Дочь

Драко в бешенстве. Его внутренний барометр ярости зашкаливает, опасно приближаясь к критической отметке. Сначала — бессонная ночь, проведённая в попытках осознать масштаб катастрофы, затем — бесконечная, сверлящая мозг трескотня Пэнси всю дорогу до аэропорта о том, что «Париж в это время года особенно прекрасен для семейных драм». Но встретить здесь, у самого терминала, Поттера? Это выше его сил. — И как это понимать?! — прорычал Драко, резко останавливаясь. Его голос, обычно холодный и размеренный, срывается на опасный хрип. Гарри стоит у стоек регистрации, выглядя до неприличия спокойным для человека, который только что разрушил остатки малфоевского самообладания. — Не ко мне вопросы, — невозмутимо пожимает плечами он, даже не потрудившись убрать руки из карманов своей немного помятой куртки. — Твоя дочь — ключевое слово здесь «твоя», Малфой — заявила мне ночью, что сбежит в любом случае. Сказала, что если я не отвезу её к отцу, она просто проделает тот же трюк, благодаря которому оказалась в Англии. А так… я вроде как смогу тебе помочь найти Гермиону. В конце концов, в поиске людей авроры разбираются лучше аристократов. Где-то сзади восторженно и громко присвистывает Пэнси. А вот глаза Драко на секунду застилает самая настоящая алая пелена. Боже, за что ему всё это?! Мало того, что его жизнь превращается в швейцарский сыр из тайн и недомолвок, так ещё и Поттер навязывается в попутчики. Это не вовремя, неуместно и, в принципе, невыносимо. Тяжёлый, колючий взгляд Драко перемещается на Лиру, которая стоит в паре шагов от Гарри. Девчонка заметно съёживается под этим давлением, её плечи напрягаются, но она не отводит глаз. Напротив, она упрямо вскидывает подбородок, глядя на отца с вызовом. «Слишком знакомый жест, блять!» — проносится в голове у Малфоя. От этого зрелища внутри всё переворачивается: перед ним стоит маленькая копия Грейнджер с его собственным ледяным упрямством. Худшее сочетание, которое только можно представить. — Предлагаю всем выдохнуть и не устраивать сцену посреди магловского аэропорта, — примирительно начинает было Пэнси, шагая вперёд. Но она мгновенно замолкает, когда Драко медленно поворачивается к ней. В его взгляде столько обещаний скорой расправы, что даже Паркинсон предпочитает ретироваться. — Предлагаю вам с Поттером пройтись и обменяться любезностями где-нибудь в районе кафетерия, — выплёвывает Драко, снова переводя взгляд на Гарри. — Малфой, послушай… — пытается вставить Поттер, нахмурившись. — Нет, это ты послушай, — Драко делает шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство героя войны. — Как ты сам только что заметил, она — моя дочь. Моя ответственность и моя кровь. И раз ты, Глава Аврората, не можешь справиться с двенадцатилетней девчонкой и позволяешь ей диктовать условия, приходится мне самому разгребать последствия твоей бесхребетности. Гарри сужает глаза, и между ними словно пробегают электрические разряды. Лира переводит взгляд с одного мужчины на другого, и в её глазах страх постепенно сменяется странным удовлетворением. Она добивается своего — они все едут в Париж. И мелкая чертовка уже понимает это. Пэнси за его спиной присвистывает снова, на этот раз тише, но с явным одобрением. Да, возможно, это грубовато, даже для Малфоя. Но какого, к чёрту, хера? Драко чувствует, как внутри него всё клокочет. Как, во имя Мерлина, Поттер умудряется стать главой Аврората, если он не в состоянии справиться с одним-единственным подростком? Ответ, впрочем, напрашивается сам собой и до тошноты прост. Чёртов бывший Избранный просто не хочет сидеть на месте, пока назревает очередная заварушка. Поттер всегда падок на героические жесты и спасательные