Новичок

***

Следующий день встретил его резким солнцем и тяжёлой башкой. Тупой звон будильника он просто раздавил кулаком. Виктор вытер лицо холодной водой, посмотрел в мутное зеркало. Под глазами синева, на шее синяк — чей-то локоть или пьяный захват. Школа ждала, пришлось взять свои силы в руки и вставать. Виктор выдохнул, натянул куртку и вышел в утро, где сырой воздух резал лёгкие сильнее, чем сигаретный дым.

***

Школа встретила его привычным запахом дешёвого моющего и пыльных курток в раздевалке. Виктор стоял у шкафчика, грыз ноготь большого пальца и слушал, как где-то хохочет кто-то из учителей. Сумка тянула плечо, будто там не тетрадки, а кирпичи. Он не собирался с ними якшаться. Игорь, Мопс, Серый, Шнырь — эти лица, эти ржущие пасти. Хотел пройти мимо, но стоило только ступить за угол — и вот они уже там: у стены, с перекошенными спинами, с дымком из окна, с хриплой «эй, Вить, иди сюда». Виктор выдохнул сквозь зубы. «Не хочу.» Но ноги сами свернули. Плечом ткнулся в холодную стену, встал рядом, слушал их пустую болтовню. Мопс рассказывал, как спёр что-то в «Пятёрочке», Шнырь жаловался, что ботинки протекают. Игорь что-то шутил про училку по биологии. Все ржали. Виктор смотрел мимо них. — Ну чё, Вить, как башка? — ляпнул Серый, протягивая жвачку. — Норм, — буркнул Виктор, не беря. — Чё серьёзный-то? — щербатый Игорь хлопнул его по плечу. — Не высыпался? Виктор только пожал плечами и отвернул голову в коридора. Звонок ударил, как удар в висок. Виктор соскользнул от стены, забрал сумку и молча пошёл к классу. Сзади слышался топот этих четверых. Витя остоновился на своём этаже и посмотрел на ребят, чуть приподняв бровь. — Ребят, а вам разве не на другой урок? — Так у нас на том же этаже, а чо не так оо, прогоняешь? — фыркнув с усмешкой спросил Серый. — Да нет. Просто выглядело как будто вы приследуете меня.‐ не успев выдохнуть, как он получил ладонью по своему плечу от Мопса. — хаха! Чувак не зазнавайся! — Смеясь, парни прошои мимо него и ушли в свой класс, который находился в конце коридора второго этажа. В коридоре пахло мокрым линолеумом и сквозняком. Осень цеплялась за стены — где-то открыли окна, чтобы выветрить духоту, и сырой прохладный воздух бился о подоконники. Виктор на секунду остановился у окна. На дворе дворник подметал мокрые листья — коричневые, рваные, липкие. Лопатой сгребал их в кучку под чахлым клёном. Листья липли к лезвию, расползались обратно по асфальту, ветер снова их разбрасывал. Дворник хмуро пинал их сапогом, как будто злился на осень, на мокрую землю, на этот двор. Виктор посмотрел на эти листья и на пару секунд подумал, что было бы неплохо быть одним из них — упасть, сгнить и провалиться в землю. Но это быстро ушло. Он выдохнул через зубы, будто выплёвывая гнилую мысль, и снова потащил ноги к классу. Внутри всё то же: шум голосов, скрип стульев. Он плюхнулся за парту. Спина прилипла к холодному дереву. Воздух пах мылом и мокрыми куртками, кто-то открыл окно настежь, и по классу гулял сырой сквозняк, шевелил штору. Виктор стянул капюшон, провёл ладонью по лицу и снова уловил этот блёклый силуэт впереди — знакомый затылок. Костя. Сухо хрустнул костяшками пальцев и пробормотал одними губами: — Хуйня всё это.

