Только втроем

***

Хенджин наблюдает за ними и чувствует себя потерянным и словно бы отрезанным от них. Джисон смеется и низко тихо шепчет что-то на английском, и Феликс сначала всегда дергается, будто каждый раз удивлен слышать родной язык не от Чана, а потом расплывается в улыбке, прислушивается и склоняет голову ближе, чтобы в самое ухо что-то прошептать в ответ. Они часто говорят друг с другом на английском. Как правило, Джисон просто вставляет в свою обычную речь фразы на другом языке, но с какого-то момента Хенджин заметил, что они все чаще стали так разговаривать. А еще он видел, как эти двое сидели в самолете, тесно прижавшись, держали в руках разговорник и что-то обсуждали. Хенджин уверен, что Джисон специально купил печатный вариант, чтобы они с Феликсом перелистывали страницы, касались пальцами и наклонялись ближе, вглядываясь в слова. Со стороны кажется, будто Джисон просто попросил Феликса помочь ему подтянуть язык, а Феликс просто добродушно согласился. Хенджин знает, что это нихрена не так. Они флиртуют. Это их способ заигрывать друг с другом, переходя на английский. Голос Джисона становится еще ниже, и в нем появляются томные нотки, а Феликс смеется, облизывается и стреляет глазами чаще, чем обычно. Хенджин видит эту разницу. Потому что, например, с Сынмином Феликс действительно учит язык и действительно ему помогает. Они тоже довольно часто говорят на родном для Феликса языке, но сухо, медленно, Сынмин выглядит вдумчиво и переспрашивает через слово, а Феликс пространно ему объясняет. Сынмин рандомно спрашивает новые ему слова во время репетиций или съемок клипа, кивает, запоминает и теряет к Феликсу интерес. Джисон же говорит бегло и подходит ближе. Он вторгается в личное пространство Феликса, и Хенджин не понимает, почему кроме него всем остальным плевать и почему они ничего не замечают. Хенджин предпочитает не думать, по какой именно причине замечает он сам. Это его вина. Или, точнее, его выбор. Уходить от ответа, отнекиваться от разговора, не позволять себя касаться. Хенджин думал, что это правильно, что это единственный способ сохранить свой рассудок и не позволить себе, да и Феликсу упасть в пучину этого. Они так молоды, они на пике популярности, а их уже на полном серьезе все подозревают в этой порицаемой связи. Феликс считал, что раз все все равно все видят, то какая уж теперь разница. Хенджин считал, что они должны выйти из этого целыми. Любовь, которую он не смел перед Феликсом отрицать. Отношения, в которые он отказался вступать. Феликс, который терял краски день за днем и угасал. Свет, который, казалось, истончался и в самом Хенджине день за днем. А теперь, спустя столько времени, он смотрит на улыбающихся Феликса и Джисона, он видит, как Джисон касается пальцами подбородка Феликса, заставляя того вытянуть шею, а сам смотрит на его губы и тяжело дышит. Посреди гримерки. На глазах у всех. И небо не падает. Ни на кого, кроме как на голову Хенджина.

