Легенда доставки

Су Бон не плавал в морях собственных фантазий. Он ясно знал и помнил, что рискнул перетащить девчонку под номером 222 через скакалку только чтобы поиграть на жилках нестабильных эмоций 333. И у него это прекрасно получилось. Перекошенная морда ютубера надолго останется в его памяти. Это было глупо, но ради такого представления, Танос сделал бы это еще раз. Может, даже носил бы Чжун Хи на руках от игры к игре, и это вовсе не потому что она – последняя выжившая женщина в этом аду. Мать учила женщин уважать. И, может, если бы не свисающий крест на его шее, да и в целом образ жизни, Танос мог бы быть отличным джентельменом. Только не сложилось. Да и по делом. Его все устраивало. Только чего-то знакомой мелкой хромоты было не видно. Танос оглядел вычищенное помещение, подмечая, что морды выживших дикарей в костюмах были излишне довольными. Танос щурится. И вдруг понимает — нет не только этой мелкой хромоты. Нет и перекошенной рожи 333. Он медленно выпрямляется, словно бы не придаёт значения. Но взгляд уже выискивает. Где-то же должен быть. Не мог просто испариться. Ловит взгляд того безумного деда под номером 456 – он кидает встревоженные взгляды в сторону туалетов и пазл в голове Су Бона складывается, наконец, в четкую картинку. Ноги несут его в ту сторону прежде чем он успевает подумать. В цветастой комнате пахло кровью, драмой и ребенком. Полустёртые цветочки на плитке казались издевкой — как будто кто-то решил, что на фоне детского рисунка проще задыхаться от страха. Всё было именно так, как он и думал. Хрупкое тело 222 — прижато к стене. Руки обнимают ребёнка. Плечи дрожат, но взгляд цепкий. Живой. Хоть и замылен пеленой слез. А перед ней — 333. Он орёт, срывает голос, как бешеный пёс, у которого отняли кость. Как будто Чжун Хи – кусок мяса, на который решил позариться другой. Но Мен Ги не голодный. Глаза его налиты кровью. Слюна на губах. Танос замирает в дверях. Щурится. Становится больно почти физически. Не от вида – от звуков. — Да у тебя реально нет яиц, man, — выдыхает он громко, с ленцой, с презрением. Голос — как удар по металлу. Мен Ги оборачивается рывком. И на секунду кажется, что воздух сам затаил дыхание. Замер. Его глаза горят дикостью и Танос присвистывает – будто тряпку красную быку кидает, потому что номер 333 в ту же секунду переключается на него. — Заткнись! — срывает глотку. — Ты думаешь, что героем стал, сука? Танос усмехается, медленно заходя в комнату, как будто эта сцена — спектакль, а он – главный актёр, которого так долго ждали. — Не, man. Я просто не кричу на своих женщин с младенцами. — Ты клоун, а она — шлюха с прицепом. — Она мать. А ты — бестолковая цифра. Он ждал — зубами, костями, пульсом в шее. Хотел, чтобы Мен Ги полез. Чтобы всё кончилось в крови и глухих звуках ударов. Но нет. Тот только сплюнул, провёл по ним взглядом, как по отбросам, и ушёл. Зацепил плечом, хлопнул дверью так, будто ставил точку в пьесе. В комнате осталась только тишина. Давящая, как тяжёлое одеяло. Потом — выдох. Рваный. Сломанный. — Are you okay? — спросил он. И сам не узнал свой голос. Она долго молчала. Смотрела на цветастую плитку, будто что-то на ней пыталась разглядеть. Потом — медленно, очень медленно — подняла глаза. — Спасаешь. Опять. Он усмехнулся, устало. Но в своей манере. — Я ж говорил. У меня яйца есть. И только теперь Танос замечает детали — как всегда, позже, чем надо. Грудь Чжун Хи прикрыта ладонью, рубашка сбилась, бретель бюстгальтера чёрной полоской режет плечо. Ребёнок жмётся к ней, как будто чувствует всё. Локоть — защита, бедная, но упорная. Она держится. Не рыдает. Просто цепко, молча держится. И это... делает её красивой. "Уважай женщин", — звучит, как эхо. Мама всегда так говорила. Он быстро отводит взгляд, руки — вверх, в защитном жесте, как будто она навела на него пистолет. — О, sorry, baby, — поворачивается спиной. — Я не сразу понял. Он уже почти у двери, когда слышит: — Стой. Тихо. Еле слышно. Словно она сама не верит, что сказала это. — Не хочешь… спасти меня ещё раз? Пауза. Длинная. В ней бьётся всё: дрожащая просьба, уставшая ирония, укол надежды. Танос давит смешок. Ждет. — Бог ведь любит троицу. Он замирает. Не оборачивается сразу. Не смеется. Просто стоит. И впервые за долгое время — не знает, что сказать. — Oka-ay, girl, — пропел он, так и не повернувшись. — Танос к вашим услугам. Она хмыкает, почти смеётся — коротко, в нос, больше от усталости, чем от шутки. Сжимает ребёнка чуть крепче, потом опускает взгляд на ногу. Начинает кровить. Сбоку — ощущение липкости. Новые черные брюки испорчены. Малышка в руках начинает капризничать. — Мне нужно умыться и… помыть ее. Танос оборачивается, наконец. Смотрит на неё — не на грудь, не на кровь, не на слёзы, а на лицо. И что-то в его взгляде меняется, как будто впервые за долгое время он видит не цифру на форме, а