Дочь

— Нет, — отрезает Драко, резко разворачиваясь к друзьям. Бутылка в его руке звякает о край стакана, наполняя тот янтарной жидкостью до самых краёв. — Я не видел Грейнджер тринадцать лет. Теодор замирает с открытым ртом, переводя взгляд с Малфоя на пустой стакан и обратно. В его глазах читается бешеная работа мысли. — И ты действительно не знал?.. — его голос срывается на шёпот. — О Лире? — Драко криво усмехается, глядя на колышущееся в стакане виски. — Говорю же — нет. В последний раз я видел Гермиону на платформе Кингс-Кросс. Сразу после выпуска. А после… На самом деле после окончания школы о ней совсем ничего не было слышно. Она будто растворилась. — Я даже знаю почему, — раздаётся от дверей звонкий, уверенный голос. Пэнси Паркинсон входит в кабинет с той царственной грацией, которую не смогли вытравить годы вдали от светского общества. Она обводит взглядом присутствующих, задерживаясь на побледневшем лице Драко, и тяжело вздыхает, снимая перчатки. — Пьёте и без меня? Неужели повод настолько серьёзный? Блейз коротко хохочет, в его глазах блестит интерес. Он протягивает Пэнси свой бокал, даже не спрашивая. Та отказываться не собирается. Пока Забини поднимается, чтобы налить себе новую порцию, Паркинсон по-хозяйски усаживается на его место, одним глотком осушает стакан и зажмуривается от удовольствия. — Ох, старый добрый Огден, — протягивает она, возвращая себе самообладание. — Что касается Грейнджер… Она уехала во Францию сразу после того, как спешно продала дом родителей здесь, в Англии. Буквально через неделю после выпуска. — Продала дом? — недоумённо переспрашивает Нотт, нахмурившись. — Золотая девочка и вот так просто сожгла все мосты? Пэнси пожимает плечами, рассматривая свой безупречный маникюр. — Ну да. Её родителям так и не удалось вернуть память, Тео. Колдомедики из Мунго сказали, что воздействие магии было слишком сильное и долгое. Прогнозы при любом вмешательстве оказались неутешительные: либо овощ на каталке, либо полная деменция. Поэтому решили не трогать их разумы. В итоге мистер и миссис Грейнджер остались в Австралии, там и осели под другими именами. Это случилось ещё в то время, пока мы с вами доучивались на последнем курсе. Драко чувствует, как внутри всё холодеет. Он вспоминает те долгие часы в Выручай-комнате, её молчание, отстранённость от друзей. Теперь всё обретает смысл. Она была одна. Совсем одна в этом мире, пока он занимался своими страхами. — Я не знал об этом, — бормочет он. Виски уже не так обжигает горло, или, может быть, шок сильнее алкоголя. Это помогает — холодный расчёт начинает вытеснять панику. — Да об этом никто особо не распространялся, — снова пожимает плечами Пэнси, бросая на Драко долгий, проницательный взгляд. — Насколько мне известно, она оборвала все контакты. Даже с Поттером и Уизли общение сошло на нет в первые же месяцы. Она продала всё имущество, закрыла счета и переехала в Париж. Исчезла с радаров министерства. А через восемь месяцев после того, как мы выпустились… родилась Лира. В кабинете повисает оглушительная тишина. Нотт прикусывает губу, Блейз замирает у бара с бутылкой в руке. Математика проста и беспощадна. Восемь месяцев после выпуска. Драко сжимает стакан так сильно, что костяшки пальцев белеют. Она уехала беременной. Одна. В чужую страну, бросив всё, что ей дорого. Она скрыла от него дочь, предпочитая изгнание возвращению к нему. — Восемь месяцев, — повторяет он эхом, и его голос звучит как смертный приговор его прежней жизни. — Она была там одна. В Париже. — Но почему? — вновь вмешивается Нотт, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Я имею в виду, к чему такие радикальные меры? Даже если она знала о беременности, зачем сразу уезжать в Париж? И даже если ей приспичило сменить место жительства, то к чему обрывать вообще все связи с прошлым? Тео подаётся вперёд, в его глазах читается искреннее непонимание человека, для которого социальные связи — всегда страховка. — Она могла и не объяснять, кто отец ребёнка. Мало ли на свете парней со светлыми волосами? О