***

*четыре месяца назад* Чан что-то рассказывает ему, но Хенджин слушает вполуха. Они вместе поехали из компании домой, и Чан не замолкал ни на секунду. Он все говорил, говорил и говорил — о новом концепте, и десяти тысячах идей, об аранжировках, каждые пять секунд вспоминал какие-то обрывки каких-то треков, которые они начали записывать и бросили. Хенджин устал, но не пререкался и просто шел молча. Чан входил в активную фазу, мучался бессонницей и его приходилось увозить из студии. Сегодня в роли его перевозчика выступал Хенджин, потому что Чанбин уехал к семье, а Джисон даже и не появлялся в студии. Хенджин открывает дверь своим ключом и прямо с порога слышит какой-то странный шум. Сосредоточиться он не может, потому что Чан продолжает задавать вопросы и дергает его за рукав, требуя ответов. Стоны. Хенджин отчетливо слышит стоны, а Чан продолжает нудеть про тона и сэмплы. — Что это? — спрашивает Хенджин, все же перебивая его, и Чан удивленно замирает и тоже таращится в сторону источника шума. Хриплые и низкие стоны, приглушенные, негромкие и набирающие обороты. — А мы предупреждали, что вернемся сейчас? — хмурясь, спрашивает Чан. — Кого? — Хенджин не знает, чему он больше удивлен, тому, что в их квартире кто-то явно дрочит, а может и трахается, или тому, что Чан считает это вполне нормальным и даже собирался вежливо предупредить о своем возвращении. — Ну если кто-то решил уединиться и снять напряжение, — тянет Чан, и Хенджин понимает, что тот все-таки ставит на дрочку, но он-то отчетливо слышит два голоса. Хенджин сбрасывает обувь и быстро идет по коридору в сторону шума. — Стой! — громко шипит ему вслед Чан, но запутывается в кроссовках, а Хенджин наконец доходит до приоткрытой двери комнаты Джисона. Он замирает, видя разворачивающуюся перед ним картину, и шумно судорожно вдыхает. Они даже не позаботились прикрыть дверь. Феликс трахает Джисона сзади, они оба голые, и Джисон стоит на коленях, и хрипло, теперь уже очень громко стонет, а Феликс вбивается в него быстро и чуть ли не рычит. — Lix! Oh my God, I want more! Хенджин закусывает губу до крови и смотрит, как Феликс улыбается открытой довольной улыбкой, что-то шепчет, низко наклонившись к Хану, а потом выпрямляется и начинает двигаться еще более размашисто, так, что звуки шлепков разносятся теперь по всей квартире. Джисон хмурится и стонет, а Феликс смотрит только на него, и Хенджину видно, как он опускает глаза, оттягивает чужую ягодицу и разглядывает, как входит в чужое тело. Чан наконец догоняет Хенджина, создает шум, и эта парочка в конце концов замечает пришедших и осознает, что у них были свидетели. На лице Феликса удивление и шок, а на лице Джисона кривая усмешка. Хенджин прикрывает глаза и начинает считать до десяти. Ему не следует впадать в панику и так реагировать — наверняка они спят не первый раз, по ним это было видно и раньше. А еще Хенджин сам оттолкнул Феликса. Их любовь была такой сильной, что Хенджин испугался, а теперь смотрит на то, как Феликсу хорошо с другим. — Ну вы вообще страх потеряли! — орет на них Чан и шарахает дверью комнаты, отрезая Хенджина от двух пар горящих похотью глаз, — вы хоть бы закрылись, а еще лучше — нашли бы место поуместнее! Хенджин плетется в свою комнату и сразу валится на постель. Никаких тебе скандалов и выяснений отношений, никаких разговоров с большими боссами — Чан просто сказал не попадаться ему на глаза. И все. А так, получается, ебитесь сколько хотите? Хенджин чувствует, как по вискам стекают редкие слезы. Комната Джисона через стену, и он все еще слышит скрип кровати и стоны Джисона. Он готов поспорить, что тот специально не затыкается и старается вести себя громче. Чтобы Хенджин знал, что он потерял. Чтобы Хенджин помнил, что Феликс больше не принадлежит ему. Хан победил в честной борьбе — а Хенджин проиграл собственному идиотизму. Но теперь уже поздно махать кулаками, теперь уже Хенджин видел член Феликса внутри другого человека, видел чужую страсть, обращенную больше не к нему, и, что самое страшное, Хенджин и до сегодняшнего дня видел их вместе и мог точно сказать, что между ними есть что-то большое. Вряд ли они просто трахаются по выходным и вечерам, а потом разбредаются в разные стороны. Между ними есть чувства, Хан Джисон выгрыз себе дорогу сквозь любовь Феликса к Хенджину, заразил Феликса и вырастил, выпестовал в нем любовь к самому себе. Хенджин всхлипывает, сжимаясь от боли, а Джисон кончает за стенкой с протяжным гортанным стоном. Он звучит красиво, как и хрипящий Феликс, который спустя пару минут высоко вскрикивает. У Хенджина нет на них права, поэтому он утирает слезы, встает и, пошатываясь, находит наушники, чтобы отгородиться от этого мира и больше ничего не слышать. Не слышать, как громко и откровенно звучит чужое счастье.