***

Виктор сидел, глядя в одну точку на выщербленном крае парты. Веки наливались тяжестью, мысли расплывались, как мокрые чернила на промокашке. Шум класса превращался в глухой гул, где слова теряли смысл. Он сдвинул локти, скрестил руки на столешнице и медленно опустил голову на них. Тепло ладоней упёрлось в лоб. Так — лучше. Спрятаться в своём углу, даже если этот угол — просто собственные плечи. Где-то сбоку кто-то хохотнул. Кто-то постучал ручкой по батарее. Сквозняк щекотал волосы на затылке. Виктор слышал всё, но не слушал. А впереди — сквозь щель между локтем и рукавом худи — он всё ещё видел этот силуэт. Костя. Тот сидел, будто не замечал его. Но потом что-то кольнуло — может, взгляд, может, короткий хриплый выдох Виктора. Костя медленно обернулся, глядя на свалившегося спать хулигана. Злился ли он? Конечно. Злился так, что внутри всё пульсировало. Но злость не умела жить долго, если под ней тощая усталость и дыра в груди. Костя тихо чиркнул ручкой по бумаге. Выдрал из тетради маленький листок. Написал криво, по-детски: «На, возьми.» Потом пару секунд смотрел на эти два слова — будто сомневался, стоит ли. Но тяжело выдохнул — и всё равно вытянул руку, неловко пододвинул бумажку к чужому локтю. Сквозняк прижал уголок к парте. Листочек чуть дрогнул — и остался там, как маленький тихий якорь между ними. Виктор не шевельнулся. Может, не заметил. Может, заметил — но не поднял голову. Костя вернулся к своим каракулям в тетрадке, но взгляд всё равно то и дело цеплялся за этот мокрый затылок, за чужую руку, за этот вздымающийся медленно плечевой бугор под старой худи. Тяжело было злиться, когда кто-то спит, уткнувшись лбом в собственные руки — как чужой выброшенный котёнок, грязный и злой, но всё равно живой. Первый звонок прогремел, как выстрел. Виктор вздрогнул, глухо чертыхнулся и поднял голову. Глаза резанул свет из окна. Он моргнул, смахивая сонную пелену, и вдруг увидел рядом с рукой не только этот смятый листочек, но и ещё кое-что. Две таблетки — простые белые, без упаковки, как бывает в аптечке у медички. И маленькая конфета — дешевая карамелька в полосатой обёртке. Лежали аккуратно, будто их положили с какой-то странной заботой. Виктор посмотрел на записку: «На, возьми.» Уголок бумажки цеплялся за крошку ластика. Он дотронулся пальцем до таблетки, перевернул её, потом коснулся конфетки. На секунду что-то сдавило в груди — странное, чужое. Словно это кто-то стучал в запертую комнату внутри него. Он бросил взгляд вперёд — но Кости на месте не было. Только открытая тетрадь осталась лежать на парте, чуть съехав набок. Виктор подался вперёд, склонился над ней. Листы были заляпаны чернилами и размашистыми запятыми. Слева — записи: обрывки фраз, формулы по физике, полустёртая домашка. Рядом кто-то неровно приписал что-то карандашом — «достать учебник», «переделать задачу». Но взгляд Виктора зацепился не за это. На полях кто-то вырисовывал что-то. Чужие каракули: Маленький череп с пустыми глазами. Изломанная рука, обмотанная лентой. Мелкие звёзды, сбившиеся в угол, как крошки хлеба. И, почти стертая буква «В», вписанное в контур криво нарисованного сердечка. Виктор провёл пальцем по краю страницы. Лист шуршал под ногтем — хрупкий, как тонкий лёд. Он опустил взгляд на конфету. Потом — снова на пустое место впереди. Где-то сзади класс уже наполнялся голосами — ребята возвращались после перемены. Он прищурился. «В?» — мозг лениво щёлкнул, но тут же поскользнулся. Виктор наклонился ближе, дотронулся ногтем до угла этой буквы. Клякса чернил расплылась так, что ровная палка слилась с изгибом. «Б?» — Похоже ведь. Он хмыкнул и тихо усмехнулся в пустоту класса: — Б… Чё за «Б»? Блядь? Боря? Бараш? — Он сам себе фыркнул под нос, устало трогая букву ещё раз. «Кто ж тебе сказал, что я возьму?» — мелькнуло у него в голове, но он всё равно сунул конфету в карман. А таблетки покрутил в пальцах и не решился выкинуть. Просто засунул в рот и проглотил. И только потом — где-то в ленивом углу сознания — проскользнуло догадкой: А может, это всё-таки В?.. Но Виктор отмахнулся. Слишком сонный, слишком похрен. Подумал он и тяжело закрыл глаза ещё на пару секунд, чувствуя, как звонок снова зовёт класс обратно в этот серый день. Виктор оставил тетрадь как было и сел на своё место. Он ещё сидел так, полуоткинувшись на спинку, полусонный, будто снова провалился в дрёму. Голова лёгким грузом опустилась на скрещённые руки, дыхание стало ровным, как у того, кто очень не хочет ни с кем говорить. Дверь скрипнула — и почти сразу услышался тихий топот кроссовок по линолеуму. Виктор через полуслипшиеся ресницы глянул на доску, потом боковым зрением — на проход между партами. Костя вернулся. Парень шёл медленно, чуть сутулясь, с одним ремнём сумки, небрежно зацепленным за плечо. Сел на своё место — не глядя на Виктора, а вроде бы и глядя. Виктор чуть глубже уткнулся лбом в локти, делая вид, что уже вырубился снова. Но ресницы чуть дрогнули — любопытство всё равно цеплялось. Он видел уголком глаза, как Костя проводит пальцами по своей тетради — проверяет, на месте ли всё. Потом этот странный пацан поднял взгляд. Их глаза не встретились напрямую — Виктор слишком грамотно прятался под рукавом. Но он успел заметить: у Кости на губах мелькнула короткая, худая улыбка. Не добрая и не злая — просто… будто он что-то понял и для себя отметил. Виктор замер. Улыбка этого странного парня будто вползла под кожу и осела где-то между рёбер. Он ещё плотнее притворился спящим. Пусть думает, что он ничего не видел. Пусть думает, что Виктору всё равно. Но внутри что-то странно стучало, а тело как будто окутало теплом.