миссии, а тут подворачивается идеальный повод. Он просто пользуется ситуацией и упрямством Лиры, чтобы влезть в дело, которое его совершенно не касается. Или касается слишком сильно, учитывая их общую историю. По лицу Гарри видно, что он находится на грани того, чтобы забыть о своём статусе и просто врезать Драко. И Малфой, к своему удивлению, даже был бы ему благодарен за это. Ему нужна разрядка. Весь вечер и всё утро от матери из поместья приходят магические вестники. Нарцисса в глубоком смятении из-за внезапного появления внучки. Ещё и эти долбанные «лягушатники» с их бесконечными требованиями по контракту… Драко искренне надеется, что Тео справится с переговорами в его отсутствие. Провал сейчас означает катастрофу. Всё может быть пущено коту под хвост из-за одного неверного шага. А ещё Астория… Вчера она окончательно выводит его из себя своими громовещателем со слезами и претензиями на внимание, которое он физически не может ей дать. Её истерики становятся фоновым шумом его жизни, но сейчас этот шум превращается в невыносимый ультразвук. Однако разбираться со всеми этими завалами в Лондоне некогда. У него есть цель. Он должен найти и спасти мать своего ребёнка. А для начала — хотя бы понять, во что эта упрямая, как сто ослиц, ведьма умудрилась вляпаться на этот раз. И вишенка на этом торте — Лира. Смотря на девочку, Драко осознаёт, что испытывает к ней целый спектр странных, незнакомых чувств. Но одно он может распознать абсолютно точно. Страх. Великий Салазар, он, Драко Малфой, чёрт возьми, боится двенадцатилетнюю девчонку. Он боится её ледяного взгляда, в котором отражаются его собственные черты, и одновременно до дрожи боится за неё. За то, что она может почувствовать, за то, что ей приходится переживать, и за то, что ждёт их в Париже. Видимо, что-то такое — какое-то мимолётное выражение уязвимости или отчаяния — мелькает в его глазах, потому что Гарри внезапно меняет тон и переводит взгляд на Пэнси. — Ну что, Паркинсон, — проговаривает глава Аврората, демонстративно обходя Драко и поправляя на плече тяжёлую сумку. — Обменяемся любезностями? Думаю, у нас есть минут двадцать до посадки, чтобы вспомнить школьные годы. Драко мало беспокоит, ушли они или нет. Вокруг снуёт достаточно народу, которые смотрят на странную группу во все глаза. Но он не замечает их. Весь его мир сужается до размеров этой мелкой упрямицы, что продолжает стоять на месте, буравя его ответным, не по-детски серьёзным взглядом. — И как это понимать? — в итоге произносит он, чеканя каждое слово. Девочка заметно вздрагивает. То ли от его ледяного тона, то ли от того, что совершенно не ожидает прямого вопроса. Вероятно, она настраивается на мгновенный поток упрёков, нравоучений или сухой приказ немедленно вернуться в его квартиру или к Поттерам. Драко видит это в её глазах. Она ждёт нападения. Но, по его мнению, приходит время учиться отвечать за свои поступки, а не просто выслушивать нотации. — Это моя мама, — негромко произносит она. Голос Лиры тонкий, но удивительно твёрдый. Драко мрачно усмехается, чувствуя, как внутри ворочается ядовитая горечь. — Не претендую, — ляпает он глупость, о которой жалеет в ту же секунду. Он понимает, как сильно промахивается, едва видит, как недовольно поджимаются губы Лиры. Малфой мысленно ругается. Сарказм — плохое оружие против ребёнка, который и так находится в шаге от пропасти. Но поздно что-то менять. Слова уже срываются, оставляя послевкусие пепла. — Это я попросила тебя о помощи, — продолжает она. Тон остаётся тихим, но что-то неуловимо меняется. В её голосе и взгляде прорезается глубина. — Она — моя семья. Единственная, понимаешь? К тому же, ты летишь ко мне домой. Я знаю там всё и