***

Джисон громко хохочет в подтрибунном помещении, уже успев выступить и разглядывая танец Минхо. Хенджин смотрит на него с неудовольствием и слегка подрагивает. Хан обнял его, облапал и заглянул в глаза примерно раз десять. И это только первая часть концерта. И это только сегодня. Выносить его с каждым днем становится все труднее, даже несмотря на то, что они разъехались по разным квартирам. Иногда Хенджину кажется, что это решение принял лично Чан после того, как увидел секс-представление в исполнении близнецов-саншайнов. Хенджина передергивает каждый раз, когда он слышит это милое прозвище. Знали бы все, кто так говорит, видели бы, чем эти саншайны занимаются, прикусили бы язык. Тем не менее, количество совместно проводимого времени снизилось, а количество Хана в жизни Хенджина только увеличилось. Почему-то теперь записью его партий руководит только он, на репетициях Хан не отлипает, и эти концерты… Хенджин мог от него отойти, мог стоять в кабинке звукозаписи с мордой кирпичом, мог даже наорать и оттолкнуть, но он не мог сделать того же на концертах. За это он от див1 по шапке получит гарантированно, и его будет ждать долгий, тяжелый и обстоятельный разговор, от которого Хенджин сломается, расплачется и выдаст, как на духу, как он живет последние пару лет. И как сильно последние лет семь любит Феликса и как сильно он проебался. А еще Феликс… милый. Они гуляли вместе за последние месяцы примерно раз двадцать, теперь они три раза в неделю бегают по утрам, и Феликс замученный, затюканный, и несчастный, будто оттаял и теперь не боится подходить близко, касаться пальцами, улыбаться и обнимать. Хенджину не нравится мысль, что все дело в волшебном заде Хан Джисона, но другого объяснения у него нет. Он не знает, когда эти двое начали, но лучше себя Феликс стал чувствовать задолго до того, как Хенджин спалил их трахающимися. И от того, что у Джисона с Феликсом все хорошо, хочется взвыть, потому что теперь, зная, что Чану плевать, что стафф то ли не замечает, то ли замечает, но усиленно закрывает глаза, — зная все это, Хенджин тихо ненавидит себя и завидует Джисону. А еще сам ищет встреч с Феликсом. Теперь они много говорят. Вспоминают прошлое, обходят стороной острые темы, иногда замолкают и отводят глаза, но все же. Хенджин не знает, как его жизнь могла превратиться в такую третьесортную драму, но все бы ничего, если бы не Джисон, сжимающий руки на его заднице прямо сейчас. — Прекрати! — шипит Хенджин, отскакивая в сторону. — Какой классный материал, — ухмыляется Джисон, — такой мягкий и так хорошо твой зад через него прощупывается. Ты что, без белья? Или опять в стрингах? Хенджин рычит и отходит в сторону. Хан переключает свое внимание на Сынмина, появившийся откуда-то Феликс громко фыркает, разглядывая этих двоих, а Сынмин как-то странно подскакивает и уж слишком грозно машет им кулаком и шипит, чтобы Хан не вздумал приближаться к нему. Это странно, ведь эти трое всегда были близки, и уж облапывания от Джисона Сынмин терпел смиренно и особенно никогда не злился. А с Феликсом вообще живет в одной квартире и гарантированно хотя бы раз в неделю работает для него подушкой-антистрессом. А теперь это. Хенджину бы обдумать это, но ему самому нужно на сцену через три минуты, а его трясет и он не уверен, что сможет нормально танцевать. Впрочем, его паника оказывается излишней, потому что подскочивший адреналин только добавил танцам нерва, и стафф хвалит его, говоря, что он справился просто потрясающе. Они выходят вместе на сцену, и Хан обнимает его лезет в лицо и поет свою партию совсем близко, ярко улыбаясь. Хенджин хочет заорать и столкнуть Джисона со сцены, но вместо этого… Прижимается сам и позволяет себя трогать. Джисон восторженно таращится и гладит его по голове, а его голос становится томным, и стэй вопят так, что даже через ушные мониторы режет слух. Это видео разлетится по сети, как пить дать. Но Хенджин малодушно льнет ближе, сдаваясь чужим объятиям. В