вашем… романе, — он запинается на этом слове, — никто не знал. Она могла остаться здесь, в безопасности, среди своих. — Понятия не имею, Тео, — отрезает Пэнси, рассматривая пустой бокал. — Я могу изложить лишь факты, которые мне удалось разузнать через свои каналы. О чём именно думала наша Золотая девочка в тот момент — мне неизвестно. У Грейнджер всегда была своя, порой извращённая логика самопожертвования. Паркинсон переводит взгляд на Драко. В её глазах больше нет светской весёлости, только холодное, пронзительное любопытство. — Мне больше интересно другое. Что ты собираешься делать? Со всем этим. С ребёнком, который сидит в твоём доме. С Грейнджер, которая скрывала её от тебя тринадцать лет жизни. Драко задумывается. Тишина в кабинете становится почти осязаемой, нарушаемой только тихим потрескиванием светильников. Удивительно, но ответ приходит мгновенно. Он настолько очевиден и правильный, что Малфою на секунду хочется рассмеяться над тем, как долго он пытается убежать от очевидного. — Я собираюсь вернуть Лиру матери, — твёрдо произносит он, и в его голосе звучит металл, не терпящий возражений. — Лично. С остальным — с её ложью, моим прошлым и нашим общим будущим — я разберусь позже. Когда увижу её. Он медленно обводит глазами друзей. — Поможете мне? Блейз лишь усмехается, в его взгляде читается предвкушение хорошей заварушки. Взгляд Пэнси становится лукавым, она явно уже начинает прикидывать, какие наряды понадобятся ей для Парижа. И только Тео тяжело, почти страдальчески вздыхает. — Выбора у нас, очевидно, нет, — стонет он, картинно прикрывая глаза ладонью. — Семья Малфоев втягивает нас в очередную авантюру. Всё-таки летим во Францию? — Ну, не все, — тянет Драко, и на его губах играет та самая опасная ухмылка, которую так боятся его конкуренты. — Кому-то всё же придётся остаться здесь, в Лондоне. Легранд жаждет переговоров, и мы не можем просто так выставить его за дверь. — Ага, — язвительно отзывается Нотт, вскидывая брови. — Он жаждет переговоров с тобой, Драко. С главой компании. И как ты себе это представляешь? — Поверь, дружище, — Малфой поднимается, поправляя манжеты рубашки и чувствуя, как азарт вытесняет остатки меланхолии. — С этим проблем не будет. У меня есть план, в котором Легранд получает именно то, что хочет, а я — время.

***

Дом Поттеров погружается в ту вязкую, тяжёлую тишину, которая наступает после того, как в привычном мире происходит тектонический сдвиг. Ужин, прошедший в атмосфере фальшивой вежливости и звенящих вилок, давно закончился. Дети спят наверху, и даже Лира, утомлённая долгим днём и обилием новых лиц, наконец проваливается в беспокойный сон в гостевой спальне. Рон, чей мир на миг пошатнулся в тот момент, когда Лира подняла на него свои карие, до боли знакомые по школьным годам, глаза, отказывается оставаться наотрез. Он уходит, даже не допивая чай, бормоча что-то невнятное о срочных делах в магазине, хотя все знают: он просто не может дышать в одной комнате с «мини-версией Малфоя». Которую родила Гермиона. Гарри стоит у окна кухни, глядя на тёмный сад. Джинни подозрительно молчалива, методично протирает и без того чистую столешницу. Статус Главы Аврората оставляет на нём свой отпечаток. Поттер становится излишне наблюдательным, привыкшим замечать микроскопические реакции, которые другие пропускают. Он видит, как дрожат её пальцы, когда представляет Лиру. — Не хочешь поговорить? — тихо спрашивает Гарри, нарушая тишину. — О чём? — так же тихо отзывается она, не поднимая глаз. Гарри смотрит на её профиль и чувствует укол вины. Он знает, что жизнь Джинни идёт не совсем по намеченному плану. Её мечты о профессиональной карьере в квиддиче разбиваются, когда она беременеет первым сыном. Она ни разу не попрекает его этим, хотя Гарри, чувствуя себя виноватым, ищет магические и медицинские лазейки, чтобы она могла совмещать спорт и материнство. Он хочет, чтобы она была счастлива. Джинни всегда твердит, что счастлива с ним и детьми. Пока она занимается домом, но Гарри — в силу своей профессии — знает то, что она пытается