всех. Я знаю каждый переулок в нашем квартале. Я не буду сидеть запертой у незнакомых людей в Англии, пока ты пытаешься найти маму. Это бессмысленно. — Ты же в курсе, что это делается для твоей же безопасности? — Драко делает шаг к ней, пытаясь включить голос разума, который всегда выручает его в делах. — Ты — ребёнок. Если с твоей матерью что-то случилось, то ты — лёгкая мишень. — А мне будет спокойнее рядом с тобой. И именно во Франции, — она смотрит на него так упрямо, что, кажется, ещё мгновение и Лира просто топнет ногой для окончательной убедительности. Но её слова… «Мне спокойнее рядом с тобой» Чёрт. Эти пять слов бьют его сильнее, чем любое заклятие. Драко застывает, чувствуя, как логические доводы рассыпаются в прах. И может ли он с ней спорить? Тем более сейчас, когда девчонка открыто заявляет, что сбежит, стоит им только отвернуться. Он знает эту породу. Она не блефует. Если Драко оставит её здесь, она найдёт способ перебраться через Ла-Манш на одной лишь силе воли и хитрости. Малфой глубоко вздыхает, зажмуриваясь на секунду. Он изо всех сил пытается затолкать поглубже, растоптать то странное, непривычно тёплое чувство, которое шевелится в груди после её признания. Ну не идиот ли? Его только называют гарантом безопасности, приравнивают к «своим», и он готов сдаться. — Значит так, — произносит Драко, открывая глаза. После этих слов Лира вся натягивается, как струна, готовая к отказу. — Ты держишься всегда рядом. Всегда, ты меня поняла?! Ни шага в сторону без моего разрешения. Я говорю — ты делаешь. Никаких побегов, никакого самоуправства… Чёрт!.. Последнее он шипит себе под нос, потому что Лира внезапно сокращает всю выстроенную им дистанцию. Она буквально врезается в него, обхватывая руками и крепко обнимая. Драко замирает, не зная, куда деть руки. Он стоит посреди шумного аэропорта, закованный в дорогой костюм, словно в броню, а к нему прижимается маленькое, хрупкое существо, которое пахнет чем-то сладким и уютным. Домашним. Весь его гнев, вся его спесь и планы на переговоры с французами вдруг кажутся чем-то бесконечно мелким по сравнению с этим отчаянным детским объятием. Его пальцы несмело касаются её плеча, подтверждая это странное, пугающее и неразрывное перемирие. Поттер и Пэнси могут смотреть сколько угодно. Сейчас для Драко существует только эта маленькая девочка, которая верит ему вопреки всему.

***

В этот раз головная боль ощущается иначе. Ощутимее, острее. Сознание больше не уплывает в спасительное беспамятство, не плывёт перед глазами вязким маревом. Напротив, оно возвращается к ней с пугающей чёткостью, проявляя способность чувствовать и осознавать. Дышится на удивление легче. Холодный воздух, наполненный запахом сырости и старой пыли, проникает в лёгкие ледяной стужей, обжигая изнутри. Ей и хорошо, и невыносимо плохо одновременно. Настолько, что Гермиона издаёт приглушённый стон, инстинктивно пытаясь перекатиться на спину, чтобы унять дрожь. Так, стоп. Перекатиться? Эта простая мысль заставляет её сердце пропустить удар. Она больше не зафиксирована на месте. Гермиона замирает, прислушиваясь к собственному телу. Она лежит на чём-то жёстком и неудобном, судя по всему, на тюфяке, брошенном на каменный пол. Она всё ещё в своей одежде, а сверху её накрывает колючий, тонкий плед, который почти не согревает. Сжав зубы до скрежета, она заставляет себя разлепить веки. Боль в глазницах адская, будто в черепную коробку забивают раскалённые гвозди. Свет, исходящий от единственного магического светильника где-то в коридоре, кажется ослепительным. Она в клетке. Это осознание бьёт наотмашь. Каменный сводчатый потолок, грубо обтёсанные стены и тяжёлая решётка прямо напротив