конце концов, Хан ведь до этого наверняка прижимался к Феликсу, так что у Хенджина сейчас получается такое вот непрямое объятие с его потерянной любовью. Хенджин устал бегать, а чья-то ласка, хоть и наверняка издевательская, ощущается приятно. Во время второго перерыва Феликс уходит переодеваться, а Сынмин уворачивается от новых прикосновений Хана и вприпрыжку идет за Чанбином, чтобы мешать тому готовиться к своему выступлению. Хенджин собирается выдохнуть и привести мысли в порядок, как его хватает Джисон и тянет за собой в подтрибунное помещение. Он ведет его за руку коридорами, пока не находит какую-то подсобку и не заталкивает его туда. Хенджин понятия не имеет, почему идет следом, не сопротивляясь и не спрашивая. Мысль, что Хан начнет его раздевать прямо здесь, вертится в черепушке, но Хенджин в таком странном состоянии заторможенности, что просто ждет, что будет дальше. — Не думал, что ты так легко уйдешь со мной, — тянет Джисон, касаясь пальцами сначала щеки, а потом и губ Хенджина, отчего тот вздрагивает и наконец приходит в себя. — Что ты творишь? И сейчас, и на сцене? — шипит он, сжимая кулаки. Джисон смеется и обходит Хенджина по кругу, все еще касаясь то его лопаток, то груди. — Не могу понять, ты против или просто выделываешься, чтобы не казалось, что ты на все сразу согласен. Хенджин знает, что не может его ударить. Он знает, что не может его ударить прямо сейчас, но вот после концерта и официальной части с благодарностями и съемками, когда их отпустят и посадят в машины… тогда Хенджин сможет задушить этого идиота и, глядишь, Чан не успеет их разнять. — У меня есть предложение, — вдруг совершенно серьезно говорит Джисон. Он вмиг меняется, его голос из скрипучего и издевательского становится низким и глубоким, и Хенджин вздрагивает. Странно, что именно Джисона с Феликсом он чаще всего и путает. Почему никто не обращает внимание на то, что, когда Джисон не выделывается, он басит точно так же, как и Феликс? Может быть, дело в том, что он постоянно выделывается? — Что ты имеешь в виду? — Хенджин хмурится и не спешит сразу его послать. Им, конечно, движет шкурный интерес, ведь сейчас именно Джисон как никогда близок к Феликсу. И каких бы гадостей он сейчас не наговорил, Хенджин готов все выслушать, и, возможно, в будущем использовать против него. — Ты можешь получить Феликса. Если я получу тебя. Все просто. — И как ты себе это представляешь? Хенджин не спешит орать и посылать его нахрен. Во-первых, потому что Джисон абсолютно серьезен и сосредоточен, каким бывает только когда пишет и продюссирует песни, а значит, этот разговор он сам воспринимает очень серьезно, а во-вторых… любое упоминание Ликса и возможность получить хоть что-то связанное с ним заставляет Хенджина жадно слушать, открыв рот. Мысль о том, что пару лет назад ему все то же самое на блюдечке предлагал Феликс лично, и никого третьего это предложение не подразумевало, ранит до слез, но Хенджин отметает ее, сосредоточившись на Хане. — Подрочи мне, — как ни в чем не бывало выдает тот. — Что, блять? — орет Хенджин. Нет, этот безумец точно издевается. — Не ори, Хенджин, — шипит на него Джисон и подходит ближе, — давай соображай усиленнее. Ты любишь Ликса, можешь даже не начинать мне врать, что нет. Он тебя тоже любит к моему прискорбию, так что давай без драмы и воплей. Ты ласкаешь меня, я делаю так, что Феликс дает волю своим желаниям и ты получаешь его. Все честно, никто не в обиде. Даже если кто-то и идет ради этого на жертвы, то они явно небольшие в сравнении с полученным в будущем удовольствием. Хенджин щелкает зубами. Он все-таки может ударить Хана прямо сейчас. Если сломает нос или выбьет зубы, то стафф его конечно убьет за это. Но ведь не сразу, и концерт продолжится, но уже без Хана. Маленькое, но удовольствие. А Джисон смотрит серьезно и тяжело дышит. Его глаза кажутся огромными сейчас, а челюсть сжата так, будто бы он переживает больше самого Хенджина. Хан плохой