***

После урока Виктор первым поднялся. Он стащил капюшон на голову, медленно закинул рюкзак на плечо — хрустнула молния на старой куртке. Взглядом зацепил пустое место, где сидел Костя. Тот выскользнул из класса ещё до звонка — как призрак сквозь стены. Виктор фыркнул под нос, хрустнул шеей и пошёл в коридор. Он брёл мимо раздевалки, потом свернул к лестнице. И тут, за углом, где тянуло сыростью и старой штукатуркой, Виктор увидел знакомые рожи. Эти — те самые пацаны из ночной подворотни, новые «дружки» — сгрудились вокруг кого-то одного. Костя стоял у стены, спина в холодной, потрескавшейся штукатурке. Пацаны прижимали его к ней так, что деваться было некуда — но он, кажется, и не собирался. Под ногами валялась чья-то пустая пачка от сигарет, кто-то из них ногой пнул её ближе к Косте, мол, «подними». Костя хмыкнул — поднял взгляд, прищурился, глядя прямо в глаза этому длинному, что жевал жвачку так, будто кости грызёт. — Ты чё вылупился? — зыркнул тот, подступая ближе. Костя тихо, почти ласково сказал: — Я думаю, где у тебя лицо, а где жопа. Запутался. — Ты чё, блядь? — коротышка рявкнул, шагнул, кулак дёрнулся. — Ты кого клоуном назвал, пёс? Костя фыркнул, носом хмыкнул, глаза лениво скользнули по ним всем. — Клоун — это ты, — выдохнул он так спокойно, что у того аж скулы свело. — У тебя, братан, рот воняет хуже, чем у моего мусорного ведра. — Слышь ты!.. — тот схватил Костю за воротник, дёрнул. Костя даже не сопротивлялся — подбородок чуть поднял, губы растянулись в тонкую насмешку. — Что, ударишь? — тихо бросил он ему прямо в лицо. — Мама потом по щекам твоим будет плакать? Тот, что стоял сбоку, прыснул смехом, но тут же спохватился, стал серьёзным. — Ты за слова-то, урод, следи! — бросил длинный, плюнул под ноги Кости. — Чё такой смелый стал, а? На пару зубов просишься? — Угу, — Костя вдруг наклонил голову, ухмыльнулся совсем звериным. — Только не промахнись. А то вдруг себя по башке стукнешь — и весь твой мозг вытечет. Школьникам травма — это грустно. Виктор смотрел на Костю, зажатого между стеной и чьими-то локтями, и в памяти вдруг чётко всплыло то первое столкновение. Ни класс, ни парту он вспомнил первым — а именно тот миг: узкий проём между лестницей и коридором. Костя тогда врезался в него плечом, как будто сам подставился. Смотрел снизу вверх — глаза усталые, тёмные, волосы слипшиеся, на лбу прядь торчит нелепо. И всё равно взгляд был какой-то… цепкий. Не извиняющийся — скорее, оценивающий. Тогда Виктор подумал: «Сдуну его как пыль, если встанет поперёк.» А сейчас смотрел и видел, что ошибся. Это не пыль — дерзкий, нахалный, но смелый тигрёнок. Кто-то другой на месте Кости сейчас бы молчал, кивал, бормотал «извините» — а этот только ещё злее смотрит и язык свой острый ещё глубже под ребра пихает этим шавкам. Виктор даже почувствовал что-то вроде… странного удовольствия. Горького, тёплого под кожей. «Чёрт тебя побери, ты ж дохлый. Чего ты тут строишь из себя?» — хотел он мысленно кинуть ему. Но вместо этого думал: «Храбрый. Или дурак. Или всё сразу…» Он дёрнул подбородком, будто хотел вытряхнуть это всё из головы: «Тьфу ты, ну и бред, Виктор, хрен ли ты вообще об этом думаешь?» Он сам не понял, когда шагнул ближе. Ноги шли за него. Руки в карманах, спина ровная — только внутри гул стоял. Он встал так, что их трое шарахнулись чуть в стороны. Смотрел на длинного и коротко бросил: — Он со мной. Не трогайте. Костя сперва даже не двинулся. Смотрел на Виктора снизу вверх, с этим своим вечным прищуром, будто сквозь линзу злобного насмешника. Губы у него дрогнули, уголок рта дёрнулся вверх — но не в улыбке благодарности, а скорее в кривой, колючей ухмылке, в которой читалось: «Серьёзно? Ты-то тут на хрена?» Глаза у него блеснули быстро — непонятным чем-то, в чём смешались злость и что-то почти детское: как будто он хотел укусить за руку, что его только что вытащила из пасти собак. — Ну ты, — хмыкнул Костя, дернув подбородком в сторону Виктора и медленно оттолкнувшись от стены плечом. — Я бы и сам справился. — Голос у него был тихий, с хрипотцой. Он обвел взглядом хулиганов, которые уже начали переглядываться и пятиться. — Ну правда, клоуны ж. Те переглянулись, что-то буркнули под нос, кто-то шипнул «Ну тебя нахрен, Вить», и один за другим растаяли за углом коридора. Виктор лишь молча проводил их взглядом, чуть дёрнул плечом — мол, всё, валите. Когда коридор опустел, Костя остался стоять напротив него. Вдохнул, будто что-то хотел сказать едкое — но лишь тяжело выдохнул, отводя взгляд куда-то в бок. На скулах прыгали жилки, пальцы дёрнулись, как будто хотелось закурить — но не сигареты, а нервы. Он будто бы собрался ещё что-то огрызнуть — но выдохнул и вдруг коротко бросил, тихо, почти беззвучно, так, чтобы никто не услышал: — …Спасибо, — и снова посмотрел ему прямо в глаза, будто проверяя, заметил ли Виктор это слово или нет. А потом криво ухмыльнулся, будто спохватился, что проговорился, и фыркнул: — Не обольщайся, ладно? Развернулся, шагнул вдоль стены — быстрый, чуть сутулый, будто боялся, что ещё обернётся и передумает быть таким «благодарным». А Виктор остался стоять. Смотрел ему в спину и думал, почему чертовски тепло расползается под рёбрами от этого дурацкого «спасибо».