импровизированной кровати. Гермионе кажется или она знает это наверняка, что в прошлый раз, когда её сознание ненадолго вернулось, она находилась в другом помещении. Там было теплее, и пахло чем-то хвойным, травянистым, от чего кружилась голова. Теперь же всё вокруг дышит могильным холодом подземелья. Сглотнув вязкую, горькую слюну, она пытается сесть. Резкий лязг железа пронзает мозг, словно штырь. К горлу подкатывает тошнота, а перед глазами пляшут чёрные пятна. Требуется несколько минут глубокого, размеренного дыхания, чтобы не выплеснуть скудное содержимое желудка и прийти в себя. Когда мир перестаёт вращаться, она снова осматривается, и увиденное заставляет её похолодеть. Из новостей: её руки скованы. В самом прямом, средневековом смысле. Массивные железные наручники впиваются в запястья, а от них тянется толстая ржавая цепь к кольцу, вмонтированному в стену. Кожа под металлом выглядит ужасно: синюшные подтёки перемешиваются с запёкшейся алой кровью. Эти цвета смотрятся пугающе ярко на фоне её серой, болезненной кожи. Гермиона прикрывает глаза и устало откидывается назад, опираясь затылком о прохладный камень стены. Холод помогает сосредоточиться. Воспоминания яркой, рваной чередой проносятся перед внутренним взором. Тот день. Она вернулась домой раньше обычного, пока Лира была на детской экскурсии от государственного музея. Она помнит, как замок щёлкнул, закрывая за ней дверь, и как тишина в квартире внезапно кажется ей неправильной, тяжёлой. Она почувствовала подвох мгновенно. Гермиона всегда была начеку, она ожидала нападения все эти годы и всё равно проиграла. Она сражалась. Грейнджер точно помнит вспышки заклинаний и звон разбитого стекла в гостиной. Гермиона не сдавалась без боя, но их двое, а она одна. Дальше всё превращается в рассеянные вспышки. Далёкие, искажённые голоса, странные видения, вызванные зельями или тёмной магией. Но два голоса — мужской и женский — врезались в память отчётливее других. Они обсуждали её. Обсуждали так, словно Грейнджер лишь досадное препятствие на пути к чему-то большему. Они говорили о Лире. И о… Драко. Боже. Гермиона судорожно вздыхает, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает горло. Если они знают о Драко, если они связали их имена спустя столько лет, значит, Лира в ещё большей опасности, чем она предполагала. И если её дочь сейчас у Малфоя… Гермиона сильнее сжимает скованные руки, игнорируя боль в запястьях. Она должна выбраться. Ей нужно знать, что Лира в безопасности, даже если ради этого ей придётся встретиться с призраком из своего прошлого, от которого она так отчаянно бежала. С тем, чей колкий взгляд теперь смотрит на неё каждое утро в отражении собственной дочери. Глухое отчаяние в душе Гермионы мешается с крошечной, почти болезненной искрой радости. Лира в Англии. Материнское сердце, вопреки здравому смыслу, отчаянно надеется, что Драко позаботится о девочке. Об их дочери. Если, конечно, он всё поймёт и примет, если карие глаза и платиновые волосы ребёнка станут для него тем самым неоспоримым доказательством, которое она сама не решалась предъявить много лет назад. С последствиями этого разоблачения, с его гневом или презрением она разберётся позже. Сейчас ей хочется верить лишь в одно: Лира в безопасности, под защитой магии Малфой-мэнора, а не здесь, в этой сырой темнице. Шаги Гермиона слышит издалека. Эхо гулко разносится под сводами, подтверждая её догадки: это помещение находится глубоко под землёй. Здесь даже пол из монолитного камня, лишая её надежды на скрип половиц, который мог бы предупредить о приближении врага. Единственный звук, кроме дыхания, — лязг железных петель где-то в конце коридора. Откуда-то берутся силы