актер, буквально дерьмовый, так что в каких бы грехах Хенджин его не подозревал, но он с неудовольствием думает, что прямо сейчас Джисон чертовски серьезно настроен. Он абсолютно точно не шутит и не издевается. — Ну окей, давай сюда член, — слова срываются с губ быстрее, чем Хенджин успевает их обдумать и одобрить. Он делает шаг вперед, кривится и протягивает руку к чужой промежности. Но Джисон резво отпрыгивает назад. Улыбается, но в глазах тьма и кажущаяся Хенджину жажда. Откуда ей там взяться, если Феликса рядом нет? — Нет, дружочек, подрочи мне с желанием. Приди ко мне, раздень меня, касайся так, чтобы я понял, что ты делаешь это, если не с вожделением, то хотя бы с искренним стремлением. Ради Ликса. И тогда я поговорю с ним, и ты его получишь. — Он на это не согласится никогда в жизни, — разум наконец включается и поднимает голову. Хенджин в шоке от того, что сначала уже потянул руку к чужому члену и только потом подумал, что это гарантированно никакого Ликса ему не вернет. — На тебя или на секс втроем? Хенджин подвисает. — Ликс никогда не стал бы трахаться с кем-то еще, если у него уже кто-то есть, — Хенджин верит в это как в нерушимую истину. Феликс никогда не был способен на измену или коварство. Он честный, он из тех, кто сразу идет и признается, что влюбился в другого, даже если этот другой и не в курсе его существования. Ликс из тех, для кого изменой является даже мимолетная симпатия к другому человеку. Он не способен делить постель сразу с двумя, потому что это означало бы предательство сразу обоих. Верно же? — Правда? — тем временем ухмыляется Джисон и возвращается к своему привычному зубоскальству, — ммм, а как же так тогда получилось, что мы с ним зажали Сынмина и заставили кончить между нами? Представляешь, он реально скулил! — Заткнись, я в это не верю! — Хочешь, спроси у Сынмина. Он, конечно, сказал, что головы нам пооткусывает, если мы еще раз руки распустим, но по лицу было видно — остался доволен. Хенджин судорожно глотает ртом воздух. Сынмин буквально полчаса назад шипел на Джисона и махал кулаком им обоим, и Феликсу, и Джисону. Полчаса назад Хенджин удивлялся, с чего бы он себя так вел. Сейчас он абсолютно не верит в россказни Джисона, но если сопоставить факты… — Нахрена вы это сделали? — в ужасе шепчет он. — Потому что хотели? Потому что могли? Потому что Сынмин охуенный, и он живет с Ликсом, и ходит дома полуголый, и я буквально вижу, как Ликс на Сынмо слюной капает? Ему, видимо, нравятся длинноногие бывшие спортсмены. Хотя возможно, между нами он представлял в тот момент вовсе не Сынмина. Я вот, например, представлял тебя. Это невозможно. Совершенно абсолютно невозможно. Никогда. — Лжешь, ты лжешь мне и хочешь, чтобы я поверил в твои россказни, чтобы потом высмеять. Возможно, перед всеми. Возможно, перед Ликсом — показать, какой я жалкий и доверчивый и на что способен ради иллюзорной надежды, что на меня обратят внимание. Хенджин захлебывается своей злостью, но больше — отчаянием, потому что понимает, что так и есть — сейчас он готов на все. — Не говори ерунды, — жестко обрывает его Джисон, — и не превращай меня в злодея. Я не собираюсь тебя обманывать. Да, я все еще не способен гарантировать тебе стопроцентный успех, но тут уж извини, это ты виноват, что оттолкнул Ликса, так что то, что он может упереться рогом и ни в какую не сдвинется с места — это на твоей совести будет. Но в остальном, я даю слово, что сделаю все, что в моих силах, если ты выполнишь свою часть сделки. С душой. — Зачем? — Хенджину кажется, что у него просто нет сил. Он верит настрою Джисона, отчаянно не хочет, но верит, что тот серьезен. — Потому что мы сможем быть счастливыми только втроем. — Иди нахуй! — орет Хенджин, его рык отскакивает от стен и разлетается эхом, он разворачивается, и выметается из этой комнатушки, шарахая дверью, так что сыпется пыль. Он не намерен это выслушивать, не собирается это терпеть и абсолютно точно не будет в этом участвовать.

***