скрыть: она уже начинает писать. Маленькая еженедельная колонка в «Пророке» под псевдонимом становится её первым шагом к журналистике. Его работа — «знать». Однако то, что вскрывается сегодня, выходит за рамки его профессиональных навыков. Это личное. — Я никогда не настаивал на этом разговоре, Джин, — с тяжёлым вздохом он пересекает кухню и останавливается в паре шагов от жены. — Тогда, после выпуска, все вели себя странно. Мы все были сломлены. И когда Гермиона сорвалась с места, продала родительский дом и решила исчезнуть — я уважал это. Я думал, ей просто нужно время, чтобы залечить раны войны. — Гарри, я не совсем понимаю, к чему ты клонишь… — Джинни, наконец, откладывает полотенце, но её взгляд мечется по комнате, избегая его глаз. — Что произошло в Хогвартсе на восьмом курсе? — прямо спрашивает он, сокращая дистанцию и перехватывая её взгляд. — Прошу, Джин, не лги мне. Сейчас дело касается не только нашей подруги. Дело касается маленькой девочки, спящей наверху. Он хмурится, вспоминая визит Малфоя. — Я до сих пор в ярости от того, что Малфой решил всё сделать самостоятельно, не привлекая Аврорат или официальные власти. Он явился сюда, предъявил права и вёл себя так, будто контролировал ситуацию. Но я вижу Лиру, Джинни. Я вижу в ней Гермиону, но я также вижу в ней человека, который скрывался тринадцать лет. Ты знала о них ещё тогда, в школе? Джинни поджимает губы, с остервенением поправляя полотенце в руках, словно пытается содрать с него невидимое пятно. На несколько мгновений она опускает глаза, и Гарри видит, как на её шее бьётся жилка. Из груди вырывается судорожный вздох, прежде чем его жена едва заметно пожимает плечами, пытаясь придать своему голосу обыденность. — Да ничего особенного и не происходило, — всё-таки произносит она, но голос её слегка дрожит. — Мы просто… отдалились. Всё началось ещё в замке. Сначала она порвала с Роном. Просто через письмо. Потом осталась там на Рождество, отказалась ехать к нам. А затем мы отдалились окончательно. Гермиона ничего не хотела объяснять, она закрылась в себе, как в неприступной крепости. — И не должна была… — мягко вставляет Гарри, но Джинни перебивает его. — Я знаю, Гарри! — восклицает она громче, чем стоит в спящем доме. Оба они на миг замирают, синхронно поворачивая головы в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Они вслушиваются в тишину, боясь, что резкий звук разбудит детей или, что ещё хуже, маленькую гостью, чьё присутствие в доме ощущается как неразорвавшийся снаряд. Убедившись, что всё тихо, Джинни продолжает уже тише, но с не меньшим напором: — Знаю. Но я тоже переживала. За Гермиону, за Рона, который не находил себе места. В моей голове тоже творилось чёрт знает что. Мир вокруг менялся, рушился, старые идеалы рассыпались в прах. Последние месяцы в Хогвартсе я была практически одна. Гарри не перебивает. Он внимательно слушает, зная по опыту аврорских допросов, что сейчас давить не стоит. Они действительно впервые за многие годы говорят об этом так откровенно. Джинни открывается нехотя, каждое слово даётся ей с трудом, будто она признаёт собственное поражение или тайную вину. — Она словно сдалась после того, как стало известно о её родителях. Наша Гермиона… — Джинни сжимает губы в тонкую линию, и в этом жесте всё её многолетнее недовольство. — Она всегда была самая сильная из нас, но тогда она просто отключилась от реальности. Не хотела принимать ни помощь, ни поддержку. Она отталкивала любую протянутую руку. — Значит, это просто школьная ссора, зашедшая слишком далеко? — осторожно спрашивает Поттер, пытаясь нащупать дно в этом омуте недомолвок. Он чувствует, что Джинни что-то скрывает, какую-то важную деталь, которая связывает воедино пазл «Грейнджер-Малфой». Судя по брошенному на него короткому, почти злому взгляду, он чертовски прав. — Я не знала о них с Малфоем, — выдыхает она, резко отворачиваясь к окну. — Точнее… не знала наверняка. У меня не было доказательств, только интуиция. — Догадывалась? — Гарри подходит ближе, чувствуя, как напряжена её спина. — Гермиона