в ней, а в самом себе.              — Я…              Гвиневра улыбается. Так нежно, успокаивающее. Давала уверенность. Как минимум в том, что ей лично всё нравилось. И хотелось большего.              В подтверждение своих намерений она развязывает узел ремешка.              Это богохульство. Жалкий червь не должен своей похотью порочить чистый образ. Гвиневра наготы никогда не стеснялась. Не видела в этом ничего греховного. И Фаенон не хочет. Да только внутри всё бурлит, натягивается, воет. Он хочет сломать её. Заставить выть на высокой ноте. Оставить на коже следы когтей. Сожрать до основания.              И это ломает.              Фаенон едва не плача утыкается в её живот. Весь скрючивается, в комочек сжимается. Словами давится. Вот бы удавиться на совсем. Но скомканно делится. Она ведь обязательно поймет.              — Ты такая красивая, Гвин. Ты восхитительная. От тебя просто невозможно удержаться. Ты говорила, что это проклятье. И черт возьми мне так страшно… Я хочу тебя любить со всей честью, которой ты достойна. Нежно боготворить тебя. Но сейчас… не получается, понимаешь? Я не хочу быть животным. Не хочу, чтобы ты воспринимала это как минутная похоть. Это… Для меня это намного важнее.              — Я знаю, Фай.              С запущенным в серебро волос пальцами приходит прохлада. Такая необходимая в этом палящем жаре. Фаенон не удерживается. Целует впалый живот, словно пробует сладкую мякоть фруктов.              — Я знаю, как выглядят проклятые. Они не задумываются о такой ерунде.              — Это не ерунда! Ты не ерунда!              — Вот видишь. Ты любишь меня больше, чем я саму себя.              Гвиневра всё берет в свои руки. И это всё, Фаенон.              Удивительно. Она и не помыслила бы в первую встречу, что будет держать его голову, обнимать щеки. Такого нежного, изнывающего. Сломленного ею. Да, это истинная победа над Разрушением этого мира. Полный преданности взгляд звездных глаз. Покорно замерший между её разведенных ног.              Гвиневра позволяет себе полностью впитать этот момент. Всем человеческим и самой далекой от этого частью.              — Я хочу, чтобы ты полностью прочувствовал меня. Хочу заполнить каждую частичку тебя. Остаться в тебе навечно.              Чтобы ни за что на этом проклятом свете не дать проиграть.              Назло Ликургу. Назло Нануку. Назло всем жестоким Эонам на свете.              Красота считается повергнутой, слабой и не нужной. И всё же это страшная сила, с которой стоит считаться.              Гвиневра докажет это. Экскалибуром в его руках. Собой в его объятиях. В жарких поцелуях и следах на коже. В сладости близости, становящаяся золотым ихором.              Власть сжимать его волосы и направлять. Власть ловить рычащие стоны губами. Выбивать дрожь и заставлять гнуться спину, на которой вся тяжесть мироздания.              Да. В этот раз Гвиневра сделала всё правильно.              Она никогда ни в чем не была так уверенна, как сейчас.                            Где-то на переферии сна, когда жар будет постепенно утихать, а усталость в телах разольется негой, она вновь провалится в глубину. К точно такому же зеленому древу над головой. К бескрайнему полю золотой пшеницы. И юному Фаенону, который наконец-то её не испугается. Где в псевдореальности она будет обнимать уснувшего Фаенона, а в чужом подсознании рассказывать о героях и их победах. Юный Фаенон будет смотреть на неё с тоской и восхищением. Герой внутри него хочет стоять рядом с Гвиневрой в каждом рассказанном подвиге. Но Гвиневра лишь будет улыбаться, кротко, по-родительски убирая запутавшиеся колосья в его белой макушке.              — У тебя всё получится, — заклинала прекрасная дева, — Вместе мы одолеем любого монстра.                     Даже если этот монстр он сам.              

      Внимание! Критическое вмешательство в переменную NeiKos496. Превышение плановых показателей. Идет перерасчет энергетического потенциала.

                    — Опрометчиво было давать своё оружие заклятому врагу, Госпожа Гвиневра.