подняться. Колени подгибаются, голова кружится, а тело кажется чужим и неповоротливым, но Гермиона заставляет себя встать. В таком состоянии она вряд ли сможет дать серьёзный отпор даже домашнему эльфу, но она не собирается проявлять слабость. Кто бы ни был её похитителем, он не увидит её сломленной. Шаги становятся отчётливее, тяжелее. И когда высокая, безупречно одетая мужская фигура возникает в полосе света от факела, Гермиона не может сдержать поражённого вздоха. Воздух застревает в лёгких. — Луи… — сипит она. Горло нещадно саднит, голос напоминает шелест сухой листвы, но сейчас на физическую боль плевать. Она во все глаза смотрит на мужчину, чей образ никак не вяжется с образом тюремщика. В голове лихорадочно выстраиваются логические цепочки, связывая её работу во Франции, переговоры и этот каменный мешок. — Здравствуй, Гермиона, — произносит Легранд по-английски с тем самым безупречным акцентом, который она слышала на деловых встречах. Высокий, холеный, красивый и богатый. С тёмной пышной шевелюрой и тонкими чертами лица. Зелёные глаза сейчас смотрят с пренебрежением, в то время как в прошлые их встречи этого выражения в них не было. Он часто переходил на её родной язык в приватных беседах, создавая иллюзию доверия и близости, в то время как с остальными клиентами Грейнджер всегда придерживается строгого французского этикета. — Рад видеть тебя в здравом уме. По правде сказать, я искренне сомневался, что после нескольких дней столь плотного воздействия дементора ты сохранишь способность ясно мыслить. Мои люди иногда бывают… излишне усердны. — Ублюдок, — Гермиона дёргается вперёд, едва не вскрикивая, когда цепи снова звякают, впиваясь в израненные запястья. — Что тебе нужно?! Зачем всё это, Луи? — Не переживай, chère, — губы мужчины растягиваются в вежливой, почти светской улыбке, которая не затрагивает его глаз. — Лично от тебя мне уже ничего не нужно. Ты лишь… необходимый катализатор. — Малфой… — выдыхает она, и осознание ужаса ситуации накрывает её ледяной волной. — Тебе нужен Драко. Лира лишь приманка, чтобы выманить его сюда? — Ты действительно очень умна, — Легранд разочарованно цокает языком, качая головой. Его взгляд мгновенно меняется, утрачивая остатки напускного дружелюбия. Теперь на неё смотрел хищник, загнавший жертву в угол и не скрывающий своего превосходства. — Но тебе не стоит так волноваться. Скоро всё закончится. Для всех вас. И ты мне в этом поможешь. Твоё интересное изобретение пришлось как нельзя кстати. Закончится. Слово звучит как сухой щелчок взведённого курка. Гермиона понимает: если Луи Легранд показался ей на глаза, если он снял маску, привёл её в чувство и заговорил напрямую, значит, её участь уже решена. Он не собирается оставлять Грейнджер в живых. Она — свидетель, она — слабое звено в его большой игре против Малфоя, и теперь, когда партия входит в финальную стадию, её фигуру просто собираются убрать с доски. А слова про её изобретения, заставляют сердце болезненно сжаться. Дышать сложно от осознания масштаба приближающейся катастрофы. Однако… Она помнит Малфоя. Слишком хорошо помнит. И знает о его успехах в бизнесе. О том, что он сделал для собственной репутации за эти годы. И именно это не даёт Гермионе сдаться до конца. — Он уничтожит тебя, Луи, — тихо, но с пугающей уверенностью произносит она, глядя ему прямо в глаза. — Ты не знаешь, на что способны Малфои, когда кто-то угрожает их семье. Он будет мстить, если ты тронешь Лиру. Легранд лишь смеётся. Холодно и коротко. И, резко развернувшись, зашагал прочь, оставляя Гермиону в темноте наедине с лязгом цепей и осознанием того, что время стремительно утекает. У Драко нет права на ошибку. Как нет его и у неё.