человека. — Окей, командир, — говорит, подходя ближе. — Ведите нас к умывальнику. — Серьёзно? — Могу спеть марш, если хочешь. Или может рэп? Она мотает головой, прячет полуусталую улыбку, будто снова хочет выдохнуть, но на этот раз — не от боли. Чжун Хи на выдохе вытягивает руки, передав ребенка в чужие руки. Номер 222 доверила свое дитя наркоману и это, пожалуй, было выше всяких «спасибо». Он берёт малышку, как берут бомбу — осторожно, с внутренней тряской. Она крошечная, тёплая, пахнет потом, молоком, страхом и кровью. И всё равно — Танос будто держит в руках что-то невесомое и важное, как будто может сжать пальцы — и сломать. Чжун Хи откидывается на стену, выдыхая. Нога подкашивается, губы стискиваются в тонкую линию. Но она молчит. Как будто в ней уже не осталось ни крика, ни права на него. — Let’s go, марш, марш, марш, — бурчит Танос себе под нос, укачивая ребёнка, — из ада и прямо в пузырьки и салфетки. Ты ж хотела спасения? Ща будет ванна с видом на жопу цивилизации. Она усмехается, снова — не в голос, только уголком рта. И тут же тихо шепчет: — Я только умоюсь. И, стиснув зубы, Чжун Хи оттолкнулась от стены. Умываясь, она посматривала через зеркало на Таноса – тот держал ее ребенка неловко, заинтересованно взглядывался в единственный не открытый участок – маленькое тельце, и невесомо крутил пальцами кольцо на руке. Девушка умылась. Застегнула рубашку. Завязала грязные сальные волосы резинкой, подозвала к себе мужчину и забрала дитя. Малышка тихо поскуливает — не от голода, не от боли. От холода, от мира, который слишком громкий. Она закутана в две кофты: одна — с номером 222, вторая — чужая, чуть больше, с нашивкой 456. Чжун Хи с особой осторожностью кладет ее на небольшое пространство между раковинами и начинает развязывать узлы импровизированой пеленки. — Слушай… оторви кусочек, — говорит вдруг, протягивая кофту Ки Хуна. — Лоскут нужен. Тут… не помыть. Он кидает взгляд на раковину. Холодная вода капает из ржавого крана. Танос криво усмехается, кидая взгляд на капающий кран. — Ща, выбью у ведущего душ, полотенце и пачку памперсов. Может, акушерку? У тебя там ничего не порвалось? Чжун Хи была б рада расмеяться, если б боль была хотя бы немного терпимой. Кинув на Таноса испепеляющий взгляд, она закатывает глаза, явно не планируя отвечать на столь нетактичные вопросы. — Порви, — повторяет она, уже тише. Потом – понимает, как это звучит, красснет совсем немного: — Лоскут порви уже, а. Су Бон смеется, но забирает кофту из ее рук. Без раздумий. Край ткани расползается под пальцами, превращаясь в бесполезную тряпку. Намачивает лоскут под ледяной водой, выжимает, молча передаёт. Чжух Хи сжимает его в руках, надеясь хоть немного прогреть холодную ткань. Начинает протирать маленькое тельце. От личика до самых пят. Движения точные, как у хирурга — будто лишнее прикосновение может разрезать нежную кожу. Она не комментирует отсутствие памперса. И не из стыда. Просто — нет смысла. Танос смотрит. Молча. А потом, почесав затылок, вдруг хмурится: — Listen… давай я… оторву ещё. Типа, как… — Он делает неопределённый жест руками. — Diaper в полевых условиях. Ну, чтоб под неё подложить, прежде чем в пиджак. Она удивлённо смотрит, будто впервые видит его как-то иначе. Потом кивает. Он рвёт ещё одну широкую полосу ткани, складывает в несколько слоёв, передаёт. Чжун Хи подкладывает тряпицу под малышку, потом заворачивает её в тёмный пиджак. Жмет к груди. Танос смотрит на неё. Потом — на Чжун Хи. — What's her name? — Пока никак, — отвечает она, не глядя. — Я не хочу давать ей имя здесь. Он смотрит на малышку, на её тихое, уставшее лицо, на кулачки, прижимающиеся к щекам. Долго молчит, будто пытается подобрать что-то подходящее. — Cool, тогда я назову, — он склоняется чуть ближе. — You, baby, будешь Пиксель. Чжун Хи фыркает, чуть улыбается — первый настоящий свет за долгое время. — Пиксель? Серьёзно? — Чжун Хи смотрит на него с легким скепсисом, уголки губ приподняты в полуулыбке. — Yes, baby, — Танос кивает, прищурившись, будто доказывает что-то непоколебимое. — Мини. Он щёлкает пальцами, показывая маленький размер, а потом довольный разворачивается к выходу. — Пошли уже, или будем тут стоять, чтоб твой недотраханный придурок подумал, что у нас тут вечеринка? — игриво шевелит бровями и подмигивает. Чжун Хи качает головой и фыркает. — Ты больной. Танос останавливается, поднимает руку, словно собирается ударить себя по лбу. — Ауч! Это ты мне доверила your kid. Кто тут ещё больной? Чжун Хи думает, что, возможно, наркоманам иногда можно доверить не только свою жизнь. Уже в зале, сидя за столом с неожиданно роскошным ужином, она ловит ушами диалог: — Йо, Нам Су, я стал nanny. — Нам Гю. — Достал, shut up, дебил, ты думаешь я совсем stupid и не могу запомнить простое name? Ты просто смешно бесишься. Она улыбается уголком губ, не поворачиваясь. И думает: ну nanny так nanny.