в те дни словно прощалась со всем миром, Гарри, — плечи Джинни мелко дрожат. — Я видела её пару раз с ним. Ну, то есть, просто рядом в пустых коридорах. Ничего такого — ни объятий, ни слов. Один раз я видела, как эти двое выходят из Выручай-комнаты. Они выглядели… потрёпанными. Но при этом абсолютно молчаливыми. Они не были похожи на влюблённую парочку из романов. В них было что-то другое — отчаяние, что ли? И я думала… я думала, что, возможно, ей именно это и было нужно. Что-то неправильное, разрушительное, чтобы заглушить собственную боль. Многие тогда делали глупости. Тот год был просто сумасшедший, мы все пытались выжить как могли. Я была уверена: Хогвартс закончится, мы вернёмся в Лондон, и всё встанет на свои места. Малфой исчезнет в своём подземелье, а она вернётся к нам. — А Гермиона решила исчезнуть насовсем, — заканчивает за неё Гарри. Джинни прикрывает глаза, пряча от него вспыхнувшие эмоции — смесь боли, обиды и, возможно, застарелого раскаяния. Гарри шумно выдыхает, преодолевает разделяющее их расстояние и заключает жену в крепкие объятия, утыкаясь носом в её волосы. — Она не говорила тебе о ребёнке, — констатирует он, чувствуя, как она прижимается к нему. — Она уехала, не сказав правды даже тебе. И теперь, глядя на Лиру, ты понимаешь, что та «глупость» в Выручай-комнате — нечто гораздо более серьёзное. Джинни ничего не отвечает, лишь крепче сжимает его руки на своей талии. В тишине кухни Поттера не покидает ощущение, что эта история только начинается, и Малфой — лишь первая ласточка в буре, которая вот-вот накрывает их всех. — Она просто исчезла, Гарри, — глухо проговаривает Джинни в его плечо. — Словно вырезала себя из нашей реальности острым скальпелем. Без наркоза. Гарри прижимает её к себе крепче, чувствуя, как внутри разгорается старое, притупленное годами чувство вины. Он прикрывает глаза, и перед мысленным взором предстаёт Гермиона их последнего года: осунувшаяся, с лихорадочным блеском в глазах, вечно прячущаяся за горами книг, которые уже не приносят ей прежнего утешения. — Я уважал её желание, — шепчет он, и в его голосе прорезается застарелая боль. — Все эти годы я запрещал себе использовать аврорские связи, чтобы выследить её. Рон тогда бесился, требовал ответов, а я… я просто ждал. Каждый день ждал, когда сова принесёт хотя бы короткую записку. Думал, что она выйдет на связь, когда раны затянутся. Он горько усмехается, вспоминая свои теории. — Я был уверен, что она в Австралии. Что нашла родителей, что обустроилась где-то в Сиднее или Мельбурне, подальше от магической Англии, которая принесла ей столько страданий. Я убеждал себя, что ей просто нужно отстраниться от прошлого, чтобы получить шанс на нормальную жизнь. Чтобы иметь возможность просто дышать, не чувствуя на плечах груз войны и наших ожиданий. Джинни отстраняется и смотрит на него влажными глазами. — И ты верил в это? — Хотел верить, — поправляет он её. — Но я никогда не подозревал, что «нормальная жизнь» включает в себя тайное материнство и… Малфоя. Всё это время она растила ребёнка в одиночестве, пока мы здесь строили свои уютные мирки. Пока я ловил преступников, её дочь росла, не зная, кто её отец и почему её мать так и не вернулась домой. Это чертовски несправедливо, Джин. Ностальгия по их школьной дружбе, по тому нерушимому трио, которым они когда-то являлись, отзывается тупой депрессивной нотой в груди. Он чувствует себя преданным, но не Гермионой, а самой судьбой, которая так жестоко раскидывает их по разным полюсам. Они стоят так недолго. Пока не слышат тихие шаги. Гарри удивляется, ведь они даже не с лестницы, а уже из коридора. Ещё больше он удивляется стоящей на пороге Лире. Девочка выглядит бледной, её карие глаза в полумраке кухни кажутся огромными и неестественно мудрыми для двенадцати лет. Она кутается в слишком большую для неё кофту, сжимая тонкими пальцами края рукавов. — Я хотела с вами поговорить… — негромко произносит она, и в голосе, несмотря на дрожь, слышится та самая упрямая нотка, которая всегда была отличительной чертой её матери.